ДВЕ РЕЧИ ЛУНАЧАРСКОГО О Л. ТОЛСТОМ

(Публикация и примечания А. И. Шифмана)

Публикуемые ниже речи Луначарского относятся к 1928 г., когда в стране отмечалось столетие со дня рождения Л. Толстого. Луначарский был инициатором юбилейных торжеств и возглавлял Юбилейный комитет, включавший видных деятелей советской культуры.

Следует напомнить, что мысль о проведении толстовского юбилея была тогда встречена далеко не единодушно. В литературоведении еще были сильны вульгарно–социологические суждения, опиравшиеся на плехановскую трактовку Толстого как «большого барина», наследие которого мы должны принимать «от сих до сих». Раздавались даже голоса некоторых видных публицистов, считавших чествование Толстого «реакционным делом».1 С не менее ошибочных позиций «ниспровергали» Толстого (каждая группа по–своему) футуристы–лефовцы и пролеткультовцы. В этих условиях Луначарскому было нелегко отстоять ленинскую точку зрения на наследие великого писателя.

Защите толстовского наследия от вульгаризаторских наскоков, разъяснению его огромного значения для настоящего и будущего советской культуры Луначарский посвятил ряд статей — «К предстоящему чествованию Толстого», «К юбилею Л. Н. Толстого», «О значении юбилея Льва Толстого», «Ленин о Толстом», «Л. Н. Толстой», «Толстой и современность» и др. Отстаивая ленинскую точку зрения на толстовское наследие, Луначарский так формулировал наше отношение к великому писателю: 

«Мы будем чествовать в Толстом одного из величайших художников нашей литературы. Мы будем чествовать в нем человека глубокой совести, сделавшей его голос одним из честнейших голосов, когда–либо звучавших на свете. Мы будем чествовать в нем смелого революционера, который мощно потрясал колонны, поддерживающие государственный порядок общества и церкви современных правящих классов… Но это не значит, чтобы мы на основе пошловатого положения: „О мертвых только хорошее" — или на основе принципа выдержанности юбилейно торжественного настроения забыли бы сказать народу об отрицательных сторонах <учения> Толстого… Типичное толстовство в Толстом мы будем осуждать и на его юбилее».2

Этой четкой позиции Луначарский следовал и в своих устных выступлениях, посвященных юбилею писателя.

12 сентября 1928 г., вслед за торжествами в Москве, в Ясной Поляне происходило торжественное открытие новой школы, построенной в память великого писателя. Из Москвы сюда прибыла многолюдная делегация, в которую входили члены Юбилейного комитета во главе с Луначарским — писатели, литературоведы, художники, педагоги, журналисты, родные и близкие Толстого. Вместе с делегацией советских деятелей культуры в Ясную Поляну прибыли и иностранные гости, среди которых были Стефан Цвейг, Бернгард Келлерман, проф. Дана (США), проф. Ло Гатто (Италия), известный чешский педагог Карел Велеминский, испанский общественный деятель Альварес дель Вайо и многие другие.

Открытие в эти дни новой яснополянской школы имело особый смысл. Как известно, в 60–х годах прошлого века Лев Николаевич устроил в своем доме школу для крестьянских детей, — ей впоследствии суждено было войти в историю русской и мировой педагогики. В позднейшие годы Толстой не раз возвращался к педагогическим занятиям, создав знаменитую «Азбуку», «Новую Азбуку», «Русские книги для чтения» и многочисленные рассказы для детей. Даже на закате жизни, в 1909 г. Толстой обучал крестьянских ребят, превратив в своеобразный школьный класс одну из комнат в своем доме. Увидеть в деревне Ясная Поляна настоящую просторную школу, свободную от пут казенной опеки, — школу, в которой учеба сочеталась бы с полезным сельскохозяйственным трудом, было заветной мечтой писателя.

Эту мечту и осуществила Советская власть, построив среди приземистых крестьянских изб Ясной Поляны большую, просторную, двухэтажную, озаренную электрическим светом школу на 500 учеников с интернатом на сорок мест.

Луначарский, который был инициатором и душою всех юбилейных начинаний, положил немало сил на постройку школы, а также на создание в Ясной Поляне больницы, амбулатории, детских ясель, библиотеки и других социально–бытовых и культурно–просветительных учреждений, составивших вместе с музеем–усадьбой большой культурный комплекс в память великого писателя. Всю эту работу нарком просвещения проводил в условиях, когда за рубежом не утихала злобная брань и клевета на Советскую власть, якобы проявляющую недостаточное внимание к наследию Толстого.

Вот почему Луначарский в своей речи на торжественном открытии яснополянской школы счел нужным перед лицом всего мира опровергнуть эту клевету, подчеркнуть щедрую заботу нашей партии и государства о великом наследии Толстого.

Старая деревенская школа, существовавшая в двадцатых годах в Ясной Поляне, имела некоторые специфические особенности. По настоянию близких Толстого и с согласия местных органов народного образования в ней не изучалось военное дело и не проводилась активная атеистическая пропаганда. Об этом напомнила в своей речи при открытии новой школы хранительница музея–усадьбы, дочь писателя — А. Л. Толстая. Луначарский в своей речи разъяснил отношение Советской власти и Коммунистической партии к религиозно–нравственному учению Толстого, в том числе к его пацифизму. Советские люди, сказал он, не разделяют этого учения, придерживаются идей научного коммунизма. Вместе с тем мы столь глубоко убеждены в силе наших принципов, что не считаем большим ущербом для себя существование одной школы, где временно не будет военных занятий и активной антирелигиозной пропаганды. Сама жизнь, сила наших идей приведут питомцев школы к восприятию нового, коммунистического мировоззрения.

Так оно и случилось. Вскоре после открытия школы по просьбе учащихся, единодушно поддержанной педагогами, ее программы были приведены в полное соответствие с существующими школьными программами. Яснополянская школа стала — и сейчас является — одной из лучших в стране.

Одновременно с открытием школы, в тот же день, в Ясной Поляне был торжественно открыт памятник Толстому — первый памятник писателю в СССР. Монументальная статуя Толстого (в полный рост) работы известного скульптора Б. Д. Королева, была установлена не на территории музея–усадьбы или деревни (это противоречило бы завещанию писателя), а внутри школы, в специальной нише на парадной лестнице. Вторая речь Луначарского была посвящена этому знаменательному событию. В отличие от первой речи, где Луначарский, отвечая А. Л. Толстой, был вынужден подчеркнуть то, что нас разделяет с учением Толстого, он во второй речи сделал акцент на том, что нас «глубоко объединяет с великаном совести, каким является Толстой».

Речь Луначарского на открытии школы публикуется впервые по тексту, хранящемуся в Отделе рукописей Гос. Музея Л. Н. Толстого. Речь при открытии памятника была напечатана в существовавшем тогда журнале «Искусство в школе» (1928, № 8—9), но затем прочно забыта. Она не вошла в собрание сочинений Луначарского, не учтена в посвященных ему библиографических трудах. Мы воспроизводим ее по тексту, хранящемуся в Отделе рукописей Гос. Музея Л. Н. Толстого.


1 См.: Ольминский М. Наше отношение к Толстому. — Огонек, 1928, № 4.

2 Луначарский А. В. К предстоящему чествованию Л. Н. Толстого. В кн.: Луначарский А. В. Собр. соч., т. 1. М., 1963, с. 315, 316.


РЕЧЬ ЛУНАЧАРСКОГО 12 СЕНТЯБРЯ 1928 г. НА ТОРЖЕСТВЕННОМ ОТКРЫТИИ ЯСНОПОЛЯНСКОЙ ШКОЛЫ

ЛУНАЧАРСКИЙ В ЯСНОПОЛЯНСКОЙ ШКОЛЕ В ДНИ ПРАЗДНОВАНИЯ СТОЛЕТИЯ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ТОЛСТОГО. Справа от Луначарского — П. Н. Сакулин, слева (2–й) — В. Д. Бонч–Бруевич. Фотография. Ясная Поляна, сентябрь 1928 г. Центральный архив кино–фото–фонодокументов, г. Красногорск
Альбом: Неизданные материалы

Товарищи и граждане, я уверен, что выражу не только настроение Юбилейного комитета по случаю столетия со дня рождения Толстого, когда скажу, что мы душевно рады в этот торжественный день встретиться здесь, в школе, вновь созданной, которая послужит одним из лучших памятников бессмертия того великого человека, память которого мы сейчас чествуем.

Мы составили сейчас президиум для руководства этим небольшим торжеством, которое послужит актом официального открытия школы.

Мы знаем, что за границей враждебные нам органы печати, враждебно к нам настроенные лица и группы, старались, параллельно со всякой другой клеветой, которая против нас распространяется, развернуть враждебную нам пропаганду на почве якобы нашей нетерпимости и нашего неуважения к памяти человека и учителя, которого чтут очень многие передовые люди всех стран.

Мы сами читали статьи, в которых говорилось, будто от Ясной Поляны не осталось камня на камне, будто все наследие Толстого, которое на самом деле хранится в Музее, разграблено и уничтожено, будто мы всячески преследуем сочинения Толстого. С крайним недоверием отнеслись к решению правительства издать, наконец, действительно полное и исчерпывающее собрание сочинений Толстого, которое должно полностью отразить личность и творчество Льва Толстого.1

Факты должны говорить сами за себя. Наши иностранные гости, которые приехали сюда, увидят, что делается в Ясной Поляне, увидят, как хранится память о Толстом в здешнем яснополянском музее. Они смогут в самом скором времени читать один за другим тома государственного издания, отличающиеся самой тщательной полнотой.

Я бы сказал, что те слова, которые сейчас произнесла Ал. Львовна,2 крепко верящая в заветы своего отца и стоящая на страже того, чтобы память его ни в коем случае не была скомпрометирована, должны были бы еще раз подчеркнуть ту крайнюю деликатность, с которой Советское правительство относится к Толстому и его ученикам.

Мы не стоим на той точке зрения, на которой стоял Толстой в обоих этих кардинальных вопросах. Мы считали бы преступлением со своей стороны проповедь разоружения в такое время, когда страна пролетариата, борющаяся за торжество человечности на земле, окружена миллионами врагов и когда она, если бы мы не были вооружены для защиты, была бы без сомнения этими врагами растерзана.

И несмотря на то, что мы в своих школах самым резким образом проповедуем ненависть к войне, что мы в нашей дипломатической работе решительным образом требуем полного разоружения всех держав, вместе с тем, так как пока оружие является единственной гарантией нашего существования и дальнейшего торжества той правды, которой мы служим, мы действительно с ранних лет приучаем детей к мысли, что им нельзя выпустить проклятое оружие из рук, потому что они тогда падут жертвой вооруженной реакции.

Несмотря на то что мы так относимся к этому делу, мы не только в отношении к выдающимся сторонникам Льва Николаевича, но и ко всем тем религиозно–мыслящим людям, которые, исходя из своих воззрений, отказываются брать оружие в руки, относимся с такой же деликатностью. Наш закон освобождает от воинской повинности, от несения части военных обязанностей тех граждан нашего Союза, которые в силу соответственного строя своей совести считают это для себя неприемлемым.3

Второй вопрос — вопрос религиозный. Всегда большим союзником для нас является Толстой в нашей борьбе со всякими суевериями и со всем тем церковным строем, который являлся одной из опор существовавшей неправды и способствовал ее украшению и примирению с ней масс. Нам и сейчас в нашей борьбе против церковщины часто приходится черпать именно те блестящие стрелы, которые находятся в колчане Толстого. Но мы расходимся с Толстым в его окончательных выводах, в его глубоко религиозных воззрениях. Мы — атеисты, — он верил в бога, как в духа, как в правду, как в любовь, которая, по его мнению, лежит в основе всего мира и самого существования человеческого сознания.

Мы расходимся с ним в этом отношении, но в нашей стране царит полная веротерпимость. Мы никому не препятствуем верить так, как подсказывает его сознание, и, по крайней мере в нашей стране, в России, никогда не имела места такая терпимость ко всем религиозным воззрениям, как та, которую установила советская власть.

Другое дело, что оружием убеждения мы стараемся, конечно, пользуясь при этом всем авторитетом, который приобрел пролетариат в результате революции, бороться со всякими проявлениями религии, даже самыми утонченными, даже самыми очищенными, считая, что энергия, творческая энергия человека, стоящего здесь, на земле, и создающего здесь свое счастье, крепнет, когда он перестает надеяться на какую бы то ни было потустороннюю силу.

Но если мы в отношении ко всем религиозным убеждениям проявляем величайшую терпимость и никогда ни в малейшей степени не пользуемся каким бы то ни было административным насилием в борьбе с религией, считая это недопустимым и даже практически вредным, то тем более легко мы пошли на уступки, чтобы в данном месте, посвященном имени Толстого, не требовать никакой активной антирелигиозной пропаганды.

Мы глубоко убеждены в огромной силе наших принципов и нашего дела и не считаем поэтому большим ущербом для себя, если будет существовать школа, тщательно ограждающая себя от борьбы за атеизм. Вся жизнь нашей страны ведет в определенную сторону. Мы верим, что ученики, окончившие эту школу, встретясь с жизнью и с нашей могучей коммунистической пропагандой, изменят эти свои убеждения.

Я скажу еще несколько слов о нашем отношении к Толстому, когда мы будем у подножия того изображения его, которое мы сейчас откроем.

Позвольте мне ограничиться тем, что я сейчас сказал, и позвольте еще раз просить наших гостей — и граждан нашего Союза и приехавших из–за границы — про эту заботливость, про эту широту наших воззрений, про эту нашу терпимость рассказать, чтобы способствовать исчезновению со света той великой лжи, которой мы чувствуем себя еще до сих пор окруженными. (Аплодисменты).

РЕЧЬ ЛУНАЧАРСКОГО НА ТОРЖЕСТВЕННОМ ОТКРЫТИИ ПАМЯТНИКА Л. Н. ТОЛСТОМУ

ЛУНАЧАРСКИЙ НА ОТКРЫТИИ ПАМЯТНИКА Л. Н. ТОЛСТОМУ В ЯСНОПОЛЯНСКОЙ ШКОЛЕ В ДНИ ПРАЗДНОВАНИЯ СТОЛЕТИЯ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ПИСАТЕЛЯ. Фотография. Ясная Поляна, 12 сентября 1928 г. Памятник работы Б. Д. Королева Центральный архив кино–фото–фонодокументов, г. Красногорск
Альбом: Неизданные материалы

Товарищи и граждане, в дни, которые посвящены чествованию одного из величайших писателей и мыслителей мира, представители Советского правительства и Коммунистической партии во всех своих высказываниях, печатных и устных, подчеркивали в достаточной мере, что некоторые черты учения Л. Н. Толстого расходятся радикально с учением Коммунистической партии, с принципами, положенными в основу нашего строительства, и я не хочу больше этого здесь повторять.

Я хочу подчеркнуть здесь, у подножия этой статуи, то, что нас глубоко объединяет с великаном совести, каким являлся Толстой.

Если принять во внимание, что Толстой принадлежал к правящему дворянскому классу, к богатым людям, что ему, кроме того, дано было судьбой огромное художественное дарование, которое могло его превратить в многомиллионера и сделать его гордой личностью, готовой свысока смотреть на каждого, кто менее даровит, — тогда станет ясно, какую гигантскую силу совести должен был иметь этот человек, чтобы уйти от всякой человеческой гордыни и провозгласить с неслыханной силой принцип равенства и любви между людьми.

Конечно, мы знаем, что покинуть лагерь дворянства ему помогло то обстоятельство, что наступавший капитализм не только нес новые дикие формы угнетения мелкого люда, но бил также и по дворянству. Однако целый ряд других дворян вследствие этого только ожесточились, превратились в зубров, ненавидя всякий прогресс, и технический и моральный, превратились в закостенелых кащеев, которые хотели обеспечить за собой свое паразитарное состояние и бессмертие и быть тем мертвым, которое держит живых.

Надо было быть тем гением совести, каким был Толстой, чтобы проделать этот исключительный путь. Он не останавливался ни на каких полустанках, и в этом смысле был великим революционером. Он не сдавался на обещания немного улучшить или немного подлатать, приукрасить то здание неправды, которое воздвигалось на его глазах и которое имело за собой тысячелетнее прошлое, — он требовал в буквальном смысле всего. Он хотел полного равенства, он хотел торжества труда на земле, он хотел действительного братства, которое разрушило бы все границы между отдельными государствами, которое уничтожило бы всякую разницу классов, так чтобы на земле были только люди–братья и над ними единая человеческая правда.

Для этого нужно было произвести гигантские разрушения, и Толстой фактически звал к этим разрушениям — к разрушению государства, которого, по его мнению, быть не должно, к отказу от узкого патриотизма, к разрушению церкви, которая сделалась утверждением господства правящего класса, к разрушению семьи в той форме, в которой она имеется в буржуазном обществе, к разрушению частной собственности.

В этом смысле проповедь Толстого была поистине разрушительной. Когда ложная цивилизация старалась спрятаться за достижения науки или искусства, он не останавливался перед тем, чтобы разбивать и их: — правда, равенство, любовь выше всего, и там, где этого начала нет, — никакие завоевания науки, никакие прелести искусства не подкупят меня и не заставят меня перед ними преклониться.

Разрушительная сила, метод разрушения, который приветствовал и который хотел провести Толстой, он полагал в слове и личном примере. На наш взгляд, он очень сильно преувеличивал значение этого оружия. Мы не думаем, что путем слова и примера, без всякой борьбы с насильниками, можно было бы что–нибудь сделать. Предоставим времени, которое в значительной степени уже сейчас разрешило этот спор, разрешить его окончательно. Но когда мы спрашиваем себя, к каким идеалам были направлены чувства Толстого, то мы сейчас же ощущаем глубокую родственность и глубокую близость Толстого.

И вот, несмотря на то многое, что нас разделяет, несмотря на все наши оговорки, мы с гордостью чувствуем себя гораздо более близкими к этому великому человеку, чем очень многие дряблые люди, любовь которых не двигает их ни на какие подвиги, ни на какую борьбу, и которые устами говорят: «Толстой наш великий учитель», но которые в гораздо меньшей степени всей кровью своего сердца, всей энергией своей жизни способствуют наступлению той истины и той любви, для которых жил и которые проповедовал Толстой.

Против одной и той же неправды, к одной и той же цели, пока разными путями — вот формула, объединяющая нас с Толстым. Поэтому с уважением, с гордостью, что среди нас жил такой человек, мы сейчас и открываем этот памятник.

Мы знаем, что Толстому не были дороги памятники, которые стоят на площадях и возвышаются в тоге, в сюртуке или в блузе — все равно — между проезжающими автомобилями и прохожими. Правительство, с другой стороны, получило некоторые упрекающие нас письма, основанные на недоразумении: почему сотни тысяч рублей идут на юбилей Толстого, когда в стране столько нужды? Нам легко было ответить на это: все эти небольшие, в конце концов, деньги (если сравнить со значительностью этого чествования), которые правительством были ассигнованы, действительно вернулись к народу в самой лучшей форме — в форме больницы, школы, которые созданы здесь, в форме музеев, которые являются культурными очагами.

Все решительно использовано полностью на благо народа, как это одобрил бы сам Лев Николаевич, если бы он жил. И я думаю, что он не рассердился бы на нас за то, что здесь, в этой школе, мы откроем изображающую его статую.

У тех из нас, которые вчера смогли осмотреть выставку в Музее изящных искусств в Москве,4 где подобрана вся иконография, все изображения Льва Толстого, не могло не вырасти в душе убеждение, что самая наружность Льва Николаевича теснейшим образом связана и великолепно передает его крестьянскую общественную человечность, простоту и величие таящихся в нем духовных сил.

Я надеюсь, что эти основные черты, которые запечатлены в лучших изображениях Толстого, в достаточной мере уловлены художником Королевым, автором той статуи, которую мы сейчас перед вами откроем.

Пусть, как печать, которую прикладывают к каким–нибудь важным документам, наружность Толстого запечатлевает дело его жизни, и пусть, как одна из таких печатей, здесь, в месте могучего влияния толстовского гения, будет выситься эта статуя. (Аплодисменты).


ПРИМЕЧАНИЯ

1 Имеется в виду начатое в 1928 г. Полное (юбилейное) собрание сочинений Л. Н. Толстого в 90 томах. Завершено в 1958 г.

2 А. Л. Толстая в своей речи сказала: 

«Советское правительство чрезвычайно чутко относится к памяти Льва Николаевича и, благодаря этой чуткости, в яснополянской школе не проводится военизация — конечно, всем вам понятно, почему. Лев Николаевич был противников всякого убийства, всякого насилия, войн и т. д.

Затем второй вопрос. Хотя Л. Н. был противником православной веры и боролся всячески с церковностью, со всем тем, что она налагала на истинную веру, — он верил в бога. И поэтому у нас в школе не проводилась — и думаю и в дальнейшем не будет проводиться — пропаганда безбожия» 

(Отдел рукописей Гос. Музея Л. Н. Толстого).

3 Речь идет о декрете Советского правительства от 1923 г., согласно которому отдельные лица освобождались по религиозным мотивам от несения строевой службы с заменой ее службой в вспомогательных воинских частях (санитарных, строительных и т. п.). Декрет отменен в 1930 г.

4 В музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина была в юбилейные дни открыта Всесоюзная выставка на тему «Лев Толстой в изобразительном искусстве».

Comments