Луначарский постоянно был под огнем стихотворной критики

«В белом венчике из роз Луначарский наркомпрос»

Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933) многое сделал для развития отечественной культуры и просвещения, но его нетипичная для большевистского чиновника старорежимная фигура наркома сразу начала вызывать иронию, а подчас и насмешки. Поводов для этого было сколько угодно.

Культурный революционер?

В Луначарском сочеталось несочетаемое: с одной стороны — восторженное преклонение перед культурой и искусством, с другой — убеждения «пролетарского революционера». Он очень любил, используя свой высокий административный пост, многословные выступления перед публикой и в то же время заметно отличался от других членов Советского правительства широтой художественного кругозора, относительной мягкостью характера, а также близостью к интеллигенции: писатели, художники и артисты знали его (многие — лично) лучше, чем других вождей. Черты личности и образа Луначарского как будто провоцировали поэтов самого разного толка на создание юмористических произведений, посвященных наркому.

Попал под Маяковского

Вынесенной в заглавие рифмой, по воспоминаниям Л. Ю. Брик, Маяковский любил завершать чтение поэмы Блока «Двенадцать»¹. Впрочем, А. В. Луначарский сделался адресатом разнообразных эпиграмм задолго до того, как за него взялся «лучший и талантливейший поэт». Целый ряд стихов, в которых высмеивался руководитель ведомства просвещения, появился в печати еще в конце 1917 г. Так, писатель и поэт А. М. Ремизов в стихотворении «Бабинькин кочет (Комиссару просветительному)», опубликованном 29 ноября в эсеровской «Новой простой газете» под псевдонимом «Скоморох Терентий», сравнил наркома с кочетом, то есть петухом (это слово имеет еще одно значение, не менее обидное для политика,— флюгер в виде петушка²).

Завелась на Руси такая птичка,
да язык у него очень потешен,
больно уж ладно подвешен:
говорит, не умолкая,
и ни в чем не унывая.

«Птичка» (Луначарский) «без толку тарахтит», вызывая тем самым уважение и трепет полуобразованной массы («Чем меньше понимают, / тем больше его уважают»).

Стихотворение кончалось крамольным по тем временам призывом:

А не пора ли ему, братцы, дергача задавать!³

О влиянии лунных чар

Если Ремизов подчеркивал в своих «скоморошьих лясах» пустозвонство многословного наркома, то авторов, писавших о сценическом искусстве, волновал в декабре 1917 г. конфликт Луначарского с главноуполномоченным по государственным театрам Ф. Д. Батюшковым. Последний отказывался признавать власть большевиков, невзирая на угрозы отставки и ареста. К Рождеству 1917 г. в «Обозрении театров» были помещены сочувственные пожелания главе театрального ведомства, а их автор обыгрывал фамилию советского министра:

Ужели ваш голос в театре угас?
О, тяжкой судьбины удары!
Скажите, не вредно ль влияют на вас
Лунные чары?⁴.

В другом театральном журнале его издатель Л. Г. Мунштейн, перечисляя в начале 1918 г. деятелей культуры, пошедших на сотрудничество с большевиками, не забыл и про Анатолия Васильевича:

О Луначарском знал давно я,
Что он — Второе чадо Ноя…⁵

Второе чадо — это, конечно, Хам. При этом вряд ли речь шла о бытовом хамстве (Луначарский все же был известен личной культурностью); скорее, подразумевался «грядущий» (уже нагрянувший) Хам, символический образ «гунна», попирающего цивилизацию.

«Чтоб всюду ставился балет!»

В 1918 г. нарком просвещения неоднократно ездил из Петрограда в Москву и обратно, выступая на собраниях педагогов, писателей и артистов. После одной из таких речей руководитель Малого театра актер А. И. Сумбатов-Южин получил письмо от одного из почитателей своего таланта, скрывшегося за инициалами В. А. П. «Позвольте посвятить Вам приводимые ниже стихи, написанные мною под свежим впечатлением сегодняшней газетной заметки о трагикомическом, на мой взгляд, выступлении г. Луначарского на собрании труппы Государственных театров»,— обращался к Южину аноним, возмущенный «теми взглядами и принципами, которые насильственно навязывает свободному театру новоявленный комиссар Народного просвещения(!)»:

Собрав актеров рать
И служащих (включая трубочистов)
Народный Комиссар стал речь держать
И поучать артистов:
«Признав Совета власть,
Служить отныне вы должны народу!
Не дай вам Бог в ошибку впасть,
Ему поставив не в угоду
Спектакли опер или драм —
До них народу дела нет!
На днях я свой декрет издам,
Чтоб всюду ставился балет!..⁶

Луначарский — «голос барский»

По мере укрепления Советской власти прямая политическая сатира на одного из ее видных представителей стала небезопасной. Но быт Наркомпроса, особенности личности и стиля руководства Луначарского оставались предметом поэтической критики. В шуточных стихах, написанных Н. Н. Качаловым (знаменитым химиком и мужем актрисы Е. И. Тиме) 9 февраля 1921 г., есть строки, посвященные Луначарскому, «спасавшему» театры в 1917 г. от разрухи. Нарком выглядит тут оторванным от почвы человеком, впрочем, при необходимости способным и к окрику:

…Подрались актеры-детки
И разносят мать на щепки.
«Не позволю! Руки прочь!
Я один могу помочь!»
Закричал здесь Луначарский,
Выдав вдруг свой голос барский.
«Я учился за границей
Между Лондоном и Ниццей,
Но быт русского народа
Знаю я уже с полгода⁷.

«Родился предисловием вперед»

Луначарский не только руководил образованием и культурой; он постоянно выступал в печати, и с оригинальными сочинениями, и как автор предисловий к чужим трудам. В этом качестве его «запечатлел» пародист А. Г. Архангельский:

О нем не повторю чужих острот.
Пускай моя звучит свежо и ново:
Родился предисловием вперед
И произнес вступительное слово⁸.

* * *

За деятельностью часто посещавшего Европу Луначарского следили и эмигранты. Новость о его приезде в Берлин на постановку своей драмы «Освобожденный Дон-Кихот» вдохновила одного из авторов парижской «Иллюстрированной России» на ироническое стихотворение «Наркомпрос и балерина». По его сюжету Айседора Дункан обращалась к Луначарскому:

Вы причинили, Анатоль,
Весьма мучительную боль
Своей советской балерине,
Но вам, сидящему в Берлине,
Терзаться прошлым не дано
И, натурально, все равно,
Что на душе скребутся кошки
У пролетарской босоножки,
Удел которой мужику
Тут, под надзором Г. П. У.
Давать уроки ритма духа.

Дункан просила помочь ей выехать из СССР, на что следовал решительный ответ Луначарского, уверявшего танцовщицу, что «удрать от нас вам не дано», а «для строптивых дам у нас» есть чрезвычайка, которая научит ее танцкласс

В сознаньи массы пролетарской
Будить божественный восторг.
Пишите мне через Внешторг.
Ваш
Анатолий Луначарский⁹.

Дуэль в стихах с Демьяном Бедным

Целая стихотворная дуэль развернулась в 1920-х гг. между Луначарским и знаменитым пролетарским поэтом Демьяном Бедным. В начале 1921 г. Бедный в одном из своих произведений («Славословие»), пародирующем рождественские стихи, намекнул на бездеятельность наркома, передавая разговор двух «злобных буржуев», желающих расстрелять весь Совнарком, но не Луначарского («Он же ничего не сделал… таково!»)¹⁰.

В ноябре того же года Бедный изобразил Луначарского представляющим публике квартет из реквизированных у богачей скрипок Страдивари; в то время, как автор стиха задумывается о предложении американцев обменять уникальные скрипки на сотню паровозов, «Анатоль Васильич сиял восторгом поэтическим»¹¹.

Луначарский ответил стихами, в которых опровергал информацию Бедного («Сто паровозов? Гм! Нет, сто газетных уток!..»)¹². Бедный тут же нанес контрудар, посоветовав «нашему Шекспиру» не вступать с ним в поэтическую дуэль («Ужель и на мои ты посягаешь лавры?»)¹³.

В конце 1922 г. последовали новые нападки Бедного на ведомство Луначарского (стихотворение «Подайте»):

Наш Наркомпрос «народный» разве?
Иль он им будет? Но пока
Все гуще смрад в народной язве,
А просвещенья нить — тонка¹⁴.

Эти стихи заставили наркома опубликовать басню «Демьян и просвещение»:

Постой, Демьян. Зачем советы?
Иди к нам лучше в Финотдел.
Не знаю, толсты ль станут сметы,
Но ты б, наверно, похудел…¹⁵

В 1927 г., когда в Малом театре поставили очередную пьесу Луначарского, «Бархат и лохмотья» (переделку «Свадьбы Адриана Ван-Броувера» Э. Штуккена), в которой одну из главных ролей играла супруга наркома, актриса Н. А. Розенель (тетка знаменитой Натальи Сац), Бедный сочинил ставшую широко известной эпиграмму:

Ценя в искусстве рублики,
Нарком наш видит цель:
Дарит лохмотья публике,
А бархат — Розенель¹⁶.

Оскорбленный Луначарский ответил:

Демьян, ты мнишь себя уже
Почти советским Беранже.
Ты, правда, «б», ты, правда, «ж»,
Но все же ты не Беранже¹⁷.

Эпиграммы, особенно написанная Бедным, получили известность в кругах интеллигенции. С некоторыми расхождениями одну из них приводил в своих мемуарах театрал Д. И. Лешков, не знавший, впрочем, автора стихов («в Москве сложили не лишенное остроумия четверостишие»)¹⁸.

Демьян Бедный упоминал жену наркома не только в связи со спектаклем «Бархат и лохмотья». Откликаясь на брошюру Луначарского о быте (в которой тот, в свою очередь, полемизировал с Бедным, отстаивавшим в стихах крестьянские брачные обряды в коммунистической форме), «советский Крылов» писал:

Законный брак мещанство? Вот те на!
А не мещанство брак равнять с панелью?
Нет, моего рабочего окна
Я не украшу Розенелью¹⁹.

В собственном комментарии к этому стихотворению Бедный с издевкой указывал, что «Розенель» это «по-немецки герань» — «что оставалось полностью на совести автора, не знавшего немецкого языка», вспоминал писатель и литературовед Л. Д. Ржевский²⁰.

Так или иначе, к середине 1920-х гг. молодая супруга-актриса стала постоянной спутницей Луначарского не только в жизни, но и в шуточных стихах, в том числе написанных неизвестными поэтами:

Вот идет походкой барской
И ступает на панель
Анатолий Луначарский
Вместе с лэди Розенель²¹

«И вскидывает потное пенсне»

К образу Луначарского несколько раз обращался и известный поэт-эмигрант Дон-Аминадо (А. П. Шполянский). Откликаясь (в стихотворении «Шаляпин») на постановление Совнаркома о лишении Ф. И. Шаляпина звания народного артиста Республики, он писал о том, что этот артист — «не царский, не луначарский, / Не барский, не пролетарский», а «просто Шаляпин»²².

Критическое настроение поэта отразилось и в стихотворении «Политический обзор», написанном в 1927 г. и высмеивающим руководство СССР. Наркому просвещения досталась строка: «И Луначарский — Мусагет». Мусагет — предводитель муз, одно из прозваний Аполлона. Разумеется, это ирония, но в сравнении с характеристиками, данными другим советским вождям («Калинин, сторож огородный», «Бухарин, жуткая кликуша», «И оплывающая туша / Веселой дамы Коллонтай»)²³, она выглядит мягкой.

В 1929 г., узнав об отставке наркома просвещения и замене его А. С. Бубновым, Дон-Аминадо написал «Оду на уход А. В. Луначарского». Если сменщику, казалось, бессменного наркома достались оскорбительные строки «И вот с суконным рылом / Солдат Бубнов грядет в калашный ряд», то о самом Луначарском поэт высказался иначе, сочетая иронию и определенную симпатию:

И в рубище, во вретище изгнанья
Исходит он!.. И слышатся вокруг
Гражданских жен безумные стенанья,
И стон, и вопль оставленных подруг.

Сравнивая руководителя советского просвещения с любвеобильным и беспечным героем романа П. Луиса «Приключения короля Павзолия», перечисляя гражданских жен, подруг, секретарш, Дон-Аминадо рисует порочный, но не чуждый определенного обаяния образ.

И только он, и Феб и Анатолий,
И драматург, и тайный беллетрист,
По склонностям законченный Павзолий,
По паспорту весьма социалист,
С лукавою улыбкою взирает
На новообращенную Дафнэ,
И прядь волос небрежно оправляет
И вскидывает потное пенсне²⁴.

И так — все двенадцать лет пребывания Луначарского в должности наркома просвещения. Поначалу стихотворцами двигало в большей степени политическое негодование: как он мог примкнуть к большевикам!? А потом под руку «творцам» стало попадаться все: безалаберность наркома, его оторванность от «почвы», наклонности высокопоставленного графомана и амурные увлечения. Ведь писать эпиграммы на него было не так рискованно, как на Ф. Э. Дзержинского или И. В. Сталина.