Цветаева «Чужому»

В архиве Цветаевой хранится рукопись стихотворения, озаглавленная: «А. В. Луначарскому (после выступления в Доме печати)».
«Луначарский — всем говори! — чудесен. Настоящий рыцарь и человек.» из письма М. Цветаевой М. Волошину (Москва 21-гo нoября /4-го дек. 1920 г.)
Цветаева Луначарскому, афтограф

Твои знамёна — не мои!
Врозь наши головы.
Не изменить в тисках Змеи
Мне Духу — Голубю.

Не ринусь в красный хоровод
Вкруг древа майского.
Превыше всех земных ворот —
Врата мне — райские.

Твои победы — не мои!
Иные грезились!
Мы не на двух концах земли —
На двух созвездиях!

Ревнители двух разных звёзд —
Так что же делаю —
Я, перекидывая мост
Рукою смелою?!

Есть у меня моих икон
Ценней — сокровище.
Послушай: есть другой закон,
Законы — кроющий.

Пред ним — все́ клонятся клинки,
Все́ меркнут — яхонты.
Закон протянутой руки,
Души распахнутой.

И будем мы судимы — знай —
Одною ме́рою.
И будет нам обоим — Рай,
В который — верую.

Москва, 28 ноября 1920


М. Цветаева, «Мои службы»

Эпилог.

7-го июля 1919 г.
Вчера читала во «Дворце Искусств» (Поварская, 52, д. Соллогуба, моя бывшая служба) — «Фортуну». Меня встретили хорошо, из всех читавших — одну — рукоплесканиями. (Оценка не меня, а публики).
Читали, кроме меня: Луначарский — из швейцарского поэта Карла Мюллера, переводы; некий Дир Туманный
— свое собственное, т. е. Маяковского, — много Диров Туманных и сплошь Маяковский!
Луначарского я видела в первый раз. Веселый, румяный, равномерно и в меру выпирающий из щеголеватого фрэнча. Лицо средне–интеллигентское: невозможность зла. Фигура довольно круглая, но «легкой полнотой» (как Анна Каренина). Весь налегке.
Слушал, как мне рассказывали, хорошо, даже сам шипел, когда двигались. Но зала была приличная.
«Фортуну» я выбрала из–за монолога в конце:
... «Так вам и надо за тройную ложь
Свободы, Равенства и Братства!»
Так отчетливо я никогда не читала.
... «И я, Лозэн, рукой белей чем снег,
Я подымал за чернь бокал заздравный!
И я, Лозэн, вещал, что полноправны
Под солнцем — дворянин и дровосек!
Так ответственно я никогда не дышала. (Ответственность! Ответственность! Какая услада сравнится с тобой! И какая слава?! Монолог дворянина — в лицо комиссару, — вот это жизнь! Жаль только, что Луначарскому, а не … хотела написать Ленину, но Ленин бы ничего не понял, — а не всей Лубянке, 2!).
Чтению я предпослала некое введение: кем был Лозэн, чем стал и от чего погиб.
По окончанию стою одна, с случайными знакомыми. Если бы не пришли, — одна. Здесь я такая же чужая, как
среди квартирантов дома, где живу пять лет, как на службе, как когда–то во всех семи руских и заграничных пансионах и гимназиях, где училась, как всегда — везде.
Comments