Лев Никулин о Луначарском

Глава из книги "Годы нашей жизни"

Анатолий Васильевич Луначарский

Об авторе из Википедии

Лев Никулин

Лев Ве­ни­а­ми́но­вич Ни­ку́лин (на­ст. имя — Лев Вла­ди­ми­ро­вич Оль­ко­ни́цкий), (1891 — 1967), рус­ский со­вет­ский пи­са­тель и жур­на­лист. Ла­у­ре­ат Ста­лин­ской пре­мии треть­ей сте­пе­ни (1952).

Био­гра­фия

Л. В. Ни­ку­лин ро­дил­ся 8 (20) мая 1891 в Жи­то­ми­ре в семье ак­тёра. В 1910 окон­чил ком­мер­чес­кое учи­ли­ще в Одес­се. В 1910—1911 учил­ся в Сор­бон­не, в 1912—1918 — в Мос­ков­ском ком­мер­чес­ком ин­сти­ту­те. В 1919 ра­бо­тал в бю­ро пе­ча­ти Укра­и­ны и в агит­про­све­ту­прав­ле­ни­ии КВО. В 1919—1921 был на­чаль­ни­ком по­лит­про­свет­час­ти По­лит­у­прав­ле­ния БФ. Участ­во­вал в по­дав­ле­нии Крон­штад­т­ско­го мя­те­жа. В 1921—1922 за­ве­до­вал бю­ро пе­ча­ти со­вет­ско­го Пол­предст­ва, а за­тем был сек­ре­та­рём Ге­не­раль­но­го кон­сульст­ва в Ка­бу­ле. В 1933—1938 ра­бо­тал в ре­дак­ции «Прав­ды». Ли­те­ра­тур­ной де­я­тель­ностью за­ни­ма­ет­ся с 1910. В 1927 при­нял учас­тие в кол­лек­тив­ном ро­ма­не «Боль­шие по­жа­ры», пуб­ли­ко­вав­шем­ся в жур­на­ле «Ого­нёк». Член ВКП(б) с 1940.

В на­ча­ле Ве­ли­кой Оте­чест­вен­ной вой­ны эва­ку­и­ро­вал­ся с семь­ёй в Че­ля­бин­ск, где был на­зна­чен ди­рек­то­ром Че­ля­бин­ско­го об­ласт­но­го книж­но­го из­да­тельст­ва (ны­не Юж­но-Ураль ское книж­ное из­да­тельст­во). Не­од­но­крат­но вы­ез­жал на фронт, пе­ча­тал во­ен­ные кор­рес­пон­ден­ции в га­зе­тах «Из­вес­тия», «Прав­да», жур­на­лах «Кресть­ян­ка», «Ого­нёк», «Крас­но­ар­ме­ец», «Ра­бот­ни­ца». Для Че­ля­бин­ско­го те­ат­ра дра­мы на­пи­сал пье­сы «Ду­ша Моск­вы» и «Зем­ля­ки». Один из ос­но­ва­те­лей жур­на­ла «Ино­стран­ная ли­те­ра­ту­ра».

Л. В. Ни­ку­лин умер 9 мар­та 1967 в Моск­ве.

Сво­им по­ло­же­ни­ем в со­вет­ской ли­те­ра­ту­ре Ни­ку­лин обя­зан лишь сво­ей ад­ми­нист­ра­тив­ной де­я­тель­нос­ти в СП и бли­зос­ти к ор­га­нам НКВД. Про­за Ни­ку­ли­на стра­да­ет ком­по­зи­ци­он ной рых­лостью, при­чем это ка­са­ет­ся как от дель­ных фраз, так и эпи­зо­дов, и це­лых про из­ве­де­ний. Ему ни­ког­да не уда­ва­лось со­здать по-на­сто­я­ще­му за­вер­шён­ное ху­до­жест­вен­ное про­из­ве­де­ние. Сю­жет­ные ли­нии то­нут в бес­ко­неч­ных от­ступ­ле­ни­ях.

Брат — дра­ма­тург Юрий Ве­ни­а­ми­но­вич Ни­ку­лин (1907—1958), пле­мян­ник — ак­тёр Ва­лен­тин Юрь­е­вич Ни­ку­лин.

Это бы­ло в зим­ний мос­ков­ский ве­чер. Из окон те­ат­раль­но­го фойе в ан­трак­тах мы ви­де­ли се­реб­ри­с­тый иней на де­ревь­ях скве­ра, на про­во­дах, ви­де­ли пло­щадь в сне­гу, а на сце­не под без­об­лач­ным си­ним не­бом зе­ле­не­ли ки­па­ри­сы и лав­ры. В жи­во­пис­ных кос­тю­мах эпо­хи Ре­нес­сан­са ак­те­ры иг­ра­ли шек­с­пи­ров­скую ко­ме­дию. В те­ат­ре, как го­во­рит­ся, был празд­ник, спек­такль удал­ся, и пос­ле окон­ча­ния его лю­ди ис­кус­ст­ва со­бра­лись в ком­на­те те­ат­раль­но­го управ­ле­ния. Здесь бы­ли не­из­мен­ные друзья и по­чи­та­те­ли на­ше­го те­ат­ра, ра­ду­ю­щи­е­ся его по­бе­дам и, как собст­вен­ное го­ре, пе­ре­жи­вав­шие его не­уда­чи.

Сре­ди этих лю­дей пят­над­цать лет бы­вал че­ло­век, ко­то­ро­го лю­ди на­уки и ис­кус­ст­ва на­зы­ва­ли не по фа­ми­лии, а ча­ще все­го по име­ни-от­чест­ву, как добро­го то­ва­ри­ща и дру­га. И как-то стран­но ка­за­лось, что он от­сут­ст­во­вал в те­ат­ре в тот ве­чер, ког­да с та­ким успе­хом шла в пер­вый раз ко­ме­дия Шек­с­пи­ра. Но в по­след­ний раз опус­тил­ся за­на­вес, и по ря­дам про­бе­жа­ла груст­ная весть:

— Умер Ана­то­лий Ва­силь­е­вич…

Умер Лу­на­чар­ский. И хо­тя мно­гие зна­ли, что в Мен­то­не, во Фран­ции, уми­ра­ет от му­чи­тель­ной бо­лез­ни та­лант­ли­вый ли­те­ра­тор-ре­во­лю­ци­о­нер, во­инст­ву­ю­щий мыс­ли­тель и чу­дес­ный че­ло­век, хо­тя мы бы­ли под­го­тов­ле­ны к этой вес­ти — у всех сжа­лось серд­це.

Этот шек­с­пи­ров­ский спек­такль был по­бед­ным за­вер­ше­ни­ем дав­ниш­них спо­ров о куль­тур­ном на­следст­ве, о ста­ром и но­вом, — спо­ров, ко­то­рые с осо­бен­ной си­лой раз­го­ре­лись в пер­вые го­ды ре­во­лю­ции, в дни го­ло­да, бло­ка­ды, граж­дан­ской вой­ны.

О ста­ром и но­вом ис­кус­ст­ве спо­ри­ли в штаб­ных ва­го­нах, теп­луш­ках, дав­но не топ­лен­ных ком­на­тах по­лит­от­де­лов, в ра­бо­чих клу­бах, в мос­ков­ском До­ме пе­ча­ти, в ко­ри­до­рах и на лест­ни­цах ог­ром­но­го зда­ния На­род­но­го ко­мис­са­ри­а­та про­све­ще­ния.

Это бы­ло вре­мя пе­ре­оцен­ки цен­нос­тей. Зи­мой 1919 го­да сме­лые мо­ло­дые лю­ди по­ся­га­ли на Шек­с­пи­ра, они го­во­ри­ли: «Ну­жен ли сей­час Шек­с­пир и тра­ге­дия «Ме­ра за ме­ру» в Го­су­дар­ст­вен­ном по­ка­за­тель­ном те­ат­ре? Ко­му ну­жен дав­но ушед­ший в про­ш­лое век прин­цев, вель­мож, во­и­нов, пья­ниц, за­би­як, кап­риз­ных плу­то­вок, при­двор­ных дам, неж­ных и лю­бя­щих кра­со­ток? Нуж­но ли это сей­час, ког­да Де­ни­кин сто­ит у Ор­ла, ког­да нет топ­ли­ва для за­во­дов и по кар­точ­кам вы­да­ют ось­муш­ку чер­ст­во­го хле­ба?»

Лу­на­чар­ский по­про­сил сло­ва и на­чал пре­вос­ход­но по­стро­ен­ную, блес­тя­щую речь о Шек­с­пи­ре и со­вре­мен­нос­ти. Эта речь мог­ла по­ка­зать­ся дав­но об­ду­ман­ной, под­го­тов­лен­ной, но на са­мом де­ле это был экс­промт. Ка­кой эру­ди­ци­ей дол­жен был об­ла­дать ора­тор, что­бы по­стро­ить свою речь на бо­га­тей­шем ма­те­ри­а­ле, что­бы сде­лать ее точ­ной, убе­ди­тель­ной и блес­тя­щей по фор­ме. Та­кую речь мож­но бы­ло на­пе­ча­тать без по­пра­вок, если бы со­хра­ни­ли ее сте­но­грам­му. Но не бы­ло сте­но­грам­мы, по­то­му что этот бли­ста­тель­ный ора­тор час­то про­из­но­сил по­доб­ные ре­чи и не счи­тал не­об­хо­ди­мым со­хра­нять их для потом­ст­ва. Сво­бод­но, не­при­нуж­ден­но он вла­дел сло­вом, ни на мгно­венье не за­ду­мы­вал­ся, где имен­но на­до по­ста­вить его — в на­ча­ле, в се­ре­ди­не или в кон­це фра­зы. Сло­во ле­те­ло из его уст лег­ко, сво­бод­но и па­да­ло имен­но ту­да, ку­да нуж­но, и по­лу­ча­лась от­то­чен­ная, за­кон­чен­ная фра­за, яс­ная, за­вер­шен­ная мысль.

Он до­ка­зал убе­ди­тель­но и яс­но, что на­до гро­мить кон­тр­ре­во­лю­цию и в то же вре­мя на­до со­зи­дать ос­но­вы со­ци­а­ли­сти­чес­кой куль­ту­ры, и Шек­с­пир — это ис­ход­ная точ­ка для раз­ви­тия на­шей дра­ма­тур­гии, на­ше­го те­ат­раль­но­го ис­кус­ства. Лу­на­чар­ский го­во­рил об этом, а вра­ги, за­полз­шие в щель, по паль­цам выс­чи­ты­ва­ли день ко­ро­на­ции в Моск­ве «ца­ря Ан­то­на» — ге­не­ра­ла Де­ни­ки­на. Лу­на­чар­ский го­во­рил в то вре­мя, ког­да толь­ко не­мно­гим лю­дям ис­кус­ст­ва был ясен ис­ход граж­дан­ской вой­ны, лю­ди бы­ли из­му­че­ны и раз­дра­же­ны ли­ше­ни­я­ми и труд­ны­ми усло­ви­я­ми су­щест­во­ва­ния.

— При­ка­же­те ста­вить Ма­я­ков­ско­го? — с раз­дра­же­ни­ем спро­сил Лу­на­чар­ско­го ста­рый, за­слу­жен­ный ак­тер.

Смысл это­го во­про­са был ясен — сти­хи Ма­я­ков­ско­го вос­при­ни­ма­лись как за­каз, как не­что со­зда­ва­е­мое под дик­тов­ку и да­ле­кое от на­сто­я­ще­го ис­кус­ст­ва.

Лу­на­чар­ский не­ожи­дан­но за­го­во­рил об од­ном шек­с­пи­ров­ском об­ра­зе, об од­ном дейст­ву­ю­щем ли­це шек­с­пи­ров­ских хро­ник — лгу­не, хвас­ту­не, пья­ни­це и гу­ля­ке. Пер­со­наж этот су­щест­во­вал в дейст­ви­тель­нос­ти, но это был сме­лый и от­важ­ный во­ин, умер­ший на пла­хе. И в том, как по­ка­зал его ве­ли­кий дра­ма­тург на сце­не, бы­ло свое­об­раз­ное вы­пол­не­ние со­ци­аль­но­го за­ка­за, оче­вид­но, нуж­но бы­ло ском­про­ме­ти­ро­вать опас­но­го и стой­ко­го вра­га. Шек­с­пир сде­лал это, вы­пол­няя по­ли­ти­чес­кое за­да­ние сво­е­го по­кро­ви­те­ля-вель­мо­жи.

Если же по­эт вы­пол­ня­ет по­ли­ти­чес­кое за­да­ние ра­бо­че-кресть­ян­ской влас­ти, вы­пол­ня­ет его по со­вес­ти, ис­крен­не и вдох­но­вен­но, — хва­ла та­ко­му по­эту.

Так Лу­на­чар­ский как бы ми­мо­хо­дом на­пом­нил лю­бо­пыт­ную ис­то­рию со­зда­ния од­но­го шек­с­пи­ров­ско­го об­ра­за и при­вел ее как до­вод в спо­ре с про­тив­ни­ком ре­во­лю­ци­он­но­го ис­кус­ст­ва, сде­лав это без из­лиш­ней ди­дак­ти­ки и по­уче­ний.

Од­ной из пре­крас­ных осо­бен­нос­тей по­ле­ми­чес­ких вы­ступ­ле­ний Лу­на­чар­ско­го бы­ло стрем­ле­ние под­нять на прин­ци­пи­аль­ную, идей­ную вы­со­ту лю­бой, хо­тя бы не­зна­чи­тель­ный спор. Он был мас­те­ром по­ле­ми­ки, умел сра­зу най­ти сла­бое мес­то в до­во­дах про­тив­ни­ка и ата­ко­вать его, раз­бить и за­ста­вить при­знать свое по­ра­же­ние, но при этом не по­зво­лял се­бе ни­ка­ких лич­ных, оскор­би­тель­ных вы­па­дов. Мно­го го­во­рят об ате­ис­ти­чес­кой про­па­ган­де, ум­ной, серь­ез­ной и обо­сно­ван­ной. До­ста­точ­но бы­ло по­слу­шать дис­пут Лу­на­чар­ско­го с од­ним об­ра­зо­ван­ным, ис­ку­шен­ным в спо­рах цер­ков­ным са­нов­ни­ком, что­бы оце­нить глу­би­ну эру­ди­ции, на­ход­чи­вость, ост­ро­умие и убе­ди­тель­ность ате­ис­ти­чес­кой про­па­ган­ды Лу­на­чар­ско­го.

Мы, мо­ло­дые лю­ди, по­лит­ра­бот­ни­ки Крас­ной Ар­мии, с вос­хи­ще­ни­ем слу­ша­ли лек­ции и до­кла­ды Ана­то­лия Ва­силь­е­ви­ча, мы не стес­ня­лись за­да­вать ему во­про­сы, ко­то­рые об­на­ру­жи­ва­ли сла­бость на­ших по­зна­ний, по­то­му что он ни­ког­да не по­дав­лял со­бе­сед­ни­ка сво­им пре­вос­ходст­вом в зна­ни­ях. Из­вест­ный в стра­не ли­те­ра­тор, об­ра­зо­ван­ней­ший че­ло­век сво­е­го вре­ме­ни, на­род­ный ко­мис­сар про­све­ще­ния спо­рил с на­ми как рав­ный, не оби­жа­ясь на за­паль­чи­вость и под­хва­ты­вая лю­бую ин­те­рес­ную мысль, лю­бой по­ка­зав­ший­ся ему цен­ным до­вод. Он был до­сту­пен, прост в об­ра­ще­нии, де­мо­кра­ти­чен в са­мом вы­со­ком смыс­ле сло­ва.

Слу­шая ре­чи Лу­на­чар­ско­го на дис­пу­тах, на со­бра­ни­ях уче­ных и де­я­те­лей ис­кус­ст­ва, мож­но бы­ло ду­мать, что это ора­тор толь­ко для хо­ро­шо об­ра­зо­ван­ных слу­ша­те­лей.

Но вот он вы­сту­па­ет на ра­бо­чем ми­тин­ге или пе­ред крас­но­ар­мей­ца­ми и с пер­вых слов овла­де­ва­ет вни­ма­ни­ем слу­ша­те­лей. Он го­во­рит, как всег­да, за­кон­чен­ны­ми и кра­си­во по­стро­ен­ны­ми фра­за­ми, но де­ло не в са­мой фор­ме ре­чи, а в ис­крен­нос­ти ора­то­ра, в его го­ря­чей люб­ви к на­ро­ду, к тем лю­дям, ко­то­рые от­да­ют свой труд, свои жиз­ни во имя рес­пуб­ли­ки, во имя счаст­ли­во­го бу­ду­ще­го сво­их де­тей и вну­ков. И лю­ди слу­ша­ют его с жад­ностью, и мно­гое им ста­но­вит­ся яс­ным. Яс­но, для че­го нуж­но при­но­сить жерт­вы, тер­петь ли­ше­ния, ког­да он го­во­рит о том, что имен­но у нас, в Рос­сии, сбы­ва­ют­ся бла­го­род­ней­шие меч­ты че­ло­ве­чест­ва.

Зи­мой 1920 го­да Лу­на­чар­ский час­то вы­сту­пал в крас­но­ар­мей­ских час­тях, на фрон­те. Ко­ман­ди­ры и по­ли­ти­чес­кие ра­бот­ни­ки це­ни­ли его как за­ме­ча­тель­но­го про­па­ган­дис­та. Од­наж­ды, в мо­роз­ный день, на­де­вая тя­же­лую оленью до­ху, он с удо­вольст­ви­ем и гор­достью ска­зал:

—  По­да­рок Крас­ной Ар­мии… Для по­ез­док на фронт.

Это бы­ло вре­мя, ког­да очень важ­ным де­лом бы­ли вы­ступ­ле­ния пе­ред ра­бо­чи­ми, кресть­я­на­ми, пе­ред бес­пар­тий­ной ин­тел­ли­ген­ци­ей луч­ших пар­тий­ных ора­то­ров, разъ­яс­няв­ших на­ро­ду по­ли­ти­ку Со­вет­ской влас­ти, ми­ро­вое, об­ще­че­ло­ве­чес­кое зна­че­ние со­ци­а­лис­ти­чес­кой ре­во­лю­ции. Еще не бы­ла лик­ви­ди­ро­ва­на нег­ра­мот­ность, не хва­та­ло га­зет, ра­дио пе­ре­жи­ва­ло свой мла­ден­чес­кий пе­ри­од, оно еще не пе­ре­да­ва­ло че­ло­ве­чес­кий го­лос, ки­но бы­ло не­мым. Вот по­че­му гро­мад­ное зна­че­ние име­ли вы­ступ­ле­ния Ле­ни­на и его спо­движ­ни­ков, их жи­вое сло­во, об­ра­щен­ное к на­ро­ду. Вез­де в на­род­ных со­бра­ни­ях был ну­жен, прос­то не­об­хо­дим Лу­на­чар­ский — «от­лич­ный то­ва­рищ», как его на­звал Вла­ди­мир Иль­ич Ле­нин.

Его жда­ли, ис­ка­ли, преж­де все­го в уч­реж­де­нии, ко­то­рое он воз­глав­лял, — в На­род­ном ко­мис­са­ри­а­те по про­све­ще­нию. Не сни­мая ши­не­лей — в те зи­мы не хва­та­ло топ­ли­ва для за­во­дов, — мы при­хо­ди­ли к Лу­на­чар­ско­му. Что­бы со­греть­ся, Ана­то­лий Ва­силь­е­вич про­ха­жи­вал­ся по ка­би­не­ту. При­са­жи­вал­ся за стол, про­ти­рая стек­лыш­ки пенс­не, раз­би­рал го­ры бу­маг, по­жи­лой че­ло­век в тем­но-си­нем френ­че (так тог­да на­зы­ва­лась курт­ка с на­клад­ны­ми кар­ма­на­ми). Над ле­вым кар­ма­ном нар­ко­ма по­блес­ки­вал крас­ной эмалью фла­жок де­пу­та­та ВЦИК…

Од­наж­ды зи­мой 1919 го­да мы за­ста­ли Ана­то­лия Ва­силье­ви­ча в его ка­би­не­те, он, толь­ко что до­пи­сав статью, отве­чал ко­му-то по те­ле­фо­ну:

—  …но как быть, до­ро­гой то­ва­рищ, если я уже обе­щал вы­сту­пить на кон­фе­рен­ции ме­тал­лис­тов? Имен­но в этот день… По­до­жди­те, а вы мо­же­те пе­ре­нес­ти со­бра­ние или на­чать его на пол­ча­са поз­же? От­лич­но! Я сам ска­жу сек­ре­тар­ских — По­том по­смот­рел  на нас и  вы­жи­да­тель­но  про­из­нес: — Здравст­вуй­те…

С тру­дом по­во­ра­чи­вал­ся язык, на­ко­нец мы ре­ши­лись ска­зать, что имен­но в этот день не­об­хо­ди­мо, что­бы Ана­то­лий Ва­силь­е­вич вы­сту­пил в пас­са­жир­ском за­ле Кур­ско­го вок­за­ла, где про­во­жа­ют полк, от­прав­ля­ю­щий­ся на фронт.

—  На­де­ем­ся, вы не от­ка­же­те?

—  В этом слу­чае об от­ка­зе не мо­жет быть и ре­чи. В ко­то­ром ча­су?

И вот в мо­роз­ное ут­ро зал Кур­ско­го вок­за­ла по­лон крас­но­ар­мей­ца­ми в ши­не­лях вто­ро­го сро­ка, с вин­тов­ка­ми че­рез пле­чо, а на воз­вы­ше­нии — им­про­ви­зи­ро­ван­ной три­бу­не, со­став­лен­ной из бу­фет­ных сто­лов,— Ана­то­лий Ва­силь­е­вич. Он не­мно­го прос­ту­жен, но го­лос его зву­чит хо­ро­шо в аб­со­лют­ной ти­ши­не. Лу­на­чар­ский не упро­ща­ет свою мысль, он не под­ла­жи­ва­ет­ся под слу­ша­те­лей, не под­де­лы­ва­ет­ся под псев­до­на­род­ный стиль, речь его за­хва­ты­ва­ет слу­ша­те­лей, сре­ди ко­то­рых мно­го по­луг­ра­мот­ных и да­же нег­ра­мот­ных. Он убе­ди­тель­но до­ка­зы­ва­ет, что бе­лог­вар­дей­цы не­сут с со­бой рес­тав­ра­цию влас­ти по­ме­щи­ков и ка­пи­та­лис­тов, го­во­рит о труд­нос­тях, ли­ше­ни­ях, ко­то­рые по ви­не бе­лых и ин­тер­вен­тов тер­пят ра­бо­чие и кресть­я­не. И все же по­бе­дит со­ци­а­ли­сти­чес­кая ре­во­лю­ция. Он го­во­рит о со­ци­а­лиз­ме, о на­шем бу­ду­щем вдох­но­вен­но и увле­ка­тель­но. И мы ду­ма­ем: «Ка­кой уди­ви­тель­ный дар аги­та­то­ра, про­па­ган­дис­та от­пу­щен при­ро­дой это­му че­ло­ве­ку!..»

Лу­на­чар­ско­го слу­ша­ли со вни­ма­ни­ем да­же обо­злен­ные ли­шень­я­ми, сто­я­ни­ем в оче­ре­дях до­маш­ние хо­зяй­ки, слу­ша­ли ра­бо­чие-се­зон­ни­ки и кресть­я­не.

Не­ред­ко из ауди­то­рии по­сы­ла­ли ему оскор­би­тель­ные за­пис­ки, иног­да на­пи­сан­ные ка­ра­ку­ля­ми. Та­кие за­пис­ки он чи­тал с осо­бым вни­ма­ни­ем и, ког­да чувст­во­вал в них по­ис­ки прав­ды, со­мне­ния, не­до­уме­ния за­пу­тав­ше­го­ся че­ло­ве­ка, — отве­чал прос­то и убе­ди­тель­но, ста­ра­ясь разъ­яс­нить, с кем ис­ти­на.

Я был сви­де­те­лем, ког­да од­на за­пис­ка да­ла воз­мож­ность Ана­то­лию Ва­силь­е­ви­чу про­из­нес­ти глу­бо­кую и страст­ную речь про­тив ан­ти­се­ми­тиз­ма. Я ви­дел, ка­кое силь­ное впе­чат­ле­ние про­из­ве­ла эта речь.

В Лу­на­чар­ском жи­ла не­по­ко­ле­би­мая ве­ра в по­бе­ду ре­во­лю­ции, хлад­нок­ро­вие, му­жест­во, стой­кость боль­ше­ви­ка. Лу­на­чар­ский чи­тал лек­цию в од­ном выс­шем учеб­ном за­ве­де­нии в тот день, ког­да тер­ро­ри­с­ты бро­си­ли бом­бу в зда­ние где про­ис­хо­ди­ло за­се­да­ние Мос­ков­ско­го Ко­ми­те­та пар­тии, в Леонть­ев­ском пе­ре­ул­ке. При взры­ве по­гиб­ло не­сколь­ко вы­да­ю­щих­ся пар­тий­ных ра­бот­ни­ков, мос­ков­ских боль­ше­ви­ков. Лу­на­чар­ский чи­тал лек­цию по­бли­зос­ти, тут же в Леонть­ев­ском пе­ре­ул­ке. Ему вру­чи­ли за­пис­ку о взры­ве бом­бы, за­тем, все вре­мя по­ка Ана­то­лий Ва­силь­е­вич чи­тал лек­цию, ему пе­ре­да­ва­ли од­ну за дру­гой за­пис­ки с под­роб­но­стя­ми и фа­ми­ли­я­ми то­ва­ри­щей, по­гиб­ших при взры­ве. Ана­то­лий Ва­силь­е­вич про­дол­жал лек­цию с ред­ким при­сут­ст­ви­ем ду­ха, он не по­ка­зал ни те­ни смя­те­ния или сла­бос­ти пе­ред слу­ша­ю­щи­ми его мо­ло­ды­ми людь­ми. Меж­ду тем он пе­ре­жи­вал ми­ну­ты скор­би и гне­ва — сре­ди по­гиб­ших бы­ли его друзья. Так он по­ка­зал при­мер вы­держ­ки, му­жест­ва, от­ли­чав­шие ис­тин­ных ре­во­лю­ци­о­не­ров-боль­ше­ви­ков.

Он всег­да гля­дел вдаль, в бу­ду­щее, и каж­дое сколь­ко-ни­будь цен­ное на­чи­на­ние на­хо­ди­ло под­держ­ку у Лу­на­чар­ско­го, да­же в тех слу­ча­ях, ког­да это на­чи­на­ние ка­за­лось не­своев­ре­мен­ным, не со­от­вет­ст­ву­ю­щим вре­ме­ни и об­ста­нов­ке.

В тяж­кую для стра­ны зи­му 1919/20 го­да од­наж­ды мне при­шлось до­кла­ды­вать Ана­то­лию Ва­силь­е­ви­чу про­ект со­зда­ния осо­бо­го бю­ро ин­фор­ма­ции; это бю­ро долж­но бы­ло осве­до­млять де­я­те­лей куль­ту­ры о том, что про­ис­хо­дит за ру­бе­жом в об­лас­ти на­уки и ис­кус­ст­ва. Стра­на бы­ла в коль­це бло­ка­ды, лю­ди из­не­мо­га­ли от ли­ше­ний, го­ло­да, бе­лог­вар­дей­цы рва­лись к Моск­ве, — ка­за­лось бы, на­ше на­чи­на­ние вы­гля­де­ло на­ив­ным и ник­чем­ным в та­кое вре­мя. Од­на­ко Ана­то­лий Ва­силь­е­вич тут же свя­зал нас с ве­дом­ст­ва­ми, рас­по­ла­гав­ши­ми за­ру­беж­ны­ми га­зе­та­ми, по­зво­нил то­ва­ри­щу Чи­че­ри­ну и в РОС­ТА, а спус­тя две не­де­ли с ин­те­ре­сом чи­тал пер­вый бюл­ле­тень бю­ро и от­ре­дак­ти­ро­вал вто­рой. Все это де­ла­лось как бы ми­мо­хо­дом, с пол­ной уве­рен­ностью в том, что куль­тур­ная ра­бо­та не долж­на пре­ры­вать­ся, что, от­би­ва­ясь от вра­гов, на­до, не те­ряя вре­ме­ни, стро­ить но­вую куль­ту­ру, на­до знать, что про­ис­хо­дит в об­лас­ти на­уки и ис­кус­ст­ва за ру­бе­жом.

Не­льзя за­бы­вать о том, что сде­ла­но Лу­на­чар­ским в то вре­мя, ког­да мно­гие де­я­те­ли ис­кус­ст­ва, на­уки с не­до­ве­ри­ем, а час­то и враж­деб­но от­но­си­лись ко всем на­чи­на­ни­ям Со­вет­ской влас­ти. Ве­ли­кая за­слу­га Горь­ко­го и Лу­на­чар­ско­го в том, что они, сле­дуя ука­за­ни­ям пар­тии, В. И. Ле­ни­на, со­хра­ня­ли луч­шее из куль­тур­но­го на­сле­дия про­ш­ло­го.

К Ана­то­лию Ва­силь­е­ви­чу от­но­си­лись с ува­же­ни­ем и лю­ди «ста­ро­го ис­кус­ст­ва», и ис­тин­ные но­ва­то­ры, ис­ка­те­ли но­во­го.

Я был сви­де­те­лем раз­го­во­ра Ма­я­ков­ско­го с од­ним ли­те­ра­то­ром, гру­бо на­па­дав­шим на Лу­на­чар­ско­го. И по­эт рез­ко обо­рвал его. Спор Ма­я­ков­ско­го и Лу­на­чар­ско­го был спо­ром пря­мых и бла­го­род­ных лю­дей, иду­щих од­ной до­ро­гой к вы­со­кой це­ли — по­бе­де со­ци­а­лис­ти­чес­кой ре­во­лю­ции. Ма­я­ков­ский в сти­хах и на три­бу­не мог иро­ни­зи­ро­вать над не­ко­то­ры­ми сла­бос­тя­ми Ана­то­лия Ва­силь­е­ви­ча, но ува­жи­тель­но от­но­сил­ся к не­му, це­нил хо­ро­шие от­зы­вы Лу­на­чар­ско­го о его сти­хах и как-то с гор­достью ска­зал:

—  Ни од­на стра­на не име­ет та­ко­го ми­нист­ра про­све­ще­ния…

Лу­на­чар­ско­го по­чи­та­ли луч­шие лю­ди за ру­бе­жом. Од­на­жды он с удо­вольст­ви­ем рас­ска­зал мне один ко­ми­чес­кий эпи­зод, рас­ска­зал ми­мо­хо­дом и при­том с ве­се­лой усмеш­кой.

Один зна­ко­мый Лу­на­чар­ско­го, не­ко­то­рое вре­мя быв­ший у не­го сек­ре­та­рем, со­би­рал­ся же­нить­ся. Не­ве­с­та бы­ла до­черью зна­ме­ни­то­го уче­но­го Аль­бер­та Эйн­штей­на, а же­них в то вре­мя еще ра­бо­тал в на­шем бер­лин­ском торг­предст­ве.

Эйн­штейн, по­зна­ко­мив­шись с же­ни­хом, осве­до­мил­ся:

—  Кто вас зна­ет, кто мо­жет дать о вас от­зыв из на­ших об­щих зна­ко­мых?

Об­щих зна­ко­мых не ока­за­лось. В пол­ном огор­че­нии же­них на­звал Лу­на­чар­ско­го. И был при­ят­но удив­лен, ког­да зна­ме­ни­тый уче­ный тот­час ска­зал:

—  Вас зна­ет Лу­на­чар­ский? Это­го впол­не до­ста­точ­но. На­до бы­ло ви­деть, с ка­ким добро­душ­ным  юмо­ром рас­ска­зы­вал об этом эпи­зо­де Ана­то­лий Ва­силь­е­вич.

—  Вы­шло так, что я вы­сту­пил в ро­ли сва­та.

В Па­ри­же я узна­вал о при­ез­де Лу­на­чар­ско­го по злоб­ным за­мет­кам бе­лых га­зет. Не­на­висть к не­му бе­лых эмиг­ран­тов до­хо­ди­ла до ис­ступ­ле­ния. Но я ви­дел вы­ра­же­ние иро­нии на его ли­це, ког­да од­наж­ды он чи­тал за­мет­ку в эмиг­рант­ской га­зе­те, по­свя­щен­ную его при­ез­ду.

Он ни­ког­да, ни в чем не про­явил ма­ло­ду­шия или стра­ха за гра­ни­цей. Меж­ду тем и его мог­ла ожи­дать участь Во­ров­ско­го, Вой­ко­ва.

На­хо­ди­лись лю­ди, упре­кав­шие Ана­то­лия Ва­силь­е­ви­ча в эс­те­тиз­ме, в не­ко­то­рой по­верх­ност­нос­ти, в осо­бен­нос­ти их раз­дра­жа­ли его пье­сы, не всег­да удач­ные и не очень глу­бо­кие. Но на­до на­пом­нить о том, что пье­сы Ана­то­лия Ва­силье­ви­ча бы­ли на­пи­са­ны в то вре­мя, ког­да толь­ко что за­рож­да­лась на­ша дра­ма­тур­гия. Они бы­ли на­пи­са­ны хо­ро­шим, чи­стым, ли­те­ра­тур­ным язы­ком, и, на­при­мер, «Канц­лер и сле­сарь» по­ра­до­ва­ла ак­те­ров и зри­те­лей, — в те вре­ме­на эта пье­са име­ла не­ма­лое аги­та­ци­он­ное зна­че­ние. А как тер­пи­мо, добро­душ­но от­но­сил­ся Ана­то­лий Ва­силь­е­вич к шут­кам, ка­ри­ка­ту­рам, эпи­грам­мам по сво­е­му ад­ре­су! Ему бы­ли про­тив­ны гру­бос­ти, но эпи­грам­му, ост­ро­ум­ную шут­ку он це­нил и ни­ког­да не оби­жал­ся и умел от­ве­тить та­кой же шут­кой и да­же эпи­грам­мой.

Он мог при­бли­зить к се­бе, ока­зать до­ве­рие не­до­стой­но­му, не­чест­но­му че­ло­ве­ку. Это про­ис­хо­ди­ло по­то­му, что Ана­то­лий Ва­силь­е­вич глу­бо­ко ве­рил в по­бе­ду со­ци­а­лис­ти­чес­ко­го строя, в по­бе­ду ре­во­лю­ции,— ему ка­за­лось, что каж­дый мыс­ля­щий, со­зна­тель­ный че­ло­век не мо­жет со­мне­вать­ся в по­бе­де. И эта уве­рен­ность в том, что для че­ло­ве­ка нет ни­ка­ко­го смыс­ла ме­шать стро­и­тельст­ву со­ци­а­лиз­ма, рож­да­ла из­лиш­нюю до­вер­чи­вость. Мел­кие лю­диш­ки об­ма­ны­ва­ли Ана­то­лия Ва­силь­е­ви­ча — он иног­да не мог рас­поз­нать в «сво­бод­ном ху­дож­ни­ке» Хлес­та­ко­ва и аван­тю­рис­та.

Од­наж­ды я рас­ска­зал ему, что в 1921 го­ду в Бу­ха­ре ви­дел пе­ре­движ­ной по­езд-те­атр — ду­тое пред­при­я­тие, со­здан­ное не­ким Тод­ди. Для сво­е­го те­ат­ра этот тип умуд­рил­ся по­лу­чить во­семь спаль­ных меж­ду­на­род­ных ва­го­нов, ло­ко­мо­тив, не­сколь­ко теп­лу­шек. Со­брав де­сят­ка два зна­ко­мых ак­те­ров и ак­трис, этот «сво­бод­ный ху­дож­ник» из­ред­ка по­ка­зы­вал же­лез­но­до­рож­ни­кам «Зе­ле­но­го по­пу­гая» Шниц­ле­ра и пьес­ку сво­е­го со­чи­не­ния. Все это бы­ло при­ду­ма­но для то­го, что­бы по­ехать в теп­лые, хлеб­ные края. Мест­ные влас­ти по­тре­бо­ва­ли от ру­ко­во­ди­те­ля по­ез­да-те­ат­ра до­ку­мен­ты — он предъ­явил за­пис­ку Ана­то­лия Ва­силь­е­ви­ча с прось­бой ока­зать граж­да­ни­ну Тод­ди со­дейст­вие в его «ис­ка­ни­ях» в об­ла­сти ис­кус­ст­ва.

Я рас­ска­зал Ана­то­лию Ва­силь­е­ви­чу эту ис­то­рию, он уко­риз­нен­но по­ка­чал го­ло­вой и с ожив­ле­ни­ем ска­зал:

— А зна­е­те… Ведь это сю­жет для ко­ме­дии.

До­пус­тим, здесь бы­ло из­вест­ное лег­ко­мыс­лие, и, ра­зу­ме­ет­ся, вспо­ми­на­ют­ся сло­ва Вла­ди­ми­ра Иль­и­ча Ле­ни­на, ска­зан­ные Горь­ко­му о Лу­на­чар­ском:

«Лег­ко­мыс­лие у не­го то­же фран­цуз­ское, лег­ко­мыс­лие — от эс­те­тиз­ма у не­го».

Лу­на­чар­ско­му про­ща­ли эс­те­тизм, про­ща­ли за его ода­рен­ность, за ду­шев­ную чис­то­ту, за ис­крен­нюю лю­бовь к лю­дям, к на­ро­ду — об­ма­нуть на­род не­воз­мож­но, он чувст­ву­ет и це­нит ис­крен­ние чувст­ва.

Смерть Ана­то­лия Ва­силь­е­ви­ча не бы­ла не­ожи­дан­ной для нас окру­жа­ю­щие ви­де­ли при­бли­же­ние кон­ца. Да и он сам чувст­во­вал, что бо­лен смер­тель­но, и не мог при­нять смерть с муд­рым спо­койст­ви­ем древ­них. Ему груст­но бы­ло «пе­ре­стать жить», он, ма­те­ри­а­лист, по­ни­мал, что там, даль­ше, ни­че­го нет, что смерть — рас­пад ма­те­рии и оста­ет­ся толь­ко добрая па­мять о че­ло­ве­ке. И по­то­му с та­кой болью про­щал­ся с зем­ны­ми ра­дос­тя­ми и с друзь­я­ми, ушед­ши­ми из жиз­ни преж­де не­го.

Од­наж­ды я про­во­жал Ана­то­лия Ва­силь­е­ви­ча до­мой пос­ле од­но­го его вы­ступ­ле­ния. В ав­то­мо­би­ле он ска­зал мне, что нын­че ве­че­ром уез­жа­ет в Ле­нин­град. И до­ба­вил с ка­кой-то спо­кой­ной пе­чалью:

— Нет Пав­ла Ели­се­е­ви­ча Ще­го­ле­ва… Преж­де я при­ез­жал в Ле­нин­град, и Па­вел Ели­се­е­вич при­хо­дил ко мне в гос­ти­ни­цу. Мы про­во­ди­ли час-дру­гой в бе­се­де меж­ду де­лом, за ста­ка­ном крас­но­го ви­на. Те­перь Па­вел Ели­се­е­вич умер. Зав­тра я еду в Ле­нин­град… и мне од­но­му при­дет­ся до­пить свой ста­кан…

Смер­тель­но боль­ной, на­ка­ну­не кон­ца, он узнал о смер­ти пре­крас­но­го фран­цуз­ско­го ак­те­ра Фир­м­э­на Жемье. Он на­шел в се­бе си­лы про­дик­то­вать не­сколь­ко про­щаль­ных строк, по­свя­щен­ных дру­гу на­шей стра­ны, та­лант­ли­во­му ак­те­ру Фран­ции, и в этом на­пе­ча­тан­ном на­ка­ну­не смер­ти са­мо­го Ана­то­лия Ва­силь­е­ви­ча нек­ро­ло­ге — при­мер по­чи­та­ния и люб­ви к ис­тин­но ве­ли­ко­му, пе­ре­до­во­му ин­тер­на­ци­о­наль­но­му ис­кус­ст­ву.

Все луч­шее, что бы­ло в до­ре­во­лю­ци­он­ной рус­ской ин­тел­ли­ген­ции, ее жаж­да зна­ний, ее лю­бовь к на­ро­ду, са­мо­от­вер­жен­ность и гу­ма­низм — все это бы­ло в Ана­то­лии Ва­силье­ви­че Лу­на­чар­ском.

«На ред­кость бо­га­то ода­рен­ная на­ту­ра. Я к не­му «пи­таю сла­бость» — черт возь­ми, ка­кие глу­пые сло­ва: пи­тать сла­бость! Я его, зна­е­те, люб­лю, от­лич­ный то­ва­рищ!» — го­во­рил Горь­ко­му В. И. Ле­нин.

Ве­ли­кий зна­ток че­ло­ве­чес­кой на­ту­ры, наш учи­тель ска­зал са­мое важ­ное о та­лант­ли­вом пи­са­те­ле-боль­ше­ви­ке, о бла­го­род­ном ра­бот­ни­ке со­вет­ской куль­ту­ры, от­лич­ном то­ва­ри­ще — Ана­то­лии Ва­силь­е­ви­че Лу­на­чар­ском.

19391965

Comments