ФРАНЦУЗСКИЙ КРИТИК ОБ АНГЛИЙСКОМ КОМЕДИОГРАФЕ

Впервые напечатано в журнале «Театр и искусство», 1912, № 39, 23 сентября.

Печатается по тексту сборника «Театр и революция».

До сих пор имелась лишь пара книг на английском языке, специально посвященных парадоксальнейшему и, скорее, несколько скандально, чем почетно, известному английскому комедиографу, социалисту–фабианцу Бернарду Шоу. Но вот появилась специальная монография о нем и во французской литературе. Книгу Шарля Сестра «Бернард Шоу и его произведения» издало передовое в художественном смысле книгоиздательство «Mercure de France»1

До сих пор лишь две пьесы Шоу удостоились постановки па французской сцене, да и то в Theätre des Arts, который большая буржуазная публика считает несколько чудаческим. Первая из этих пьес, «Кандида»2, совсем не была понята. Публика имела возможность прикинуть ее на французский драматический метр и, естественно, нашла неудовлетворительной. Между тем бесконечно более смелая пьеса Бернарда Шоу первого периода — «Профессия госпожи Уоррен»3, в общем, имела бесспорный успех. Очевидно, потому, что тут французский метр уже явно не был подходящ.

Постепенное проникновение Шоу во французский театральный мир, несомненно, надо приветствовать. Французская драматургия переживает тяжелый кризис. Достаточно красноречивым показателем его является полное самоустранение от драматической деятельности таких глубоких писателей, как Мирбо, Адан и де Кюрель, недавно, кстати, избранный по вновь заведенной безвкусной моде «князем драматургов». Все трое при этом ссылаются на полнейшее непонимание обычной театральной публикой Парижа идейного театра. Я вижу подтверждение этого и в почти полном провале «Саранчи» Фабра, едва ли не единственной серьезной пьесы прошлого сезона 4.

Не может ли пробить броню «сарсеевского» пристрастия 5 к театру–забаве Бернард Шоу, одновременно и высоко забавный и глубоко идейный писатель. Шоу сам характеризовал себя такими словами: «Я родился паяцем и всегда питал наклонность к проповедничеству»6.

Известно, как враждебно встретила Англия этого ирландского смельчака. Сколько труда было положено им и его сторонниками, чтобы создать для Шоу то все еще сомнительное реноме, которым он пользуется. И еще совсем недавно его великолепная маленькая драма «Разоблаченный Бланко Познет» была воспрещена цензурой 7. Однако мало–помалу, и как раз острием своей парадоксальности, смазанным скользкой клоунадой, Шоу все же пробил бегемотову кожу Лондона и заставил говорить повсюду не только о себе, но и о своих идеях.

Шоу шутя поучает. В старину так и определяли задачу комедии. Но Шоу далеко не обычный комедиограф. Иначе он шутит, чем раньше шутили, иному поучает, чем прежде поучали. Остроумие Шоу в одно и то же время слишком размашисто, неорганизованно, виртуозно, преувеличено для того, чтобы не шокировать изощренный вкус или рутину большой публики, и слишком интеллектуально, логистично, чтобы сойти за вульгарное острячество современных забавников. Да, это шутовство, но шутовство философское и богемски–артистическое. Я не могу не признать, что если оно после первого, несколько ошеломляющего, неприятного впечатления на публику должно было потом служить для нее приманкой, то все же этот пестрый фасад дурно отозвался и на самой сути идей Шоу. Я хочу сказать, что разноцветные бумажки, в которые Шоу завертывает свои горькие пилюли, оставляли на них след своей краски. В самом деле, иной раз кажется, читая Шоу, что он готов издеваться и над тем, что он проповедует. Да, может быть, это отчасти и верно, может быть, скептическое зубоскальство, эта внешняя половина души Шоу и на самом деле отравила Шоу–проповедника, так что и самое святое для него иной раз пляшет в его глазах, оставляя свою иератическую* непоколебимость. Недаром затеявшаяся было между Шоу и Толстым переписка была сурово прервана последним вследствие вечного шутовства корреспондента 8.

*  жреческую, священную (от греч. hieratikos). — Ред.

Что касается самых идей Шоу, им никак нельзя отказать в глубине и значительности, если, разумеется, так сказать, выпарить из них этот раздражающий смешок. Шоу является чрезвычайно сильным социальным сатириком. «Дома вдовца»9 и «Профессия госпожи Уоррен» бесспорно могут занять почетное место в области сатирической комедии. Правда, положительное учение Шоу, его идеал сверхчеловека — демократа и социалиста и мещанина из разных социалистических рецептов, которая заменяет ему программу, вряд ли удовлетворит серьезно мыслящего человека, но все же «социалистической» пьесе «Комендант Барбара»10 нельзя отказать ни в широте постановки вопроса, ни в блеске анализа. Сильнее всего Шоу в критике морали как общественной, так и семейной: «Кто знает»11, «Человек и сверхчеловек»12, «Кандида», «Обращение капитана Брассбаунда»13, «Дилемма доктора»14 — вот поистине блестящая плеяда комедий, своеобразно освещающих вопросы морали. Наконец, «Бланко Познет» — удар в лицо лицемерной религиозности чопорного английского «общества» — я положительно склонен считать шедевром, заслуживающим искреннего восхищения.

Все критические и менее ценные положительные идеи Шоу вытекают из одного принципа: из глубокой веры в науку, в естествознание, психологию, биологию. Шоу издевается над тем в жизни, что покоится на почве старых предрассудков, он при всей коренной насмешливости своей энтузиастические верит в то, что вооруженный наукой, все перед собой и внутри себя ее светом освещающий человек, беспощадный к ненаучному наследию прошлого, станет царем и украшением природы. Но Шоу знает, что пути этого истинного просвещения трудны, не верит в перевороты, а лишь в медленное движение к идеалу сквозь густую колючую заросль человеческой глупости.

Что же представляет из себя этюд Сестра о Шоу? Сестр, несомненно, сторонник, даже поклонник ирландского мыслителя. Он согласен с ним во всех его идейных построениях, которые тщательно и порою тягуче, разжевывая все корочки, старается преподать своей мало подготовленной публике. Точно так же и блестящая, но неровная, словно костюм арлекина, внешняя форма комедий пропагандируемого им писателя находит в нем искреннего ценителя. Он, видимо, однако, побаивается ее, извиняется и распинается, чтобы найти и для нее снисхождение у французов, которые падки на остроты, любят смеяться, но и в смехе создали определенные рамки, между тем как Шоу, вслед за Шекспиром, перепрыгивает через все рамки сломя голову. У французов всегда, даже в пошаде, остается легкое нечто от Буало, или по крайней мере Вольтера, который при всем цинизме и вольной воле своих фантастических сатир находил комедии Шекспира варварскими и достойными этого «пьяного дикаря»15.

Я уже отметил мимоходом большую тягучесть Сестра. В самом деле, все его собственные рассуждения легко можно было бы уместить на пятнадцати — двадцати страницах, потому что они бесчисленное количество раз повторяются на трехстах с лишком страницах его томика. Наиболее ценной частью является изложение главнейших пьес Шоу. Изложение это сделано живо, хотя и с чрезмерным количеством комментариев. И впечатление от общего обзора всего комедийного мирка, созданного Бернардом Шоу, получается крайне импонирующее. Досаднее же всего в Сестре его вечный страх, как бы протежируемый им мастер не показался читателю слишком дерзким. Уже с самого начала Сестр предупреждает, что, «с удовольствием подчиняясь интеллектуальной гимнастике, к которой призывает его автор, готовый вместе с ним принимать головоломнейшие позы, он все же надеется не потерять чувства равновесия и благополучно вернуться на почву здравого смысла»16. Отсюда предосадные смягчения, например, критики милитаризма в пьесе «Оружие и люди»17. Сестр бросает, например, такую фразу: «Пусть военная слава — иллюзия, но из всех иллюзий, которыми мы живем, сия наиболее необходима, она подымает человека в его собственных глазах»18.

Рядом с только что изложенными свистящими надругательствами Шоу над войной, со всеми ее выкрутасами, эти слова «здравого смысла» звучат пошло. Шокирует также и такое, например, место: «Беспощадная сатира появлялась иногда на французской сцене. Стоит, например, припомнить постановку «Очага» Мирбо в Comedie Francaise. Но в пьесах Шоу безобразно никогда не затмевает окончательно горизонта, луч юмора или взрыв смеха рассеивают мрачное впечатление»19. Вряд ли Бернард Шоу был бы польщен таким сопоставлением. Нельзя не согласиться с меткостью одного замечания Сестра, относящегося к той же области мещанских оправданий сатирического дерзновения автора. Сестр констатирует, что герои Шоу после целой тучи ядовитых стрел, которые они мечут против общества, капитала, суда, семьи, ложного идеализма, приличий, ходячей морали и т. д. и т. д., в конце концов всегда примиряются со всеми этими ошельмованными ими элементами человеческой жизни и на поверку оказываются не деятелями, а разговорщиками 20. Это несомненнейшая истина, на этой почве произошел даже разрыв между другим знаменитым писателем — Уэллсом — и Шоу. Первому стало душно в атмосфере чисто словесного фабианского социализма, в котором как рыба в воде чувствует себя Шоу.

Сестру вообще удаются иногда тонкие характеристики. Я и закончу эту статью парой его определений, дающих возможность глубоко заглянуть в суть «шоуизма».

«Странное зрелище: здесь идеализм, пуританское рвение пускаются в шутки, пародирования, издевательства, мальчишеские выходки, а подо всем этим мы все–таки чуем горечь разочарования возвышенного идеализма. Снаружи провоцирующие преувеличения — карикатура, а внутри раздражение познавшего против имеющих очи и не хотящих видеть»21.

«По своим демократическим симпатиям Шоу — наследник Французской революции. По жажде правды и искренности — он ученик Ибсена, как и по бунту против внешних и внутренних границ. По презрению к слабости и робости, по восхищению перед доблестями сильнейших — он последователь Ницше. Словом, он квинтэссенция революционной мысли наших дней, в нем слились идеализм и рационализм, почти мистические мечты, порыв к свободе, жажда власти, воля к овладению и просветлению себя, общества и природы, к подчинению жизни разуму»22.

Книга Сестра все же вряд ли заслуживает перевода. Но издательство, которое подарило бы нам хороший русский перевод полного собрания комедий Шоу, и театр, который поставил бы цикл лучших его пьес, сделали бы доброе, культурное дело.


1 Charles Cestre. Bernard Shaw et son oeuvre. Deuxieme edition. Paris, «Mercure de France», MCMXII.

2 «Candida» (1894), поставлена на сцене Theätre des Arts 7 мая 1908 года.

3 «Mrs Warren's profession» (1894). Французская редакция Августина и Генриетты Гамон. Поставлена впервые (в Париже) на сцене Theätre des Arts 16 февраля 1912 года. О постановке пьесы в Париже см. статью «Новые пьесы Абеля Эрмана и Бернштейна. «Промысел г–жи Уоррен» в парижском Художественном театре» (имеется в виду Theätre des Arts) в ж. «Театр и искусство», 1912, № 8.

4 Emile Fabre. «Les Sauterelles»; поставлена на сцене театра Vaudeville 13 декабря 1911 года. Об этой постановке см. статью «Саранча» Фабра и «Фаворитка» Капюса» в сб. «А. В. Луначарский о театре и драматургии», т. 2.

5 Луначарский имеет в виду взгляды французского критика Франсиска Сарсе.

6 См. Charles Cestre, указ. соч., стр. 324.

7 «The Showing up of Blanco Posnet, a sermon in crude melodrama» («Разоблачение Бланко Познета, проповедь в виде грубой мелодрамы»).

Цензор опротестовал некоторые фразы в пьесе, считая их богохульными, а так как Шоу отказался переработать свое произведение, пьеса не могла быть поставлена в Англии в течение многих лет. Первая постановка состоялась в Дублине на сцене Театра Эбби (Abbey), в августе 1909 года.

8 См. книгу: Бернард Шоу. Разоблачение Бланко Познет, Сцена в аду. Письма Л. Н. Толстого к Шау и Шау к Л. Н. Толстому, М. 1911, стр. 5 — 13; Л. Н. Толстой, Поли. собр. соч., Гослитиздат, т. 81, М. 1956, стр. 254 — 255. Посылая свое письмо к Шоу от 15 апреля 1910 года Черткову для перевода на английский язык и отправки по адресу, Толстой в сопроводительной записке спрашивал, «не слишком ли оно резко?» (там же, т. 89, стр. 183). См. также статью Б. Шоу «Мой конфликт с Толстым» (ж. «Вестник иностранной литературы», 1928, № 10, октябрь, стр. 135 — 137).

9 «Widower's Houses» (1892).

10 «Major Barbara» (1905), в другом переводе «Майор Барбара».

11 Возможно, Луначарский имеет в виду пьесу «Ничего нельзя утверждать» — «You Never Can Tell» (1897); в других переводах «Ни за что бы вы этого не сказали», «Вы никогда не можете сказать».

12 «Man and Superman. А comedy and a philosophy» (1903).

13 «Captain Brassbound's conversion: an adventure» (1899).

14 «The doctor's dilemma» (1906).

15 См. примеч. 38 к статье «Вольфганг Гёте» в наст. томе.

16 См. Charles Cestre, указ. соч., стр. 72.

Луначарский здесь и далее цитирует книгу Сестра в собственном переводе, с небольшими сокращениями.

17 «Armsand the man» (1894), в русских изданиях: «Человек и война», «Шоколадный солдатик».

18 См. Charles Cestre, указ. соч., стр. 96.

19 См. там же, стр. 251 — 252.

Пьеса Октава Мирбо в 3 действиях «Le Foyer» («Очаг»), написанная в сотрудничестве с Таде Натансоном, была поставлена на сцене Comedie Francaise 7 декабря 1908 года.

20 Ср. там же, стр. 238 — 239, 288.

21 См. там же, стр. 29.

22 Там же, стр. 240 — 241.

Comments