НОВАЯ ПОЭЗИЯ

Впервые напечатано в газете «Известия ВЦИК», 1919, № 266, 27 ноября.

Печатается по тексту газеты.

Новая поэзия, пролетарская, революционная, безусловно народилась и безусловно же растет. Надо сказать, что старая поэзия замолкла совершенно. В свое время довольно интересный отклик на революцию дал Александр Блок 1 который тоже примолк и вот уже год ничего не пишет или, по крайней мере, ничего не печатает. Кое-какие сборники, вышедшие в это время, являются поздно напечатанными произведениями прошлого. Революция обескуражила талантливых поэтов старшего поколения: не все среди них относятся к ней враждебно, но толчка к творчеству она не дает никому из них2. И стоит только припомнить тот тонкий и несколько худосочный, несколько хилый жизненный тонус, который присущ был всей этой поэзии, не исключая и Бальмонта, который ведь не силен, а только хорохорится3, чтобы понять, как мало на подобных эоловых арфах могла играть красная буря Октябрьской революции. Действительно, она могла только порвать нежные, музыкальные, но в то же время непрочные их струны.

«Поэзия варваров», конечно, способна вызвать у этих примолкнувших поэтов и их присяжных критиков несколько презрительное выпячивание нижней губы. Но это совершенно напрасно.

Я, конечно, не выдаю «поэзию варваров» за перлы создания, но я положительно утверждаю, что в революционной поэзии России имеется настоящая сила, настоящий красный звон, настоящий пафос, настоящее новое слово.

На первом месте здесь стоят для меня пролетарские поэты: Кириллов, который умеет быть и задушевно-нежным, и грозным, и набатно-могучим, Герасимов с его замечательной утонченностью и умением соединить рабочую основу с тонкими узорами, счастливо перенятыми у художников прошлого и счастливо развивающимися под его пальцами, Самобытник с его глубокой искренностью и увлекательной сердечностью, а за ними Садофьев, Александровский, Филипченко и некоторые другие. Некоторыми сторонами своих произведений последней эпохи примыкает к ним и Князев, в «Красном евангелии» и других сборниках которого есть, несомненно, прекрасные строфы.

Большим украшением «поэзии варваров» является группа крестьянских поэтов: Клюев, Есенин, Орешин.

Сейчас я взялся за перо под непосредственным впечатлением полученной мною книжечки стихов П. Орешина, изданных Центропечатью Саратова, под названием «Дулейка»4. Я читал прежние стихотворения Орешина. Я не мог не отметить, что у него есть несомненная искра энтузиазма и что он располагает, наряду с Клюевым и Есениным, большим количеством тех ржаных и узорных мужицких слов, которые придают группе крестьянских поэтов особенно нарядный характер; тем не менее настроение Орешина как-то колебалось, и настоящего лица он не находил. Сейчас это лицо определилось, и определилось прежде всего как лицо революционного поэта — поэта революции. В сборнике «Дулейка» есть еще много от Клюева, но в то время как у Клюева и Есенина, поэтов более зрелых, чем Орешин, революционные гимны и порывы стоят все-таки на заднем плане, а на переднем — для Клюева стоит своеобразная селянская мистика, несколько расплывчатая, но очень пестрая, раззолоченная, увлекающая своего автора самой своей многоцветной внешностью, а для Есенина — виртуозность слов и порою всякие, довольно безвкусные имажинистские выверты и дерзновения5,—у Орешина пафос революционного подъема, революционной борьбы и страстной жажды осуществления идеалов выступил на первый план.

Я очень хорошо знаю то, что могут сказать против орешинских стихов люди, для которых эта музыка не звучит, для которых революция не святость и вдохновение, а только грязь, кровь, развал и безобразие.

Им кажется, что «Дулейка» Орешина чуть-чуть что не официальный инструмент красноармейского горниста, что Орешин играет в конце концов на барабане. Он, впрочем, и не отрицает этого, и, пожалуй, эпиграфом к его сборнику можно было бы поставить его же слова:

В светлом поле барабаны 

Бьют тревогу наших дней6.

Но все это, повторяю, возражения тех, для кого ревущая, стонущая, грозящая музыка революции слишком громка. У фи- апологического слуха есть свой порог: слишком тихие и слишком громкие звуки одинаково ему недоступны, и у разных людей этот порог может быть разным. То же и со слухом поэтическим. Я думаю, что Орешину доступны многие тончайшие шорохи, но ему доступны также и рокочущие громы, которые представляются не тонами, а только раздирающим уши шумом для более нежных и более... дряблых душ.

Между тем в «Дулейке» Орешина есть самый настоящий, самый искренний взлет, которого не может не почувствовать всякая энергическая душа. Проскальзывают порою, и это понятно, нотки тоски, но они тотчас же смываются новой волной энтузиастической надежды. Меня иной раз немножко коробят слишком резкие выражения, слишком размашистые жесты Орешина, не всегда нравятся мне его космические преувеличения, это стремление добиться эффекта путем астрономических гипербол, всякое жонглирование солнцем, земным шаром, луною, звездами и т. д. Не всегда нравятся мне и избираемое Орешиным ритмы. Но в общем его книжечка оставляет сильное и бодрое впечатление. Я совершенно убежден, что прочитанное с эстрады и хорошим чтецом или переложенное на простую, ясную, убедительную музыку всякое стихотворение его может дойти до здорового сердца нашего чудесного красноармейца и любого посетителя рабоче-крестьянских митингов и празднеств.

В Серпухове я видел, с каким восхищением приняты были красноармейской аудиторией очень хорошие и хорошо прочитанные стихи пролетарского поэта Садофьева.

Пора было бы уже организовать эту сторону дела. В Центротеатре поднимался вопрос об устройстве образцовой эстрады. Предполагалось пригласить к участию в этом деле и Демьяна Бедного, а вместе с тем пролетарских и крестьянских поэтов, которые создали бы репертуар для части эстрадных артистов, способных откликнуться на подобный призыв и вложить в свое искусство новое содержание. Для такой эстрады, конечно, недостаточно только репертуара, произведений для декламационного или музыкального исполнения, необходимы еще маленькие скетчи, диалоги, живые картины и приспособления к новому содержанию разных других недраматических форм эстрадного искусства. Все это можно было бы сделать без большого труда.

Конечно, время не благоприятствует созданию особого театра этого типа. Трудно найти помещение в густо набитой Москве, еще труднее позаботиться об отоплении. С другой стороны, по Москве плодятся десятками, как гнилые грибы, отвратительные театры-миниатюры, которые мы скоро истребим с помощью Московского Совета.

Часть помещений таких театров, в особенности те, которые ближе к рабочим окраинам, могли бы быть использованы лету- чими труппами декламаторов, певцов и других артистов эстрады, которые могли бы выступать попеременно то там, то здесь и внести значительное оживление в дело идейного развлечения трудовой массы.

Такая эстрада была бы, конечно, крайне желательной и для Красной Армии. Ведь ее, как я убедился, в значительной мере кормят второстепенной игрой второстепенных и третьестепенных пьес.

Впрочем, и в армии кое-какие попытки революционной эстрады уже имеют место. Здесь я хочу отметить, что тенденция к использованию уже весьма значительного и вполне художественного материала, представленного новой «варварской поэзией» в распоряжение масс, живое исполнение его на эстраде является делом, напрашивающимся само собою. Так, в Иваново-Вознесенске издан сборничек «Крылья свободы» 7 специально как сборник рекомендованных для эстрады номеров. Туда вошли стихотворения тех же Клюева, Есенина и Орешина, тех же названных мною пролетарских поэтов и целого ряда поэтов рабочих самого Иваново-Вознесенска, в том числе стихотворения б[ывшего] пастуха Семина. И заимствованные и местные стихотворения в большинстве случаев весьма недурны и почти сплошь эффектны для декламации и пения. Для последнего необходимо, конечно, написать к целому ряду таких песенных стихотворений музыку, что молодые композиторы, наверное, смогли бы сделать не без удовольствия. Я думаю, что следует повторить такой опыт в более широком виде, и предполагаю пригласить в ближайшем будущем пролетарских и крестьянских поэтов, а может быть, кой-кого из поэтов и старого поколения, не отрекающихся от революции, для создания большого обширного сборника, скажем, под названием «Революционная эстрада», из которого могли бы черпать смело и декламаторы-любители, и настоящие артисты эстрады, и артисты драмы и оперы в тех случаях, когда они выступают на народных концертах; который мог бы вместе с тем быть до некоторой степени итогом завоевания революционной музы 8.

Некоторые стихотворения поэтов-футуристов, революционно настроенных, таких, как Маяковский и Каменский, также могли бы найти здесь свое место.

Я совершенно убежден, что если бы такой сборник, тщательно выбранный (выбирать есть из чего), лежал перед нами, то и для всякого читателя про себя и для всякого, кто посетил бы опирающиеся на такую книгу литературные вечера, стало бы ясным, что я не ошибаюсь, говоря о реальных успехах революционной музы.

Ни в какой другой области искусства мы пока, к сожалению, не можем гордиться заметными завоеваниями, но революционная муза отнюдь не нема, и ее молодая песня должна звучать возможно громче.

В заключение, для характеристики манеры Орешина и его «Дулейки», которая, как издание Саратова, вероятно, сравнительно мало доступна читателю «Известий», приведу хотя одно из его стихотворений.

СОЛНЕЧНАЯ ПЕСНЬ9

Над твердью я, простой рабочий, 

Каменотес,— с высоких гор 

С остервененьем среди ночи 

Вздымаю месяц, как топор.


Расчешем огненное небо, 

Седины рыжих облаков. 

Мечта в руках моих, как гребень 

Из стали выкованных слов.


Кто победит нас? Кто посмеет? 

Ведь все мы — Муромцы Ильи. 

Глядите: Солнце, пламенея, 

Сошло со старой колеи.


От старой пристани в безбрежность, 

Отчалив, быстро мы пошли. 

Пусть парус наш секут и режут 

Все ветры взорванной Земли.


Пусть взвизгивают молний стрелы 

И рушит камни белый гром,— 

Простор дерзающим и смелым 

Развернут в поле золотом.


И строит новые созвездья 

Из красных слов, как из кремня, 

Непобедимый и железный 

Всесветный Муромец Илья.


За стол — на красные поминки 

Мы сели, радость затая: 

Под песни на две половинки 

Распалась старая Земля.


1 Речь идет о поэме «Двенадцать». В лекции «Русская литература после Октября», прочитанной 2 февраля 1929 года в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова (сохранилась лишь невыправленная стенограмма), Луначарский отмечал, что Блок, «как эмоциональный человек, вдохновился революцией как стихией, он понял ее стихийную красоту и приблизился к ней, написав свои «Двенадцать» и некоторые публицистические произведения довольно большой ценности» (ЦПА ИМЛ, ф. 142, опись 1, ед. хр» 426, л. 12). В то же время Луначарский подчеркивал, что в «Двенадцати» «революция взята ... так сказать, с тыла» (там же, ед. хр. 415, л. 48).

2 Луначарский в целом прав, но несколько заостряет противопоставление. В те годы, помимо названной Луначарским поэмы Блока, начали появляться, например, посвященные революции стихи В. Брюсова, вошедшие позднее в сборник «В такие дни» (1921).

3 Луначарский характеризовал Бальмонта и его творчество в статьях «Горький» («Комсомольская правда», 1926, № 186, 15 августа) и «Ответ Ромену Роллану» («Вестник иностранной литературы», 1928, № 3; см. т. 6 наст. изд.).

4 Сборник стихов П. Орешина; вышел в свет в 1919 году.

5 В эти годы С. Есенин был связан с литературной группой имажинистов, провозглашавшей декадентско-формалистские лозунги. Имажинисты, объявив образ в поэзии самоцелью, пренебрежительно относились к содержанию в искусстве, бравировали безыдейностью, стремились поразить воображение читателей эксцентричностью образов, щеголяли грубостью и непристойностью их. Луначарский квалифицировал имажинистов как «шарлатанов, желающих морочить публику» (статья «Свобода книги и революция» в журнале «Печать и революция», 1921, № 1, стр. 6). Ознакомившись в 1921 году с их книгами (в частности, со сборником «Золотой кипяток»), он написал письмо в редакцию «Известий ВЦИК», в котором заявлял: «Как эти книги, так и все другие, выпущенные за последнее время так называемыми имажинистами, при несомненной талантливости авторов, представляют собой злостное надругательство и над собственным дарованием, и над человечеством, и над современной Россией... Так как союз поэтов не протестовал против этого проституирования таланта, вывалянного, предварительно, в зловонной грязи, то я настоящим публично заявляю, что звание председателя всероссийского союза поэтов с себя слагаю» («Известия», 1921, № 80, 14 апреля). С. Есенин позднее отошел от имажинистов. Уже в 1921 году он выступил с осуждением их «шутовского кривлянья ради самого кривлянья» («Знамя», 1921, № 9 (И), май, стр. 82).

6 Цитата из стихотворения «Урожай», завершающего сборник «Дулейка».

7 Вышел в 1919 году с подзаголовком «Советский песенник и декламатор». В нем напечатано несколько революционных песен и стихи А. Поморского, В. Князева, С. Есенина, Н. Клюева, П. Орешина, А. Ширяевца, а также семнадцати местных иваново-вознесенских поэтов, группировавшихся вокруг газеты «Рабочий край», в том числе М. Артамонова, И. Жижина, А. Ноздрина, Д. Семеновского, С. Семина и других.

8 В 1925 году был издан составленный С. Городецким и Е. Приходченко «Рабочий чтец-декламатор», к которому Луначарский написал предисловие. В этот сборник, явившийся, по определению Луначарского, «прекрасной хрестоматией русской революционной поэзии», вошли стихи почти всех поэтов, характеризуемых в данной статье.

9 Луначарский приводит все стихотворение Орешина, кроме последней строфы.

Comments