Философия, политика, искусство, просвещение

Разрыв гармонии

В древнейший период греки, столь любившие жизнь, относились к смерти с естественным страхом, не парализовавшим, впрочем, отнюдь их военное мужество. Гомер сохранил многочисленные свидетельства о первобытном аде эллинов. Он очень похож на Шеол евреев, безотрадное скучное место, где нет жизни, а есть какое–то смутное, кошмарное прозябание душ.

Ахилл утверждает, что лучше быть пастухом под солнцем, чем царем в Аиде. Самые души нечто очень жалкое, это толпы упырей, которым нужно давать немного пищи, чтобы они не повредили людям. Гомер такими жалкими красками описывает их:

Ермий тем временем, бог килленейский, мужей умерщвленных

Души из трупов бесчувственных вызвал; имея в руках свои

Жезл золотой — по желанью его наводящий на бодрых

Сон, отверзающий сном затворенные очи у сонных:

Им он взмахнул и, столпясь, полетели за Ермием тени

С писком, как мыши летучие, в недры глубокой пещеры,

Цепью к стенам прикрепленные — если одна, оборвавшись,

Свалится на земь с утеса, пищат, в беспорядке порхая,

Так запищав полетели за Ермием тени, и вел их

Ермий, в бедах покровитель, к пределам тумана и тления.

Но вот луч света начинает проникать в царство темное. Прежде всего в этом направлении работала мысль жрецов и законодателей: сделать тайны загробной жизни источником силы законов и морали, распространить могущество богов, хранителей устоев государства, общества, семьи, и на загробное существование — такова была их цель. Стала развиваться теория воздаяний. Платон, неоднократно останавливающийся на этом веровании, всюду называет его «древним мифом». Второю силою, толкавшей так сказать к реформе загробной жизни была жажда бессмертия, развившаяся прежде всего у людей и классов обездоленных в этой жизни: эта жажда бессмертия развивалась тем сильнее и тем больше пленяла сердца самой аристократии, чем больше расшатывались устои общества, чем меньше удовлетворения можно было находить в жизни политического целого. Третьей силой было крепнувшее представление о душе, как хозяйке и распорядительнице тела, о начале чисто духовном, разумном, высоком и гармоничном и о низшем, инертном, наконец, даже изначально порочном теле. Это представление разрабатывалось с любовью аристократией, так как оно само по себе было аристократическим. Платон уподобляет высшую душу, истинную душу в человеке — философам и правителям государства, порочное и склонное к бунту тело государства, неспособное на инициативу, но увы, способное на низкое сопротивление — это дэмос.

Все эти силы способствовали тому, что первоначально оттесненный олимпийцами культ хтонических божеств, т. е. богов земли, потом воскрес с громадной силой.

Деа Mater — плодородие земли, Персифона, Гадес, Гермес, боги недр земных, и Кора, Триптолем, Дионис — боги прорастания растений — издавна уже и естественно связали неразрывной связью земледельческую религию и религию смерти.

Земля дарует жизнь, в землю возвращается прах. Земля наша мать и наша могила. Но брошенное в землю, погребенное семя, восходит вновь под солнцем для новой усиленной жизни.

Вот почему Деметра, открывшая людям блага земледельческой культуры, ласковая богиня, которой человек обязан всей своей цивилизацией, истинная мать всего доброго, кормилица наша — открыла вместе с тем наши глаза на великую тайну: именно, что смерть лишь временное состояние, переход в другую жизнь. И очевидно, что эта другая жизнь будет хороша или дурна в зависимости от того, чтили ли мы в жизни заветы богов. Вот зачатки очень серьезной культурной религии. Сам Аполлон, (т. е. Дельфы) не решился отвергнуть ее. Её высоту признавали лучшие умы. Софокл восклицает: «Трижды блажен, кто нисходит в Аид, узрев священное действо. Он лишь живет в этой тьме, остальным суждены одни муки».

Очевидно, под «священнодействием» разумеются элевзинские таинства, за которые сильно держался весь орфизм, т. е. все течение, стремившееся перенести центр тяжести религии на загробные упования, пользуясь ими вместе с тем для морализации земной жизни.

Что же такое были эти мистерии? Это было раскрытие культа Деметры во всей его глубине, при помощи своеобразного символического спектакля, в котором принимала участие большая толпа посвященных.

Многие исследователи полагают, что мы имеем тут дело с подлинным таинством. Сравнивают эллинский союз и орфиков вообще с масонами. Говорят, будто секрет хранился с таким благоговением, что лишь христианские писатели осмелились разоблачить его, конечно, искажая и профанируя.

Как кажется, дело не обстояло так таинственно и столь торжественно. С уверенностью можно сказать лишь одно: это был очень поэтический культ, сопровождавшийся сменами исступленного горя и бурной радости, прямое противоречие уравновешенности Аполлона; здесь человек рыдал над скорбями жизни и утешал себя надеждой, это была в полном смысле слова трагическая религия, отражавшая подлинную жизнь с её неуверенностью, с её порывами то отчаяния, то гордой радости. Она захватывала душу. Но вместе с тем она вносила в жизнь мистическое начало. Страшный порок орфизма заключался в том, что он направился по пути метафизическому, а не по пути историческому, он учил индивидуальному спасению, а не трудовой победе вида: эта идея, столь присущая персам, в более искаженном виде ставшая центром иудаизма (не труд, а добродетель), была совершенно чужда орфикам.

Центральный миф элевзинских таинств очень богат: с одной стороны это чисто греческая индивидуализация и драматизация явлений природы. Гадес, недра земли, похищает прелестную «Кору с широкими бедрами», т. е. плодородную силу. Она бы вечно пребывала там, в темных и страшных недрах земли. Но мать Коры, Деметра, другая, более общая персонификация плодородия, в страшной скорби ищет свою дочь. Она узнает, что она находится в Аиде, и между миром подземных и миром надземных устанавливается договор: Кора будет часть года жить в глубинах, а другую часть года будет восходить к своей матери, посылающей на нивы и луга свет и влагу, и тепло: Кора будет улыбаться небесной матери цветами и плодами земли. Небесное и земное, высота и глубина связаны в тайне плодорождения, растения тянутся к небу, которое их посеяло — от земли, которая их вырастила. Во время своих странствий Деметра нашла приют и помощь у царя Триптолема, в маленьком Элевзисе: его то и научила она, как может человек способствовать произрастанию и тем положила начало высшей форме культуры. Другая сторона мифа, художественно сливающаяся с первой, более мистична: души людей тоже порождение небес, смерть запирает их, похищенных в темницу могилы. Но небо зовет их к себе, силою неба они, небесноземные, будут вызваны к новой, смотря по заслугам, лучшей жизни. Тоскуя на земле, люди шлют небу, как и цветы, аромат своей молитвы, они тоже связывают глубину и высоту. В вечном круговороте жизни, она, душа вселенной, не теряет ни одной души — дочери, заботится обо всех, всех снова зовет к себе, смерть это лишь переход, нечто кажущееся.

Во всем этом нет еще отрицания материи во имя духа. Но позднее, когда жизнь все менее будет удовлетворять и низы и верхи эллинского общества, и там и здесь, хотя по разным причинам, будет крепнуть тоска по совершенно иному строю жизни. Осиротелым, забытым, отданным во власть чужих ему стихий, почувствует себя человек, и новый смысл внесет он в свой миф: душа это небесное семя, ад это уже не смерть, нет, — это сама жизнь, земля — вот ад, тело — вот могила. Праведная жизнь позволяет душе очиститься от тела, смерть тогда будет избавительницей; тело это гадкая гусеница, гроб это куколка, новая свободная душа — прелестная бабочка.

Пессимизм пустил здесь уже слишком глубокие корни: начали отказываться от радостей жизни, чтобы убежать от её скорбей, и тем лучезарнее рисовали себе жизнь загробную, чем менее светлым становился срок жизни реальной. Это начинались сумерки богов прекрасной уравновешенной жизни, заря христианства, жизневраждебного и разрушающего всякое равновесие. Тоска победила довольство. И это было бы хорошо, если бы она не повела человека, высвободив его из замкнутого круга антично–эллинской культуры, по совершенно ложной дороге в бесконечность. Она не сумела еще вступить на путь прогресса труда. Она вступила на путь грезы, потом догмы, наконец, жалкого магизма.

Ренан, опираясь на немецких исследователей, рисует довольно ярко самые таинства. Не лишним будет привести здесь это описание, так как в нем прекрасно отмечена вышеуказанная связь орфизма с христианством.

«Это была прежде всего длинная процессия, прерывавшаяся шумными сценами, очищениями, бдениями, постами и взрывами радости, ночной бег с факелами среди тьмы, ужас и вдруг яркий свет. Открывались профили храма: участников, наконец, вводили в место услады, слышались голоса. Театральные машины производили символические чудеса, декламация, танец и музыка находили здесь свое место. Преклонялись перед статуей Mater Dolorosa.

Ренан продолжает. «Несомненно, что элевзинские мистерии имели значительное моральное и религиозное влияние, они утешали в жизни настоящей, обещали жизнь будущую, обещали также награду не только за благочестие и чистоту, но и за справедливость». Если утешение в сей жизни, обетование иной и проповедь награды, а также культ матери, оплакивающей смерть детища, уже включены были в элевзинские мистерии, то не менее замечательные черты находим мы в мистерии Адониса.

Ренан говорит об этом культе: Адонис это солнце, в шесть месяцев проходящее высшие знаки зодиаков и в шесть месяцев низшие; убивший его кабан символ зимы; также Адонис, с другой стороны, означает растительность и периоды её увядания и расцвета. Но что же заставляло женщин толпами сбегаться на празднество Адониса? Желание оплакивать юного бога, слишком рано похищенного смертью, видеть его на его смертном одре, в цветах, с беспомощно опущенной прекрасной головой, трогать его своими руками, обрезывать волосы в знак печали, стенать и потом радоваться его воскресению».

Ренан справедливо подчеркивает чувственную сторону обряда, но оставляет в стороне её связь с его мистическим содержанием; у одра Адониса человек оплакивает свою собственную смертность и радуется иллюзии своего бессмертия.

«Глубокие изыскания, продолжает Ренан, показывают, что все, что есть в христианстве не евангельского взято им из мистерий каганизма»1

Но Ренан и здесь останавливается на полпути. Нет, многое евангельское и павлианское взято из мистерий: неужели ранняя смерть Адониса, его сошествие в ад и его воскресение так–таки никакого отношения и не имеют с Евангелием. На Рождество и на Пасху, по старинной традиции, благочестивые христианки присутствуют при праздновании рождения, смерти и воскресения Адониса, сами не зная, как близки они к своим античным сестрам. Надо прибавить к этому, что родной брат Адониса — солнечный бог Митра, не только воскресает и умирает, но является искупителем человечества. Аналогии между христианством и митраическими мистериями были так разительны, что отцы церкви могли объяснить их только хитрым предвосхищением христианского культа со стороны диавола.

Отметим еще один чисто орфический миф, который в одно и то же время покажет нам одну из вершин орфизма и новое замечательное совпадение с христианством.

Мы говорим о мифе о Загрее.

Орфики очень энергично боролись против кровавых жертвоприношений. По–видимому, им приходилось вести еще не малую борьбу и с жертвоприношениями человеческими. Миф о Загрее, во–первых, миф ритуальный, символически закрепивший в умах падение человеческих жертвоприношений. Но люди не без труда отказывались от кровавых жертв: принося их, они делались сотрапезниками богов, причащались их жизни, их величию. Людоедство имело много мистического в себе: не говоря о том, что это была самая обыкновенная пища для богов, особенно если ему жертвовали самым дорогим и нежным, напр., своим первенцем, — человек, съевший сердце, мозг и пр. органы другого человека — приобретает, по старинному верованию, доблести пожранного. Отсюда людоедское стремление вместе со своими богами съесть кого–нибудь доблестного и прекрасного из лагеря врагов. Отсюда хвастовство: мой бог съел твоего бога, как я, сын моего бога, съел тебя, сына твоего бога. Но если мои боги съели другого бога, они усвоили себе его величие. Являясь сотрапезниками богов, человек дает им свою пищу, они дают ему свою — человек при удаче может стать подобно своим божествам — богоедом. Это было великое счастье для него. Он причастился бы могуществу съеденного бога. Так и корибанты, эти полу–боги, полу–люди, полу–чудища овладели юным и прелестным сыном и любимцем бога (Зевса) Загреем и сожрали его. Но Афина, богиня мудрости, нравственности и новой культуры ужаснулась увидев пиршество корибантов с высоты многохолмного Олимпа, она обратила взоры Зевса в ту сторону. Зевс мгновенно ударом испепеляющей молнии наказал корибантов. От милого же Загрея осталось одно лишь сердце. Но Зевс взял это еще трепетавшее сердце согрел его на лоне своем, и из него вырос новый прекрасный и юный бог — сердце вселенной — Дионис. Из трупов же корибантов возник наш материальный мир. Ибо как полагает философское толкование этого ритуального мифа, первоначально имевшего лишь значение, родственное мифу о жертвоприношении Исаака, корибанты это темные стихии, поглотившие светлую и прекрасную эманацию божества — Загрея. Мы стало быть телами произошли от проклятых «богоедов» корибантов. Оттого мы и прокляты. Но как «богоеды» мы содержим в себе частицы тела и крови божией, т. е. искры духа. Они то тоскливо стремятся назад к своему лучезарному сердцу, к Дионису. Оттого в минуты забвения житейских желаний, в минуту высшего отчаяния мы так любим Диониса, так рвемся к нему, и он, бог–страдалец, бог, с окровавленным и пламенеющим сердцем в груди, бог, с места мучения вознесшийся к богу–отцу, он тоже любит нас, ибо и он чувствует себя родным нам, людям. Он приветливо улыбается душам нашим, заступается за нас, когда под влиянием преступного тела, душа меркнет и грешит. Он соберет некогда всех к себе — кровно родной нам бог, и преступление наших предков, их богоубийство окажется искуплением материи, её причастием духу: быть может и она просветится когда либо, быть может не один чистый дух вознесется туда, в горния, но Дионис дарует новое бытие самой плоти, сроднившейся с духом, когда страданием она возвысится.

Так и св. Павел колеблется между прямым проклятием плоти и мечтою о её просветлении. И страшна она и надо вырвать душу из её темницы, и жаль покидать ее совсем.

Вообще же аналогий незачем и подчеркивать.

Как всякий умирающий и воскресающий бог Загрей, имеет конечно связь с солнцем, сгорающим на вечернем костре и поглащаемым волнами моря, чтобы снова засиять на небе.

Припомните чудный гимн Гауптмановского Гейнриха: «О солнце, древний праотец.» Как блудный сын, должен устремиться к нему человек. И вот: Мастер Гейнрих не знал, как правильны его сближения религии солнца и религии Воскресшего.

Но интересная тема о Христе, как последнем солнечном божестве, не может быть разработана здесь. Я надеюсь посвятить ей особый этюд.

Орфизм есть разрыв гармонии. Весьма возможно, что он имел более или менее демократическое происхождение, как это доказывает его отпрыск — христианство. Это, быть может, была первоначально религия крестьян, бедных земледельцев. Но аристократия пошла ей навстречу и развила, опираясь на орфизм, высокую и своеобразную религиозную философию.


  1. Все цитаты взяты из этюда «Об античности».
от
темы:

Автор:


Поделиться статьёй с друзьями:
comments powered by Disqus