Философия, политика, искусство, просвещение

Миф о сверхчеловеке

Многим народам, восторженно поклонявшимся стихиям или их творцу, было в то же время присуще и удивление перед самим человечеством. В зрелом возрасте человечество выразит это свое удивление даже устами того самого Софокла, который был пророком мира, как залога мира богов:

В мире много сил великих,

Но сильнее человека

Нет на свете ничего.

Сознание величия роли человека в мире было одним из стимулов создания мифа, согласно которому человек окажет некогда необходимую для богов помощь в их борьбе с силами мрака.

Любопытно, как различно отразился в психике разных народов этот светлый миф. В наибольшей чистоте мы видим его у Персов. Здесь боги резко делятся на добрых и злых, и человек Сиошиант, опираясь на помощь добрых божеств, спасет мир. У индусов человек перерастает богов еще резче и определеннее: спасителю — Будде–Готаме боги поклоняются смиренно. Он побеждает диавола. Но как? не даруя победу жизни, а уничтожая жизнь в самом корне. Это пессимизм, которому человек сказал — да, — и который таким образом обратился в декадентский оптимизм. У германцев мы видим в их толковании мифа страшный и болезненный пессимизм. Заброшенные на туманный и холодный север скандинавы не верят в победу богов света. Почему же человек не помог им одержать ее? Смутное чувство того, что он пошел по ложной дороге, выродился, заблудился, сказалось в мифе об измене Зигфрида своей истиной цели — красоте, мудрости, победе, — Брунгильде. Спаситель мира умер, он никого не спас. Мрак одолевает. У греков мы находим лишь разбитые части и воспоминания о мифе, но зато крайне интересные. Утверждают, что боги уже сразились с мраком (титаны) и победили, благодаря помощи человека — Прометея. Но останавливаются. Смутно чуя, что несправедливости судьбы продолжают царить над миром — превращают самого Зевса в тирана, провозглашают бунт Прометея против него, из спасителя богов делают его врагом их. И снова обещают человека–спасителя уже другого, который придет и победит богов, спасет не их, а род людской от них. Затем снова, испугавшись своей смелости, придумывают исход. Победителем богов был бы сын Зевса и Фетиды. Зевс во время узнает о грозящей ему опасности и отдает Фетиду замуж за смертного: рождается выродок — Ахилл. Конечно, он сильнее и прекраснее всех мужей, но где ему, кратковечному посягать на трон богов. Прометей идет с повинной. Ахилл после короткого блестящего периода опускается в Аид и тоскует там среди мглы царства смерти. Полный отказ от борьбы против богов. А знамя бунта было уже поднято.

То же и Геракл, имеющий много точек соприкосновения с первоначальным арийским спасителем — человеком, хотя и освобождает Прометея, хотя и торжествует над стихиями и самой смертью, но на Олимп проникает только в качестве какого–то челядинца. Только туманные слухи бродят, что некогда он унаследует Крониду. Большинством эти слухи с негодованием отвергаются.

Так то примирение добровольно–склонившегося перед законом человека торжествует. Это религия аристократии, упрочившегося, узаконенного общества. Демократия по–видимому не в силах была противопоставить активной, живой религии.

Однако в указанных нами пределах эллины развили высший тип человека (классический), гармоничный и прекрасный, хотя и слишком примиренный и «довлеющий себе». В истории греческой религиозности вплоть до апогея идеала аристократической тенденции — Аполлона и Дианы, мы видим историю роста человека.

Аполлон был первоначально пришлым богом, но его оригинальные черты: бог–воин, бог–прорицатель, бог–свет, давали пищу чисто эллинскому творчеству. В 6–м веке дельфийская греческая корпорация — носительница Аполлона, в союзе со Спартой, нашедшей в нем свой идеал, торжествует в религиозном мире. Боги окончательно теряют свой стихийный характер, становятся богами идеальными, богами созревшего эллинства.1

«Что такое Аполлон, как не воплощение дорийского гения? — говорит Ренан: — в его культе нет ничего мистического, ничего оргиастического, ни капли того дикого энтузиазма, которым отличались культы фригийские (Дионис). Враг земледельческих ремесленных богов пелазгических (а может быть просто демократических? А. Л.) этот идеальный дорийский тип считает единственной своей задачей: месть, покровительство, наказание — вот его труды, иные ниже его достоинства. Что такое рядом с ним сестра его, Артемида, как не женское воплощение того же гения? Это дорийская девушка, ставшая равной мужчине благодаря мужскому воспитанию, чистая, гордая, госпожа над собой, не желающая другого покровителя или господина». «Физические феномены, — продолжает Ренан, остаются только канвою: человечность окончательно одержала верх».

Аристократу было, конечно, сравнительно гораздо легче дойти до религии себедовлеющего гармоничного человека. В цветущую эпоху он сознавал себя руководителем своего государства по праву: в жизни государства находил силу отвлекающую более или менее от мыслей о смерти. Но эти мысли должны были убить в его душе все сильное по мере того, как рушились его надежды на социальный космос. Вопросы бессмертия личной души должны были выступить тогда на первый план.

Если рабы еще не говорили своим религиозным языком, то вероятнее всего, что именно средний класс — земледельцы, свободные граждане «демократических государств», вроде Афин, склонились от Аполлона к другой религиозной системе, заимствованной у варваров. «Олимпийские боги, — говорит Ренан,2 были хороши лишь для аристократа. Ни одной морщины на челе их, ни луча печали; природа человеческая, рассматриваемая схематически с её благородной стороны; с горем не считаются. Но страдающие хотят, чтобы и бог их страдал с ними».

Появление бога тоскующей жизни, бога пьяного дифирамба, странного Вакха–Диониса, вызвало замешательство в эллинском культурном мире. Но он слишком влек сердца, пришлось примириться. Впрочем, Рим у себя сломил вакханалии свирепыми массовыми казнями «заговорщиков».

Религия Диониса была богата «тайнами». Здесь обещалось слияние смертного человека, хотя бы не надолго, в экстазе оргии с бессмертной, бьющей безумными силами природой. Здесь заговорили об очистительном страдании, об иной жизни. В тайне прорастания лозы видели залог бессмертия. Крепкие, старые меха олимпийской культуры едва выдерживали напор забродившего молодого «духовного вина», Отчаяние смешивалось со смутной радостью, смерть боролась с жизнью. Эти начала в дальнейшем своем развитии погубили Олимп, погубив и первоначальных своих носителей: Аполлон и Дионис одинаково были объявлены диаволами.


  1. У римлян эта черта выступила еще яснее. Цицерон в книге «О законах» говорит: «Следует почитать богами и такие качества, как Благоразумие, Доблесть, Благочестие, Верность: им следует воздвигать храмы, но никак не порокам».
  2. Все цитаты Ренана взяты из его этюда «De l'Antiquite».
от
с метками:

Автор:


Поделиться статьёй с друзьями: