«Демон желаний» Рихард Демель

Опубликовано:  Сборник товарищества "Знание" за 1908 год. Книга двадцать четвертая.

Предисловие А. В. Луначарского и комментарии см.: Рихард Демель [Предисловие к переводу поэм]

OCR Бычков М. Н.

И снова поздно я сижу один

И пристально гляжу в самозабвеньи

На порожденья горя моего.

Вокруг себя неясный чад желаний

Я вызвал сам и сумрачно смотрел,

Как похотей роились привиденья:

Они кишели и в жестоких муках

Друг друга пожирали. В судорожной пляске,

В конвульсиях они соединялись,

Чтобы уродов новых порождать,

Пока в безумной боли, наконец,

В орбиты глаз я не впился ногтями

И от кошмара дикого очнулся.

Тогда, шатаясь, подошел к окну я

И стал вдыхать безмолвный сумрак ночи.


В туманном, тусклом свете предо мной

Берлин простерся — крыши, купола…

И башни гордые, и дымовые трубы,

Победные колонны — высоко

Вставали в небо блекло–голубое:

Как будто бы из гроба великан

Мнимо–умерший пальцы протянул

С униженной и страстною мольбою:

«Жить, жить хочу, — питаться и дышать!»

Услышал я: кишели там желанья

Неутоленные, за душными стенами,

Как черви смрадные в могиле, полной тьмы…

Там призрак — голод, звонкими костями

Стуча о землю, просит, чтоб она

Разверзлась гробом… И увидел я

Нужду, что бегает по улицам бесстыдно,

И в кучах мусора и грязи — нищету.

Такой ничтожной показалась мне

Моя нужда. И жалость без границы,

До ужаса, вдруг погнала меня

Вглубь одинокой комнаты моей,


И я сидел на лампу мрачно глядя,

И мрачно я глядел на тень свою,

Которая, маяча на стене,

Расплывчато качалась и кивала,

И чудилось — смотрела на меня,

Таинственной загадкою пугая…

Вдруг двинулась,. скользнула, поплыла,

И низкий голос глухо прозвучал:

«Иди за мной! Желанье — наслажденье,

A достиженье — смерть. Иди, смотри!»


И мы пошли. В пустыне полдень душный

Лениво полз по желтому песку.

Ничто не двигалось. Лишь спутник мой угрюмый,

Закутанный, и черный, и немой,

Шел предо мной в пылающем разливе

Нагих песков и желтого огня.

Я брел за ним, прикованный незримо

К его следам… Вдруг пропастью у ног

Земля разверзлась. Вздрогнув, я отпрянул.

Но Сумрачный недвижимо стоял.

Он указал направо: на обрыве

Причудливо сверкали купола

Гигантского строения. И глухо

Под капюшоном голос прозвучал:

«Храм Исполнений»! Я затрепетал,

Холодным ужасом охваченный глубоко.


И снова тяжко зазвучала речь:

«Три лучшие желания твои —

Исполнятся!» — И распахнулись шумно,

С железным грохотом широкие ворота.


Завороженный думами глядел

Я в темный вход. — Всего земного шара,

Казалось, там желанья волновались, —

Мильярды неисполненных желаний.

И покраснев от жгучего стыда,

Я захотел жестоко наказать

Лукавого, и радостно воскликнул:

«Пусть каждого из смертных на земле

Исполнится заветное желанье!»

И некто, в черном, призрачном плаще,

«Пусть каждого», — ответил равнодушно.


И показал назад, невозмутимый,

В пески пустынь. Они вздымались бурно

Из пыли клекот хищный доносился —

Как будто коршуны слетались на добычу.

От горизонта, точно злая туча

Надвинулась, разбухла, закруглилась,

Разорвалась, вскрутилась буйным вихрем

И распласталась с шумом громовым

Летя на нас… Все ближе, всю долину

Заволокла, гонима дикой бурей,

Клокочущая масса. Ближе, ближе

Подкатывалась, ширилась, росла

В огромные толпы, полки и вереницы

Тел желтых, белых, черных и иных.

Под бешеным их бегом и безумной,

Дымящейся от пены, дикой скачкой

Земля стонала… Словно вперегонку

Уж пронеслися первые ряды

По склону вверх, по ступеням огромным

Гигантской лестницы — к таинственному храму.

И вот, за ними ринулась, как буря,

Толпа несметная… И жадность в их глазах

Прочел я в ужасе. Но спутник неподвижно

Стоял, как прежде, около меня.


И первые с захваченным добром,

Предметом их заветного желанья,

Уже идут из сумрачных ворот.

И трепеща, и радостно волнуясь,

За ними я следил. И вот — один

Несет под мышками два ветхих фолианта,

Другой почти ползет под ношей звонкой, —

Мешками с золотом он тяжко нагружен.

Вот бережно старик несет горшочек

С цветком каким–то. Вот, собой любуясь,

Красавица надела ожерелье

Из жемчуга…

Как бы ища опоры,

Схватил я воздух трепетной рукой:

Вот — с криком ликованья, потрясая

Врага окровавленной головой,

Из храма вождь бежит… A на ступени верхней

Вцепились двое в женщину нагую,

В одну и ту же… И застыли с ней.


И судорожной болью состраданья

Скользнула дрожь по телу моему,

Но после овладело отвращенье,

Мгновенно пробежала вдоль спины

Как бы струя холодной, жесткой злобы.

Сжав кулаки, я к небу возопил, —

«О, Всемогущий, уничтожь», молил я, —

«Гнездо червей!… Погибнуть должен тот,

В ком нет любви! И тот лишь нужен миру,

Чью душу жжет великая тоска

О благе общем, кто горит желаньем

Всех искупить от тягостных невзгод!»

«Так, Искупленье», — зазвучало глухо —

«Твое второе лучшее желанье!» —

И в голосе послышалась угроза.

Вдруг предо мной, и сверху и повсюду,

Вниз по громадным, страшным ступеням

И по обрыву, — бешенным потоком,

Шумя, клубясь, сплетенные друг с другом

В борьбе смертельной ринулись тела.

И так же вверх, безудержно и шумно,

В огромные и черные ворота,

По ступеням, кипя, летел бурун.

И с грохотом сшибаясь в дикой пляске.

И вверх и вниз вздымаясь бурей волн,

Кипит хаос, и рушатся над бездной

Бесчисленные мертвые тела…

И я глядел… A солнце заходило,

Краснел закат… И груды новых тел,

Хрипевших дико, бездна пожирала.


И я молил, чтоб крикнул кто–нибудь

Священное, сверкающее слово,

Сказать которое я был не в силах…

И вновь гляжу: вот — пролетает мимо

Раздавленный любимейший мой друг,

Вот трупы братьев и сестер несчастных…

Вот мать моя… «О, мама!», но она

Идет наверх с мольбою за меня —

Она молилась за мое лишь счастье…

За это умерла она, как все.

И тупо я смотрел перед собою.


Бессмысленно и дико улыбаясь,

В воронку ямы тупо я глядел,

И сам себе казался я безумным.

Застыло сердце и блуждая взор

Застывшие встречал повсюду взоры…

И все они смотрели на меня,

Смотрели на меня, как я на них.

Во всех глазах я узнавал свой

Стеклянный взор, с безумною улыбкой…

Вдруг всхлипнул я, упал и разрыдался —

И разлилась, как море, тишина.

И черный шелк скользнул по лбу упруго;

Как сумерки на плечи опустилась,

Волнуясь ткань… И будто ветр ночной

Донес слова: «Еще одно желанье,

Последнее желанье назови!»

И дуновенье стужи пробежало

В моих разгоряченных волосах.

Забормотал я что–то, но слова,

Как в бурю пыль, крутилися без смысла;

В моих ушах звучал еще хаос…

И страх пред жалкой жадностью моей

И слепотой сдавил мне петлей горло.

Раздавленный лежал я и лежал,

Надеяться и верить уж не смея,

И, наконец, бессильно простонал:

«О, Милосердие!» Открыл глаза я:

Кивала тень, — бледнела, исчезала

Чадя, мерцая, лампа догорала…


Comments