Философия, политика, искусство, просвещение

Короткие стихотворные переводы

Луначарский под псевдонимом «А. Анютин» издал полный перевод «Фауста» Николауса Ленау (СПб, 1904); отдельными изданиями в переводе Луначарского вышли книги: К. Ф. Мейер, Лирика. Пг, 1920; Александр Петефи. Избранные стихотворения. М.–Л., 1925. Неизданной осталась главная переводческая работа — перевод поэмы лауреата Нобелевской премии Карла Шпителлера (1845–1924) «Олимпийская весна» — более пяти тысяч строк, — с автором Луначарский был близко знаком. Многие переводы Луначарского, преимущественно с немецкого, мы находим в разрозненных публикациях 1900-х—1930-х годов (Фредерик Мистраль, Фридрих Гельдерлин, Рихард Демель, Герман Гессе, Альфред Лихтенштейн, Макс Брод, Людвиг Шарф и др.)

(vekperevoda.com)

Фридрих Гёльдерлин

(1770–1843)

Середина жизни

В желтых цветах висит,

Пестрея шиповником,

В озере берег.

И милый лебедь,

Пьян поцелуем,

Голову клонит

В священно–трезвую воду.

Горе мне, горе, где же найду я

Горькой зимою цветы? Где найду

Солнечный луч

И тени земли?

Стены стоят

Хладны и немы.

Стонет ветер,

И дребезжат флюгера…


Николаус Ленау

(1802–1850)

* * *

Всё суета, ничто, куда ни поглядим!

О жизненном пути болтают слишком много:

Мы жадно гонимся за тем и за другим,

А силы тратятся да тратятся дорогой;

Когда бы, подходя к последней цели дней,

Мы были б все еще так свежи, словно дети,

И бодры так, как в первой юности своей,

Могли б мы хохотать над всем, что есть на свете;

Но сила темная несет нас по пути,

Как кружку, что слегка надбилась у фонтана,

И капает вода, и все сочится рана,

И в кружке под конец воды уж не найти…

Пуста она, никто к ней жадно не нагнется,

Средь черепков других лежать и ей придется.

«Фауст» 19 глава


Конрад Фердинанд Мейер

(1825–1898)

Песня моря

Облака, сыны мои, хотите

Странствовать? — Прощайте же, плывите.

Ваши образы летучие могу ли

Удержать, чтоб вы не ускользнули?

Скучно вам висеть здесь над волнами.

Манит вас земля вдали горами,

Манят дюны, маяков мерцанье…

В путь же, дети–тучи, до свиданья!

Кораблями смелыми в просторы

Вы плывите, а найдете горы —

Отдохните там… Глаза нахмуря,

Облачитесь в пурпур. Грянет буря,

Прошумите вы дождями. С пеньем

Спуститесь ручьями и, теченьем

Рек спокойных шествуя по склону,

Возвратитесь вы ко мне на лоно.

Перед нидерландским полотном

Художник пишет нежную картину.

Откинулся и оглядел любовно.

Стучат… «Войдите…» И богач фламандец

С тяжёлой разодетою девицей

Вошли… У той от сочности едва

Не лопнут щёки. Шелестит шелками,

Блестит цепочками. «Скорее, мастер,

Торопимся: один красивый малый, —

Шельмец, — увозит от меня дочурку

Едва из–под венца. Её портрет

Мне нужен». — «Тотчас, мингер, полминуты,

Лишь два мазка». И весело подходят

Они к мольберту. На подушках белых

Лежит изящная головка. Дремлет,

И мастер на венке цветок добавил,

Склонившийся ей на чело бутон.

«С натуры?» — «Да, мингер, с натуры.

Мое дитя… Вчера похоронил.

Теперь, мингер, я весь к услугам вашим».

1920

Камоэнс

Камоэнс, любимец музы,

Захворав, лежал в больнице.

И в одной с ним был палате

Студиозус из Коимбры,

Сокращавший болтовнёю

Скуку дней, ползущих серо.

«Сударь и поэт великий,

Всё ли правду вы писали?

Например, что будто в море,

Где–то близ Короманделя,

Ваш корабль разбился бурей —

Недостойное вас судно —

И что будто бы, в бореньи

С морем, правою рукою

Вы гребли, подняв высоко

Над волнами вашу шуйцу

И держа в ней ваши песни?

Трудно этому поверить.

Сударь, я иной порою —

Коль влюблён — стихи кропаю,

Но когда дойдёт до жизни —

Я стихи пущу по ветру…

Для спасенья жизни милой

Нужны, сударь, обе руки».

И поэт с улыбкой молвил:

«Правда, друг, так поступал я,

На житейском бурном море.

Против злобы, лжи и козней

Защищал существованье

Лишь одной моей рукою.

А другой моей рукою

Над пучиной чёрной смерти

Под лучами бога солнца

Я держал Луизиаду.

И для вечности созрела

Торжествующая песня».

1920


Людвиг Шарф

(1864 — после 1938)

Пленник

В вечности тебя я раз увидел:

Неужели не вернешься ты?

Иль, быть может, я тебя обидел,

Не пойдя на призыв красоты?

Сладкой юной маленькой кокеткой

В искрах ярких ты предстала мне,

Мост к тебе висел златою сеткой…

Я смотрел в каком–то полусне…

Взорами играли мы; бросала

Ты мне много яблок золотых, —

Я ловил, толпа рукоплескала:

Мир лежал, смеясь, у ног твоих.

И внезапно предо мной предстало

Зеркало грядущего, и в нем

Поколенье новое блистало

В божеском спокойствии нагом.

Род, который мы бы породили —

Населенье чудных островов —

В мыслях я схватил тебя, друг милый,

И унес из стран твоих отцов.

Лязг оков раздался! Восхищенный,

Я на миг про плен свой позабыл!

И прощальный шар твой золоченый

Я в тоске на землю уронил.


Макс Брод

(1884–1968)

Райские рыбки на письменном столе

Куда б ни поплыли мы, всюду стекло,

А там, за стеклом, непонятное что–то;

И дразнит, как некое темное зло,

Угрозой какого–то странного гнета.

А тут у нас зелени листики, тут

Сквозь водоросль сестры тихонько плывут,

И тонки волокна, и мох, и лучи…

Застынешь и слушаешь: ах, различи,

Далекие зовы затонов поют!..

Толчок! — и прозрачное снова стекло.

Дрожишь и глядишь, а чужая страна,

Которая к рыбкам проникнуть не может,

Нас дразнит, и странно, и жутко тревожит.

Печальные круги в сосуде хрустальном…

Мы глазом недвижным — там, в странном и дальнем…

Какие–то бледные краски и тени,

Предметы и стены, миражи видений…

К ним нету пути, и к ним нет достижений.

Но вот из–за мути туманных миражей,

Чернила и пара все ближе нам кажет

Себя что–то белое: ярко приник

Большой и больной человеческий лик.

Похож на луну белизною своей…

А в светлом плывет тяжело, тяжело

Плененная грустная пара очей,

Как рыбки, как мы, кого это стекло

Средь шири — прозрачной стеной облекло.


Шандор Петёфи

(1823–1849)

Собачья песня

День, как волчиха, сер,

И ветер воет зло,

Льёт дождь, а вместе с тем

И снегу намело.

А нам–то что: лежим

В тепле у очага,

Куда толкнула нас

Хозяйская нога.

И сыты будем всласть:

Хозяин, да и гость,

Всего ведь не съедят —

Собакам бросят кость.

Конечно, иногда

Зловеще свистнет хлыст —

Ой, больно бьёт он! — что ж,

Ведь пес не пессимист.

За гневом ласки ждём.

Вот кликнул нас наш бог, —

Как весело лизать

Хозяину сапог!

<1930>

Волчья песня

День, как волчиха, сер,

И ветер воет зло,

Льёт дождь, а вместе с тем

И снегу намело.

Пуста степная ширь:

Вот наш унылый дом.

Пристанища нам нет,

Ни кустика кругом.

Снаружи мучит лёд

И голод изнутри,

И так страдаем мы

С зари и до зари.

А вот и третий враг —

Коварный ствол ружья,

Окрашен кровью снег,

И это кровь моя.

И голод, и мороз,

И в рёбрах злой свинец,

И всё ж свободен волк,

Глухих степей жилец!

<1930>


Уильям Шекспир

(1564–1616)

Сонет LXVI

Устав от этого — о смерти я кричу.

Талант рождается позорным нищим,

Ничто красуется в блистательном жилище,

И верность отдана злосчастью–палачу.

Златой венок на голове притворства,

И дева–скромность здесь осквернена.

Высокий дух казнен за непокорство,

Тиранству вялому над мощью власть дана.

В наморднике чиновничьем искусство,

И доктор Дурь — над гением патрон,

Зовется глупостью естественное чувство,

И Благ — рабом; и Гаду гнут поклон.

   Устал я и хотел бы сна могилы,

   Но как оставить мне тебя, мой милый.

Стихи, Перевод от

Авторы:


Разделы статьи



Поделиться статьёй с друзьями:
comments powered by Disqus