Толстая А. Л. о Луначарском

Фрагменты о А. В. Луначарском из книги А. Л. Толстой «Дочь». Лондон, 1979
Алек­сандра Львов­на Тол­стая

Алек­сандра Львов­на Тол­стая (1884–1979) - дочь Л. Н. Тол­сто­го.

Алек­сандра Львов­на по­лу­чи­ла до­маш­нее об­ра­зо­ва­ние. Она бы­ла труд­ным ре­бен­ком. Ее на­став­ни­ка­ми бы­ли гу­вер­нант­ки и стар­шие сест­ры, ко­то­рые за­ни­ма­лись с ней боль­ше, чем Со­фья Ан­дре­ев­на. Отец в дет­стве то­же ма­ло с ней об­щал­ся. Ко­гда Алек­сан­дре ис­пол­ни­лось 16 лет, про­изо­шло ее сбли­же­ние с от­цом. С тех пор она всю жизнь по­свя­ти­ла ему. Она вы­пол­ня­ла сек­ре­тар­скую ра­бо­ту, осво­и­ла сте­но­гра­фию, ма­ши­но­пись. По за­ве­ща­нию Тол­сто­го, Алек­сандра Львов­на по­лу­чи­ла ав­тор­ские пра­ва на ли­те­ра­тур­ное на­сле­дие от­ца. Во вре­мя Пер­вой ми­ро­вой вой­ны она окон­чи­ла кур­сы се­стер ми­ло­сер­дия и ушла доб­ро­воль­но на фронт, слу­жи­ла на Ту­рец­ком и Се­ве­ро–За­пад­ном фрон­тах. По­сле вой­ны Алек­сандра Львов­на по­свя­ти­ла се­бя со­хра­не­нию и рас­про­стра­не­нию ду­хов­но­го на­сле­дия от­ца, при­ни­ма­ла уча­стие в из­да­нии «По­смерт­ных ху­до­же­ствен­ных про­из­ве­де­ний Л. Н. Тол­сто­го» и подготовке Пол­но­го со­бра­ния со­чи­не­ний.

В 1920г. она бы­ла аре­сто­ва­на ГПУ и при­го­во­ре­на к трем го­дам за­клю­че­ния в ла­ге­ре Но­воспас­ско­го мо­на­сты­ря. Бла­го­да­ря хо­да­тай­ству кре­стьян Яс­ной По­ля­ны и по­сле бе­се­ды с А. М. Кол­лан­тай ее осво­бо­ди­ли в 1921 г., она вер­ну­лась в род­ную усадь­бу, а по­сле де­кре­та ВЦИК ста­ла комиссаром-хра­ни­те­лем му­зея. За по­сле­ду­ю­щие 8 лет она ор­га­ни­зо­ва­ла в Яс­ной По­ля­не куль­тур­но–про­све­ти­тель­ный центр, от­кры­ла шко­лу, боль­ни­цу, ап­те­ку. В 1924 г. в прес­се ста­ли по­яв­лять­ся ста­тьи об Алек­сан­дре Львовне, в ко­то­рых она об­ви­ня­лась в не­пра­виль­ном ве­де­нии дел. 

В 1929 г. она ре­ши­ла по­ки­нуть Рос­сию, уеха­ла в Япо­нию, за­тем в США. За гра­ни­цей она вы­сту­па­ла с лек­ци­я­ми о Л. Н. Тол­стом во мно­гих уни­вер­си­те­тах, в 1939 г. ор­га­ни­зо­ва­ла и воз­гла­ви­ла Тол­стов­ский Фонд по по­мо­щи всем рус­ским бе­жен­цам, фи­ли­а­лы ко­то­ро­го сей­час на­хо­дят­ся во мно­гих стра­нах. В 1941 г. она при­ня­ла аме­ри­кан­ское граж­дан­ство. 

<1919г.> Это было мое первое знакомство с наркомом по просвещению. Поразила несерьезность обстановки: письменные столы, конторки, заваленные бумагами, пишущие машинки, машинистка, стенографистка, тощий молодой человек, мольберты, два художника, скульптор… Луначарский позировал, художники лихорадочно работали. Нарком встал мне навстречу, приветливо поздоровался и опять сел в том же положении, как и раньше.

— Что я могу для вас сделать? — спросил он, не поворачивая головы.

Меня смутила обстановка, говорить было трудно, но я сделала усилие и коротко, обстоятельно изложила ему дело о Ясной Поляне.

— Мне кажется, — сказала я в заключение, — что Ясная Поляна должна быть не советским хозяйством, а музеем, как дом Гёте в Германии…

Луначарский слушал молча, не перебивая, и вдруг неожиданно вскочил и стал бегать по комнате, диктуя стенографистке. Я смотрела на него со все возрастающим изумлением. Актер, играющий роль министра. Его стремительность, звучный, сдобный голос, золотое пенсне на носу — все было «нарочно». И, играя, Луначарский упивался своим положением, властью, любовался собой и жадно следил за впечатлением, которое производил на окружающих.

Не успела я опомниться, как уже держала в руках бумагу с назначением меня полномочным комиссаром Ясной Поляны. Внизу красовалась подпись красными чернилами: «А. Луначарскій», стояла печать народного комиссариата по просвещению.

Очень довольный впечатлением, произведенным на меня, нарком продолжал позировать, а я вышла из комнаты, ошеломленная его поступком. Победа была слишком легкая, сегодня я — комиссар, а завтра могут и в тюрьму засадить.

<...>

Юбилей. 1828–1928

Несколько дней дождь лил, не переставая. Утопая в грязи, рабочие засыпали ямы, где обжигался кирпич, мостили дороги.

Вешались последние картины и устанавливались экспонаты в новом музее, устроенном во флигеле — бывшей школе Л. Н. Толстого.

Шли репетиции «Власти тьмы» и некоторых пьесок, переделанных из детских рассказов Льва Николаевича. Дети рисовали программы торжества.

Бюст Толстого стоял уже в нише у входа, из которого лестницы с двух сторон вели в главный зал.

За несколько дней до юбилея председатель тульского губисполкома послал за мной. Он хотел знать: как мы будем перевозить гостей со станции? где мы будем угощать гостей? кто будет переводчиком у иностранцев? Последний вопрос разрешился очень просто: в нашем коллективе говорили на восьми языках.

28 августа в 7 часов утра я поехала на станцию встречать гостей.

Лил проливной дождь. Двор маленькой, обычно пустынной станции Ясная Поляна теперь был заставлен машинами, автобусами, присланными из губисполкома. Небольшая группа любопытных, местные партийцы, представители яснополянских крестьян толпились на платформе, ожидая гостей.

Комиссар по народному просвещению товарищ Луначарский, окруженный целой свитой, первый вышел из вагона специального назначения. За ним вышли Книппер–Чехова, артистка Художественного театра, профессора, группа иностранцев, которые резко отличались своей хорошей одеждой, ботинками и перекинутыми через плечо фотографическими аппаратами. Они с любопытством смотрели вокруг, точно ожидая чего то необычайного. Шныряли репортеры, фотографы, ища знаменитостей.

Официальное заседание, назначенное в это же утро, открыл председатель тульского губисполкома. Говорил он долго, повторялся, заикался на каждой фразе и наконец так запутался, что никак не мог закончить свою речь. Лицо его побагровело, покрылось каплями пота, но он никак не мог выбраться из тупика. Наконец он судорожно выхватил из кармана носовой платок, вытер им нос, лоб и шею и, не закончив свою речь, сел.

Простую, сердечную и прочувствованную речь ученика старшей группы Вити Гончарова все выслушали со вниманием. Да, пожалуй, по своей искренности и чистоте она была лучшей из всех. Речь заведующей учебной частью школы была слишком профессиональная, многие не поняли, что она хотела сказать. Я говорила плохо, не могла сосредоточиться.

Прекрасную речь, перемешивая русские слова со словацкими, произнес словак Вельеминский, который раньше знал и любил моего отца. Заканчивая, он обратился к советскому правительству: мы все, иностранные гости, приехавшие на это торжество, обращаемся к советскому правительству с просьбой разрешить дочери Толстого, Александре Львовне, вести работу в музее и школе Ясной Поляны, следуя заветам отца… Голос у Вельеминского оборвался, глаза покраснели: он не мог больше говорить.

Его горячая и прочувствованная речь меня глубоко тронула и вдохновила. Я должна была ему ответить, должна была высказать то, что было у меня на душе.

— Анатолий Васильевич, — обратилась я к Луначарскому, — я должна ответить!

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать об исключительном положении Ясной Поляны… О декрете…

— Слово предоставляется Александре Львовне Толстой!

«Пан или пропал, — думала я, — или они признают слова Ленина, что Ясную Поляну в память Л. Н. Толстого освобождают от коммунистической, антирелигиозной пропаганды, или же будут проводить, как и всюду, сталинскую политику».

— В то время, когда по всей России проводится милитаризм и антирелигиозная пропаганда, товарищ Ленин… и мы верим, что и в настоящее время советское правительство, которое чтит память Толстого, что мы видим по сегодняшнему торжеству, даст возможность…

Но не успела я окончить, как Луначарский вскочил:

— Мы не боимся, — громко, как привычный оратор, начал он свою речь, — не боимся, что ученики Яснополянской школы будут воспитываться в толстовском духе, столь противном нашим принципам. Мы глубоко убеждены, что молодежь из этой школы поступит в наши вузы, перемелется по–нашему, по–коммунистическому. Мы вытравим из них весь этот толстовский дух и создадим из них воинствующих партийцев, которые пополнят наши ряды и поддержат наше социалистическое правительство.

Это была обычная пропагандная речь, и последствия ее не сулили нам ничего доброго.

Луначарский с самодовольным видом человека, исполнившего долг, прошествовал вниз в сопровождении толпы. Гости образовали полукруг с двух сторон лестницы против ниши, в которой стоял бюст Толстого, завешенный белым полотном. Ждали торжественного момента официального открытия школы.

— Сегодня, в день столетнего юбилея Льва Николаевича Толстого, мы собрались здесь…

Я не верила своим ушам. В первой своей речи говорил Луначарский — узкий, подчиненный своей партии марксист. Здесь, у памятника Толстого, говорил живой человек. Он говорил о величии Толстого, о его понимании и любви к людям, о том, какое сильное влияние Толстой имел на него, на Луначарского, когда он был юношей. Это была прекрасная, вдохновенная, искренняя и прочувствованная речь. Несколько раз звучный голос Луначарского прерывался от волнения. И когда он кончил, он сильным театральным жестом отдернул полотно с бюста Толстого. 

Церемония была закончена.

ЛУНАЧАРСКИЙ НА ОТКРЫТИИ ПАМЯТНИКА Л. Н. ТОЛСТОМУ В ЯСНОПОЛЯНСКОЙ ШКОЛЕ В ДНИ ПРАЗДНОВАНИЯ СТОЛЕТИЯ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ПИСАТЕЛЯ. Фотография. Ясная Поляна, 12 сентября 1928 г. Памятник работы Б. Д. Королева Центральный архив кино–фото–фонодокументов, г. Красногорск
ЛУНАЧАРСКИЙ НА ОТКРЫТИИ ПАМЯТНИКА Л. Н. ТОЛСТОМУ В ЯСНОПОЛЯНСКОЙ ШКОЛЕ
В ДНИ ПРАЗДНОВАНИЯ СТОЛЕТИЯ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ПИСАТЕЛЯ. 
Памятник работы Б. Д. Королева. Фотография. Ясная Поляна, 12 сентября 1928 г.  
Центральный архив кино–фото–фонодокументов, г. Красногорск.

Иностранцы устали и проголодались: несколько часов они слушали непонятные им русские речи.

Ко мне подошел Стефан Цвейг и сказал:

— Вы не знаете, какое влияние имел на меня ваш отец! Я всегда боготворил его!

Шведский делегат сказал мне несколько любезных слов на прекрасном английском языке. Вельеминский вспоминал свое первое посещение Ясной Поляны и свой разговор с отцом.

У одного из иностранных гостей пропал фотографический аппарат, и кто то высказал предположение, что он был украден одним из корреспондентов.

После завтрака нам надо было показать гостям дом–музей, свести их на могилу отца, давать объяснения на нескольких языках. Было пасмурно, но дождя уже не было, когда мы отправились на могилу. Подойдя к ограде, все молча сняли шляпы. Кто то нарушил молчание.

— Почему нет памятника, даже нет цветов?

— Эти дубы лучший памятник, а цветы не цветут, мы пробовали, слишком много тени.

Вельеминский и некоторые гости опустились на колени. Профессор Сакулин произнес короткую речь, и мы пошли обратно.

ЛУНАЧАРСКИЙ В ЯСНОПОЛЯНСКОЙ ШКОЛЕ В ДНИ ПРАЗДНОВАНИЯ СТОЛЕТИЯ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ТОЛСТОГО. 
Справа от Луначарского — П. Н. Сакулин, слева (2–й) — В. Д. Бонч–Бруевич. 
Фотография. Ясная Поляна, сентябрь 1928 г. Центральный архив кино–фото–фонодокументов, г. Красногорск
Альбом: Неизданные материалы

Учителя и сотрудники музея приглашали гостей к себе домой отдохнуть.

— Посмотрите, как мы живем.

Но они отказались. Только несколько человек заколебались: «А где Луначарский?» — и, покосившись на группу коммунистов, тоже отказались: «Нет, спасибо, может быть, Луначарский будет недоволен, если мы отколемся от группы».

Мы не могли понять, чего боятся иностранные гости, — ведь они же свободные граждане, не то что мы…

Вечернее представление имело громадный успех. Хор детей–школьников — около 250 человек — пропел, как мы это назвали, «Прославление природы» из Девятой симфонии Бетховена. Пели из опер Римского–Корсакова, Чайковского. Витя прекрасно прочел «Воспоминания крестьян о Л. Н. Толстом», которые он сам собрал среди крестьян Ясной Поляны и изложил в литературной форме. Высокий красивый 16–летний юноша произвел прекрасное впечатление на публику. И когда в смешных местах публика громко смеялась, он, вороша свои темные курчавые волосы, останавливался и выжидал.

Но успех последнего номера программы превзошел все ожидания. Не успел открыться занавес, как раздались дружные аплодисменты. Картина действительно была красочная. На сцене около 20 яснополянских баб стояли полукругом, разодетые в старинные русские наряды: белые расшитые рубахи, яркие желтые, красные с разводами сарафаны и паневы, отделанные золотым позументом. Наряды эти не носились бабами годами, а хранились на дне их сундуков вместе с другим добром.

Были приглашены лучшие запевалы и плясуны из яснополянской деревни. Бабы встали в круг, взялись за руки и запели хороводную. А старик Спиридоныч в ярко–красной рубахе и новых, густо смазанных дегтем сапогах и широких плисовых шароварах и бабка Авдотья изображали посреди хоровода все, о чем пелась песня.

Грустные старинные песни сменялись плясовыми и свадебными. Под конец хор спел старинную плясовую «Не будите меня, молодую, рано, рано поутру…» Плавно, словно играючи, держа платочек высоко над головой, выплыла из заднего ряда молодая девушка, Паша Воробьева, а за ней выскочил пулей брат ее, Васька Воробьев, в белой расшитой рубахе и новых лаковых сапогах.

Васька вертелся, как бес, вокруг сестры, то выбивая чечетку, то идя вприсядку, прыгал, кружился… Весь зал встал и разразился аплодисментами.

— Браво, браво! — кричали в публике. — Брава! — кричали бабы и тоже в полном азарте хлопали в ладоши. Но больше всех выражали свой восторг иностранные гости…

А тем временем, как я узнала уже на другой день, внизу, в канцелярии школы, корреспонденты–большевики сообщали по телефону в Москву сведения о праздновании юбилея. О самой школе и речах при открытии школы, о посетивших Ясную Поляну иностранных гостях, об успехе программы ничего не было сказано в газетах. «Правда» только нападала на правительство: как можно было допустить, что полуголодных детей заставляли петь псалмы.

Полуграмотные необразованные газетчики, не имеющие никакого понятия о классической музыке, приняли симфонию Бетховена за церковное пение.

<…>

К концу лета 1929 года я получила телеграмму из Японии. Меня приглашали читать лекции в Токио, Осаке и других больших городах.

С этой телеграммой я пошла к Луначарскому.

— Если вы не пустите меня, — закончила я свой разговор, — мне придется послать телеграмму в Японию, что вы боитесь выпустить меня за границу.

Даже в то время, как я держала в руках ярко–красный с золотыми буквами советский паспорт с ужасающей своей физиономией на первой странице, мне не верилось, что я смогу уехать.

В наркомпросе просмотрели конспект моих лекций, все мои рукописи, книги, письма, записные и адресные книжки. Все это было запечатано, ничего сверх этого брать не разрешили. Не разрешили говорить о школах в советской России.

— А гитара? Зачем она вам?

— Я играю на гитаре и всегда вожу ее с собой.

— Краснощекова, 1828 года, музейная редкость…

— Так я привезу ее назад, когда вернусь…

И гитару взять разрешили.


Следующее интервью было записано в 1965 году историком Алексеем Малышевым, собиравшим свидетельства о 1917 годе для программ «Радио Свобода». Публикуется по сайту intelros.ru

Хочу вернуться к 1917 году и спросить, где, как и когда вы впервые услыхали о том, что большевики захватили власть.

— Октябрьская революция меня застала на фронте, но вскоре я оказалась в Москве, где мне совершенно нечего было делать. И вдруг Луначарский назначил меня комиссаром Ясной Поляны, что меня очень насмешило. Тем не менее я старалась привести там все в порядок. Открыла два музея: один мемориальный, в доме, где Лев Николаевич жил, а второй — литературный, посвященный его деятельности, он располагался в здании школы. Там я и работала.

Отец считал очень важным образование крестьянских детей, и я считала своим долгом продолжать его дело. Поэтому прежде всего мне хотелось устроить учебное помещение. Для него нашелся только скотный двор, откуда мы вывели коров и там организовали классы. Потом стали своими силами строить здание. Кончилось тем, что Сталин, как ни странно, помог мне получить средства, и у нас появилось большое здание школы второй ступени. Она и сейчас существует.

Этим я занималась все время, пока жила в советской России. Работа была очень важная. И оборвалась только тогда, когда советское правительство стало настаивать на продвижении антирелигиозной пропаганды. Как я могла в школе имени Толстого, который был глубоко религиозным человеком, вести антирелигиозную пропаганду? Я боролась до последнего. Но случилось так, что весь мой коллектив, около пятидесяти человек, решил в первый день Пасхи проводить уроки. То есть вся моя борьба рухнула, антирелигиозная пропаганда победила. Я их не виню, они все очень–очень боялись за себя и свои семьи. Один в поле не воин. Вот тогда я решила уехать.

В каком году?

— В 1929 году я уехала в Японию, пробыла там двадцать месяцев, читала лекции, затем уехала в Америку.

Вы упомянули о вашем знакомстве с Луначарским. Какое он произвел на вас впечатление?

— Это сложно рассказать. Можно смотреть на коммунистов просто как на злодеев, в которых нет ничего человеческого. Но свою книгу о них я назвала «Проблески во тьме» именно потому, что видела эти проблески. Вы не можете себе представить, какую изумительную речь сказал Луначарский в день юбилея Льва Николаевича в Ясной Поляне, когда мы открывали музей. А потом был обед, куда явились другие представители властей, и он уже говорил совершенно по–другому, понеслась отвратительная коммунистическая риторика.


Речи Луначарского произнесенные в Ясной Поляне см ДВЕ РЕЧИ ЛУНАЧАРСКОГО О Л. ТОЛСТОМ
Comments