ЛЕНИН О МОНУМЕНТАЛЬНОЙ ПРОПАГАНДЕ

Впервые напечатано в «Литературной газете», 1933, № 4—5, 29 января.

У нас сохранилось не так много прямых или косвенных указаний Ленина на роль искуссства в социалистическом культурном строительстве и на практические шаги художественного порядка, которые могут быть в этом направлении сделаны. Вот почему мне хочется напомнить о замечательной инициативе Ленина, относящейся, если не ошибаюсь, к зиме 1918/19 года и имевшей довольно широкие последствия в то время, но потом оставшейся, к сожалению, в стороне.

Я с тем большим удовольствием делаю это, потому что мы подходим к временам и условиям, при которых данная тогда Лениным идея может быть воплощена гораздо более широко и удачно, чем в те первые военные, голодные, холодные годы гражданской войны. Не помню уже, в какой точно день (по архивным материалам это, вероятно, не трудно установить) Владимир Ильич призвал меня к себе.1 Я позволю себе передать здесь нашу беседу в живом диалоге, не ручаясь, конечно, за точность каждого слова, об этом и речи не может быть, но беря полную ответственность за общий ход разговора и смысл его.

— Анатолий Васильевич, — сказал мне Ленин, — у вас имеется, вероятно, не малое количество художников, которые могут кое-что дать и которые, должно быть, сильно бедствуют.

— Конечно, — сказал я,— и в Москве, и в Ленинграде имеется немало таких художников.

— Дело идет, — продолжал Владимир Ильич, — о скульпторах и отчасти, может быть, также о поэтах и писателях. Давно уже передо мною носилась эта идея, которую я вам сейчас изложу. Вы помните, что Кампанелла в своем «Солнечном государстве» говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство — словом, участвуют в деле образования, воспитания новых поколений.2 Мне кажется, что это далеко не наивно и с известным изменением могло бы быть нами усвоено и осуществлено теперь же.

По правде сказать, я страшно заинтересовался этим введением Владимира Ильича. Во-первых, действительно вопрос о социалистическом заказе художникам остро меня интересовал. Средств для этого не было, и мои обещания художникам о том, как много они выиграют, перейдя от службы частного рынка на службу культурного государства, естественно, повисли в воздухе. К тому же использовать искусство для такой огромной цели, как воспитательная пропаганда наших великих идей, это сразу показалось мне крайне заманчивым.

А Владимир Ильич продолжал:

— Я назвал бы то, о чем я думаю, монументальной пропагандой. Для этой цели вы должны сговориться на первый срок с Московским и Петербургским Советами, в то же время вы организуете художественные силы, выберете подходящие места на площадях. Наш климат вряд ли позволит фрески, о которых мечтает Кампанелла. Вот почему я говорю, главным образом, о скульпторах и поэтах. В разных видных местах на подходящих стенах или на каких-нибудь специальных сооружениях для этого можно было бы разбросать краткие, но выразительные надписи, содержащие наиболее длительные коренные принципы и лозунги марксизма, также, может быть, крепко сколоченные формулы, дающие оценку тому или другому великому историческому событию. Пожалуйста, не думайте, что я при этом воображаю себе мрамор, гранит и золотые буквы. Пока мы должны все делать скромно. Пусть это будут какие-нибудь бетонные плиты, а на них надписи возможно более четкие. О вечности или хотя бы длительности я пока не думаю. Пусть все это будет временно.

Еще важнее надписей я считаю памятники: бюсты или целые фигуры, может быть, барельефы, группы.

Надо составить список тех предшественников социализма или его теоретиков и борцов, а также тех светочей философской мысли, науки, искусства и т. п., которые хотя и не имели прямого отношения к социализму, но являлись подлинными героями культуры.3

По этому списку закажите скульптору также временные хотя бы из гипса или бетона произведения. Важно, чтобы они были доступны для масс, чтобы они бросались в глаза. Важно, чтобы они были сколько-нибудь устойчивы по отношению к нашему климату, не раскисли бы, не искалечились бы от ветра, мороза и дождя. Конечно, на пьедесталах можно делать вразумительные краткие надписи о том, кто это был.

Особое внимание надо обратить и на открытие таких памятников. Тут и мы сами, и другие товарищи, и крупные специалисты могут быть привлечены для произнесения речей. Пусть каждое такое открытие будет актом пропаганды и Маленьким праздником, а потом по случаю юбилейных дат можно повторять напоминание о данном великом человеке, всегда, конечно, отчетливо связывая его с нашей революцией и ее задачами.

По правде сказать, я был совершенно ошеломлен и ослеплен этим предложением. Оно мне чрезвычайно понравилось. Мы занялись тотчас же его осуществлением. Осуществление, однако, пошло немножко вкривь и вкось. Правда, мы сделали ряд надписей в разных местах. Кажется, некоторые из них сохранились. Точно так же мы поставили несколько десятков памятников в Ленинграде и Москве, привлекая сюда и старых и молодых скульпторов.4

Далеко не всегда памятники были удачны. Насколько я знаю, превращены были в длительные памятники только Радищев и Лассаль, причем первый стоит не там, где был поставлен, т. е. у Зимного Дворца со стороны набережной, а в одном сквере Москвы. Может быть, еще какие-нибудь памятники сохранились. Некоторые, насколько я помню, были удачны, например Шевченко, Герцен, Чернышевский. Другие были менее удачны. Например, московские Маркс и Энгельс, которых москвичи называли Кириллом и Мефодием. И действительно они были сделаны святыми мужами, высовывающимися как будто бы из какой-нибудь ванны.

Свирепствовали особенно наши модернисты и футуристы. Многих огорчило чрезвычайно нечеловеческое изображение Перовской.

А Бакунин ныне такого зрелого и вполне приемлемого художника Королева, автора очень хорошего Желябова и Баумана и т. д., в то время был до такой степени страшен, что многие говорили, что будто бы даже лошади при виде его кидаются в сторону, хотя надо сказать, что Бакунин этот выглядывал только из-за плохо сколоченного забора и открыт не был.

Таким образом шло дело ни шатко ни валко.

Лучше обстояло дело с открытием памятников. Я сам открывал, помню, памятники Радищеву, Герцену, Чернышевскому. Многие другие авторитетные партийные товарищи приняли участие в таких открытиях. Решено было также поставить памятник Марксу, но уже» постоянный проект художника Алешина был одобрен Владимиром Ильичей после довольно обширного конкурса. Я не могу не пожалеть о том, что этот памятник, на мой взгляд более чем удовлетворительный и в гипсе совершенно законченный, был почему-то забракован.

Место для этого памятника в свое время было выбрано на площади Свердлова, Владимир Ильич сам производил закладку памятника и произнес изумительную речь о Марксе, о его живом и пламенном духе, который сейчас пронизывает собою дальнейшие акты пролетарской революции, им впервые предугаданные и освещенные.

Я спрашиваю себя теперь, когда мы ведем такое широкое строительство, не могли бы ли мы вернуться к идее монументальной пропаганды, не могли б ли мы ставить пока пусть вновь только временные памятники и включать в новые здания такие плоскости, на которых можно было бы начертывать великие слова наших учителей.

Полагая, что социалистическая архитектура должна быть глубоко органической и включать в себе живые человеческие элементы, я думаю, что скульптура должна явиться ее обогащающей частью, но, конечно, должна при этом быть органически включенной в самое здание или органически сопряженной с площадями, тупиками, скверами, углами и т. д. Я слышал, что Московский Совет, например, думает в этом направлении.

Года два назад приехала ко мне симпатичная группа скульпторов, как будто очень хорошо понимающая эти задачи, но не знаю, что с ней теперь сталось.

О мраморе и граните, о золотых буквах, о бронзовых памятниках, которые бы соответствовали социалистическому стилю культуры, я сейчас тоже не мечтаю. Это еще рановато, но вызвать к жизни вторую, более прочную, более зрелую, более эффективную волну монументальной пропаганды мы, как мне кажется, могли бы уже теперь.


1 Эта беседа Ленина с Луначарским состоялась, вероятно, после переезда Советского правительства в Москву, между 15 марта и 8 апреля 1918 года.

2 Речь идет об утопии итальянского ученого и писателя Томмазо Кампанеллы (1568—1639) «Город солнца». Луначарский в 1920 году написал об этом мыслителе-революционере историческую драму «Фома Кампанелла»: первая часть — «Народ», вторая — «Герцог», из третьей части — «Солнце» — написан лишь один акт.

3 «Список лиц, коим предположено поставить монументы в г. Москве и других городах Рос. Соц. Фед. Сов. Республики», представленный отделом изобразительных искусств Наркомпроса, был рассмотрен на заседании Совета народных комиссаров 30 июля 1918 года и опубликован в «Известиях ВЦИК» от 2 августа 1918 года.

4 См. примечания к предыдущей статье.

Comments