ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ТВОРЧЕСТВО НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ СССР

Речь, произнесенная 20 октября 1926 года в Государственной Академии художественных наук (ГАХН) на торжественном заседании, посвященном открытию Отдела по изучению искусства национальностей СССР.

Впервые напечатано в книге: Искусство народов СССР, вып. первый, изд. ГАХН, М. 1927.

Печатается по тексту книги.

С тех пор как фаза ярко выраженного фабрично–заводского капитализма установилась в Европе, начали раздаваться учащающиеся жалобы на нивелировку культурной жизни на земном шаре. Конечно, пока еще то, что можно назвать евро–американской буржуазной цивилизацией, не составляет такой стихии, которая обняла бы весь земной шар, и в странах неевропейских, в глубинах Азии и Африки, можно еще встретить области, в которых дыхание этой европейской культуры весьма мало заметно. Но это не мешает тому, что путешественники–этнографы и поэты отмечают беспрерывное вторжение всюду духа стандартизованного единообразия и вытеснение этим оригинальных, особенно ярких, из разных краев идущих форм искусства и быта.

Для тех людей, которые склонны эстетически смотреть на мир и поэтому ищут именно яркости, разнообразия и оригинальности, это, конечно, беда. С точки же зрения общей культуры в этом, может быть, не было бы особенной беды, если бы эта новая культура, эти новые формы быта и искусства у так называемых цивилизованных народов сами по себе представляли определенные культурные принципы, устойчивые и обнадеживающие относительно будущего.

Но этого на самом деле нет. В морально–общественном смысле капиталистические представления ведут к величайшим потрясениям человечества, к величайшему обезличению масс, росту хищничества отдельных групп, стремящихся эксплуатировать широкие массы. С точки зрения художественных форм быта, то есть форм радостного существования, эта цивилизация нам представляется довольно дикой и притом как будто даже устремляющейся, особенно после встряски войны, все более к обнажению и вырождению.

В последнее время многие стали внимательно анализировать те замечательные страницы, которые Карл Маркс для предполагавшегося предисловия к его сочинению «Критика политической экономии» набросал относительно искусства. Основная идея этого наброска Маркса заключается в том, что развитие искусства вовсе не идет параллельно с ростом научных знаний и технических умений, с ростом экономическим и ростом могущества человеческого хозяйства. Он указывает в этом отрывке, что если мы, например, в античной Греции имели чрезвычайно высоко развитое искусство, проникающее в поры самого быта и дающее радостные формы жизни, то, пожалуй, такой расцвет художественной жизни уже больше не повторится 1.

Я не думаю, чтобы Маркс стоял на той точке зрения, что будто человек, удаляясь от детства и отрочества, становится нерадостным и что то же самое человечество становится все более психологически утилитарным. Может ли человечество потерять интерес к самому наслаждению бытием и всецело поглощаться трудом, наживой и разными моментами, в которых выражается не торжество его, а порабощение какими–то посторонними художеству внешними образами, усиливающими в то же время власть человека над природой? Я не думаю, чтобы Маркс полагал, что с переходом к социализму мы осуществим такую зрелость и сознательность, которая должна будет прозу противопоставить поэтическому началу, тому началу, в котором зарождается всякое искусство и радостные формы жизни. Я думаю, что Маркс главным образом указал на черты буржуазной цивилизации, на тот особенный привкус промышленно–торговой буржуазии и всего ею создаваемого порядка, который получается в силу удешевления массовых товаров, тот привкус прозы, который приобретается при падении качества и повышении количества. Все это не то, что может быть присуще зрелости человека и необходимо в порядке развития науки и техники, а то, что присущеопределенной стадии роста научного и технического могущества человека, то есть стадии буржуазной, характеризуемой моментами, связанными с капитализмом вообще, и Маркс отметил упадок художественной жизни человечества в буржуазный период или так называемое наступление и углубление этого упадка.

И действительно, после войны, в результате современной европейской жизни, можно констатировать, что если в самых высоких формах индивидуального искусства, может быть, и не наступило разложение и даже наблюдаются еще очень крупные достижения, то в ходовом искусстве, которое имеет особенно большое значение, которое призвано нивелировать быт, которое втягивается в быт, одевает этот быт, действительно замечается поразительное огрубение.

Можно, конечно, допустить, и сторонники предположения о длительном существовании капитализма как раз и предполагают, что это только временно захлестнувшая волна, за которой последует известный подъем, но даже с уст совершенно буржуазных мыслителей срываются все больше и больше речи о конце, о закате Европы, о конце европейской цивилизации или, по крайней мере, об упадке ее качественной стороны 2.

Когда я недавно прочитал статью Смирнова (не знаю какого, их много), которая была напечатана в «Народном учителе» 3, где он с упоением говорит, что искусство перестает существовать, что качество стандартизируется, сделавшись единообразным и сверхамериканским, то я подумал: прекрасно, но если перейти от этого к существованию в человеке живого человеческого чувства, то нужно прийти в ужас от констатирования этих фактов! Какая радость от такого оголения, такого устремления к накоплению, к увеличению количества благ, которое в конце концов никуда не ведет. У Смирнова есть фраза о том, что все это приведет к большему освобождению человека от труда, но что после этого освобождения человек будет делать с этими стандартизированными предметами — я не знаю; пожалуй, тогда незачем и освобождаться! Постоянно наталкиваешься на утверждения, что на общей линии европейского и американского развития на смену высокоэстетическим формам идут массовые танцы, массовая музыка в мюзик–холлах, кино, что более благородные, более высокие и сложные формы искусства, как театр, выбрасываются совершенно из обихода фабрик и заводов Европы и Америки и все более и более становятся достоянием небольшой группы консерваторов–эстетов. Но если нам говорят, что фабрики и заводы ныне лишаются всех высших форм искусства, то это шаг, сделанный в не особенно желательную сторону.

Вот эта самая, такая могучая, как будто устремляющаяся к полному поглощению количеством качества, к известному стиранию индивидуального творчества, цивилизация властной волной напирает на те низины человечества, которые живут в национальных формах, более или менее самостоятельных, иногда полуварварских, эта цивилизация нивелирует их, стараясь одеть все человечество в какой–то пиджак определенного образца. Во всех отношениях и во всех других областях жизни рука об руку с этим наблюдается и своеобразный дух политики в области национальной.

Конечно, буржуазные идеологи беспрерывно твердят фразы против Интернационала, который якобы стремится нарушить особенности и права отдельных национальностей и утопить все в каком–то безразличном море человечества, но это как раз и значит с больной головы валить на здоровую, ибо Именно такие формы и создаются постепенно империализмом. Внутренним политическим моментом империализма является поглощение малых национальностей большими национальностями, которые сами в своей империалистической форме становятся все больше и больше подобными одна другой. Эти слабые национальности также сейчас нивелируются, ассимилируются теми большими победоносными хищниками, какими являются в настоящее время крупные нации, и я даже не знаю, можно ли говорить об них, как о крупных империалистических нациях, ибо они представляют собою своеобразную амальгаму различных наций. Это, прежде всего, политические формации, занявшие столько места на земном шаре, что одни и те же национальности могут быть разделены между несколькими большими империями, а целый ряд национальностей может в них входить в качестве очень угнетенных элементов, — так что назвать такие большие страны империалистические национальными почти совершенно невозможно. Чем больше они будут преуспевать, чем больше им удастся разорвать на несколько крупных лагерей человечество, ассимилировав его поголовной единой буржуазной цивилизацией и приодев только в разные выпушки и петлички, тем более национальный принцип будет замирать и совершенно исчезнет.

Наоборот, наш интернационализм, социалистический, коммунистический, со всей этой тенденцией не имеет ровно ничего общего. Этот интернационализм, особенно с тех пор, как Ленин обратил внимание на национальный вопрос в вопросе борьбы труда с капиталом, совершенно ясен — он заключается в признании равноправия всех национальностей, что является, с одной стороны, необходимым условием, а с другой стороны — мощным стимулом к братству народов между собой.

Наш интернационализм, по мере своего приближения к осуществлению хотя бы части своих идеалов в форме реальной политики государства, политики объединения народов Советского государства, уже выявляет свою внутреннюю сущность в отношении равноправия всех населяющих Советскую страну национальностей. Эта программа, стремящаяся в соответственном порядке организовать жизнь национальностей по всему свету, имеет колоссальное культурное и культурно–художественное бытовое значение. Поскольку национальности признаются равноправными, поскольку подчеркиваются их права на культурное самоопределение, в котором национальности прежде всего и находят «самих себя», постольку мы можем ждать именно от коммунистического движения колоссального защитительного вала против этой нивелирующей евро–американской силы. Тогда из Европы и Америки, прежде всего из той «Евразии», в которой мы имеем честь работать, пойдет новая волна, призывающая народы к свободе и вместе с тем к братству. По мере того, как пролетариату удастся сломить хищнические поползновения больших государств, а тем самым, сломив их, искоренить чувство обиды и мести, которые делают фанатически ожесточенными побежденные нации, по мере того как все это будет осуществлено, — несомненно, рядом с этим будут заметны: во–первых, чрезвычайное и новое цветение этих отдельных национальных черт искусства и быта, а во–вторых, огромный взаимный интерес национальностей друг к другу.

Первое явление, то есть то, что э та нивелировка, этот упадок и постепенное линяние художественно–культурных форм отдельные народов приостановится, будет вызвано именно освободительным призывом к народам и возможностью культурного самоопределения, которая будет дана им. А прилив известной национальной гордости, отказ от мысли, что быть одетым и жить как плохой англичанин лучше, нежели как хороший китаец или перс, а следовательно, и взаимный интерес будут пробуждены именно тем единственным великим принципом, который может обеспечить за слабыми нациями возможность самостоятельного существования, —  принципом братства отдельных народов.

Таким образом, интернационализм, понимаемый коммунистически, по–ленински, есть сила, которая приводит к чрезвычайно резкому очертанию национальных физиономий, в художественно–бытовом отношении в том числе, а вместе с тем и к чрезвычайному объединению всех этих отдельных нот общекультурного концерта в единую симфонию. Это, конечно, самое желательное, что можно только себе представить, идеал человека, хотя бы и ничего общего с коммунизмом не имеющего, но интересующегося яркостью жизненных проявлений человеческого гения.

Маркс когда–то сказал, что степень достоинства какого–нибудь общества, критерий его абсолютных или объективных достижений сводится к тому, насколько данное общество позволяет развернуть все заложенные в человеке возможности. Если мы скажем это не о человеке, а о человечестве, то нам будет ясно, что именно такого рода интернационализм дает возможность наилучшим образом развиться всем заложенным в человечестве возможностям наиболее пестро, наиболее ярко и вместе с тем наиболее едино.

Этим интернационалистским принципом как раз и достигается величайшее единство при величайшем разнообразии, то есть основной принцип красоты. Я сейчас не говорю о том, как же осуществляется, разрешается при этом вопрос об индивидуумах и общественности, — это не касается нашей сегодняшней темы.

Вот это и есть та частная задача, которая поставлена перед собою ГАХН при создании нового Отдела по изучению искусства национальностей СССР. В нашей стране, где политическое и юридическое братство народов осуществлено, мы должны показать пример того, как это братство отражается на художественно–культурной жизни всего нашего целого и каждой народности в отдельности.

К этому я прибавлю еще одно чрезвычайно важное соображение. Пролетариат как класс будет создавать свою пролетарскую культуру. Откуда же он будет черпать элемента для своего художественного строительства? Пролетариат, как известно, не отличается особенными чертами яркого проявления своей национальности. Он захватывается больше, чем кто–нибудь другой, фабрично–заводским стандартизованным бытом и в самых различных странах наиболее похож друг на друга, потому что условия промышленности и быт, ею достигаемый, приблизительно одинаковы. Именно этот рост крупной промышленности и есть та основная сила, которая приводит к нивелировке. Итак, откуда же пролетариат будет черпать для своей художественной культуры, по–видимому чрезвычайно интернациональной (потому–то пролетарии всех стран особенно легко соединяются между собою), элементы творчества?

Прежде всего я думаю, что пролетариат, который близок нам, которому мы служим и с которым мы слились, будет черпать элементы для своего культурного творчества, в особенности для художественно–бытового творчества, из своих собственных классовых недр, из своей социальной психологии, а она чрезвычайно высока и чрезвычайно глубока.

Во–первых, это — класс–производитель, из недр которого непосредственно должны вырасти величайшие технические и научные завоевания. Во–вторых, это класс наиболее коллективный из всех, какие только вырастали на земле; это класс наиболее слиянный, в котором растворяются массовые организации. В–третьих, по мере того как этот класс будет стремиться стать другим классом — классом для себя, — он станет не просто биологическим явлением, а явится именно организацией пролетариата. По мере того как этот класс будет расти, его культура будет принимать в себя элементы социальной сознательности и будет проникаться, так сказать, панпсихическими интересами не стадного порядка, а порядка четкой культурной организации.

Затем, пролетариат несет за собой новые моральные устои, начала свободы, равенства и братства — понятия, никак не разрешенные буржуазией. Наконец, это класс–борец, это класс–психолог, который вознес себя до высоких пределов сознания — собственной борьбой, величайшим напряжением и навыком безбоязненной борьбы против врага. Пролетариат имеет и еще целый ряд о собенностей, которые дадут, должны дать совершенно новые внутренние ценности, когда искусство пролетариата развернется.

Поэтому мы можем думать, что пролетариат в своем творчестве — в живописи, в музыке, в танце — в течение долгого времени должен будет бороться с обмельчанием, с однообразием фабричной жизни, с оторванностью быта от главного источника всего красивого и близкого природе. Несомненно, что сначала у пролетариата будет ощущаться отсутствие эстетической сочности, его искусство легко может приобретать характер слишком дидактический (а это будет чрезвычайно вредить самому гению пролетариата как силе, которая должна помогать перерабатывать в своей душе самые высокие элементы творчества других, погибающих классов).

Говорят, что это — новая ступень, что пролетариат вступает в полосу урбанизма, что машина поэтична, что завод — это самое могучее, что можно видеть на земле, что всякая сказка лишь мираж по сравнению с той поэтической обстановкой, в которой наука осуществляет любой новый завод. Я нисколько не отрицаю, что пролетариат может из урбанизма, из стихии производственной жизни и переживаний завода почерпать оригинальные и любопытные краски. Но все–таки надо сказать, что только буржуазия может урбанизмом ограничиться всецело; только футуризм и лефы, представляющие собой авангард урбанизма, этот крик левого урбанизма евро–американской городской культуры, могут целиком окунуться в эту стихию.

Иногда мы слышим со стороны людей неограниченного восторга перед поэзией производства зов к власти машины.

Я придаю громадное значение могуществу машины, но все–таки должен сказать, что это могущество — проклятие буржуазной культуры, как раз то, против чего нас звали бороться. Мы не для того вышли на свет, чтобы окончательно сделать хозяйкой жизни машину, как это предполагает, например, Гастев, который эту мысль проводит чрезвычайно целостно во всей своей общественно–политической литературе 4. Мы пришли, чтобы освободить человека из–под власти машины, наша цель — так облегчить труд человека, так ограничить машинное производство, чтобы свободный человек высвободил и очень большое количество времени из машинного производства и стал бы действительно хозяином машины. Как говорил когда–то Гобсон, — мы сумеем обосновать наши машины в подвальном этаже и превратить экономику в нечто механически усвоенное и уже не являющееся проблемой нашего сознания, верхние же этажи мы заполним сознательной, творческой жизнью 5. Не может быть, чтобы мы свои песни и танцы строили только около машины; пусть ритм машин и явится некоторым элементом в нашей культуре (потому что машина есть очень важное явление), но машина не может быть центром нашего искусства.

В пролетарской поэзии источником образов явится, конечно, и машинный урбанизм, но он не удовлетворит всецело наших потребностей, ибо он может лишь толкать пролетариат к обесчеловечению и обезличению его, а мы этого вовсе не хотим.

У нас существует громадная евро–американская культура индивидуального творчества, того высокого искусства, которое создано гениями, великими талантами и просто талантами евро–американской культуры. Конечно, очень многое можно почерпнуть из произведении этого индивидуального искусства; я не сомневаюсь, что и в нынешнем Париже и Берлине есть кое–что, и может быть даже много ценных вещей, но эти вещи мало подходящи для пролетариата. Оттуда могут быть заимствованы высокие технические методы и приемы, из которых многое, вероятно, может быть усвоено — до тех пор, пока какие–нибудь новые технические методы и приемы, более совершенные, не сделают их ненужными. Там могут быть какие–нибудь отдельные пророки и предтечи того, чего ищет пролетариат; могут быть и другие различные ценности, и тем не менее это, несомненно, такая культура, которая зиждется и растет на основах чрезвычайно индивидуальных качеств. Не только потому, что буржуазия и предшествовавшие ей эпохи целиком базировались на индивидуалистическом принципе в смысле частной собственности, но и потому, что непосредственно производители этих высокохудожественных форм были художники индивидуального уклона, художники, наиболее отгороженные в своей личной, индивидуальной сфере жизни.

Ни в одной культуре нет более выраженного типа индивидуалиста, нежели именно у мелкобуржуазных художников, хотя бы они работали для коллектива , на самоуправление и т. д. Этот индивидуалистический привкус и делает это искусство слишком рыхлым в качестве почвы, на которой может взрасти искусство пролетариата. Из этой почвы можно выделить отдельные растения или какие–нибудь питательные соли и соки, но все это в целом чуждо нам.

А это приводит меня к мысли, что наряду с перечисленными элементами и даже больше, чем они, питательной средой для пролетарского искусства явится как раз массив народного искусства как раз то искусство, которое развивалось в родовой период. Это искусство росло в веках, вместе с крестьянством всех стран, оно и создало основную комбинацию детерминатов, которые потом определяли характер и большинство высоких форм искусства различных отдельных цивилизаций.

Недавно мы пережили такой спор. Нам говорили музыканты: не нужно народных песен для пролетариата, потому что они крестьянские с оттенком кулацким и другими уклонами; прививая эти песни пролетариату, мы тащим его назад в деревенскую Россию, тогда как пролетариат, наоборот, должен двигать крестьянство в отношении к себе 6. Но у пролетариата нет большого культурно–художественного наследия, поэтому в этой области ему приходится подчиняться влиянию деревни, чрезвычайно богатой этим наследием, влиянию деревни, с ее бесконечной массой сокровищ формального изобразительного искусства, в особенности музыкального, словесного и т. д. Мы совсем не говорим, что из–за того, что пролетариат является классом–гегемоном, он должен отказаться заимствовать у своего великого брата и отца, откуда он вышел, — у мирового крестьянина — все те необыкновенные сокровища, которые мы обозначаем словом «фольклор» и которые представляют собою настоящий океан, переполненный самыми причудливыми и ярко светящимися формами.

Именно отсюда, из этого искусства, которое оттачивалось в течение веков, приобретало поэтому необыкновенно законченный характер, и вырабатывался стиль, почти безукоризненный по внутренней закономерности своей кристаллизации; именно эта огромная формация, хотя она и является возникшей до порога цивилизации, по своей многоценности, по коллективности основных принципов самого происхождения, может быть такой питательной средой для пролетарского творчества.

Но, конечно, при этом надо иметь в виду огромное ее разнообразие, ибо интернациональный пролетариат не обязан считаться с данными своей национальной культуры. Уже наши художники и музыканты из разночинцев, когда они затеяли прильнуть к груди земли и оттуда пить соки фольклора, для оплодотворения своего индивидуального творчества, вышли за пределы русской нации и обратились сейчас же к нашему Востоку. Поэтому, когда интернациональный пролетариат в поисках источников соприкасается с этой «варварской» земледельческой цивилизацией (не исключая, конечно, при этом номадов охотничьих), он видит бесконечное богатство и разнообразие форм. Именно потому, что это творчество было разбросано по всему земному шару в самых различных условиях, и разные формы его развивались независимо одна от другой, или в такой зависимости, при которой занесенные из одной части в другую семена развивались совершенно особенным образом, здесь–то и есть широчайший выбор и широчайшие возможности материального насыщения и обогащения нашего художественного опыта. Поскольку пролетариат не есть класс замкнутый, поскольку он постоянно в себя втягивает крестьянские элементы, поскольку крестьянские элементы превращаются в производственников, поскольку мы содружно с крестьянством будем строить нашу рабоче–крестьянскую культуру, — постольку постоянно будут выходить творцы из крестьян, из крестьян разных народов, разных национальностей, вплоть до самых мелких. Они будут подниматься в той атмосфере интернационализма, о которой я говорил, — глубоким сознанием ценности своей оригинальности; будут подниматься к нов ому строю м еждународной цивилизованной жизни, внося туда свои особенные национально–культурно–художественные дары.

Вот с этой точки зрения еще раз можно сказать, что те задачи, которые ставит перед собой ГАХН, являются чрезвычайно важными и колоссально оплодотворяющими. Я не буду распространяться о тех задачах, которые вытекают из программы отдела, не буду говорить о том, что здесь мы будем изучать эти явления, что при изучении этих явлений мы натолкнемся на прекрасный материал для социологических умозаключений относительно зависимости оригинальных художественных форм от условий быта, которые могут быть совместно с тем изучены. Тут, при огромном разнообразии форм, будет создаваться нечто вроде сравнительной анатомии и физиологии культуры.

Само собой разумеется, что здесь мы натолкнемся и на интереснейший вопрос о взаимооплодотворении, вопрос, который давно волнует соответственные области науки, но который, при нашей углубленной работе, надеюсь, будет еще более подвинут. Здесь мы увидим воочию, как переносятся с места на место определенные детерминаты, определенные сюжеты, как они видоизменяются, — тут широчайшее поле для какого–то своеобразного дарвинизма в области культурно–художественных форм, который, вероятно, приведет к замечательным выводам. В значительной мере наука уже погрузилась в это исследование, и новый толчок, я надеюсь, она получит от исполнения того широкого плана, о котором говорил президент Академии 7.

Наконец, надо будет перейти и к практике, потому что сейчас, в тяжелые революционные времена, рядом с прояснением сознания своей национальности и чувства свободы, предоставленной людям рядом с этим, на голову всех и, в особенности, очень многих национальностей обрушилась колоссальная тяжесть общей разрухи. Мы уже видим, как начинает убывать и творчество современное в результате такого кризиса. Надо этому помочь, надо как можно скорее ознакомиться с художественной продукцией отдельных народов, как можно скорее придать ей характер общесоюзной, а если возможно, то и общечеловеческой ценности и открыть ей тем самым рынок потребления и в наших пределах и за ними. С организационной стороны это дело является пока еще вакантным, никто этим, в сущности, не занят, и кто же, если не ГАХН и не Наркомпрос, могут вплотную этим заняться?

Можно было бы наметить еще целый ряд чрезвычайно важных задач, чрезвычайно важных выводов, которые из этой общей программы вытекают. Скажу только, что здесь, при реализации этих достижений, мы находимся целиком на почве тех гигантских общечеловеческих задач, которые сейчас выдвигаются в процессе уже начавшейся решительной борьбы между трудом и капиталом. Таким образом, то небольшое собрание, которое сегодня имеет место и которое знаменует собой известный прогресс, при свете этих грандиозных явлений в области эволюции буржуазной культуры и общечеловеческих и межнациональных отношений, получает характеристику чего–то чрезвычайно важного и исторического.


1 Имеется в виду «Введение (Из экономических рукописей 1857 — 1858 годов)» К. Маркса, печатавшееся при жизни Луначарского под названием «Введение к «К критике политической экономии» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 12, стр. 737 — 738).

2 Луначарский имеет в виду, в частности, книгу О. Шпенглера «Закат Европы».

3 Луначарский ознакомился со статьей Н. Г. Смирнова «Искусство и революция» еще до напечатания ее в журнале «Народный учитель», 1926, № И, и ответил ее автору на страницах этого же журнала.

4 Имеются в виду брошюры А. Гастева «Снаряжение современной культуры», Харьков, 1923; «Новая культурная установка», изд. ЦИТ, М. 1923; «Восстание культуры», изд. «Молодой рабочий», Харьков, 1923, и др., а также его статьи, печатавшиеся в газетах «Правда» и «Экономическая жизнь». С гастевской характеристикой задач современной культуры, с его попытками свести новую культуру к узко понимаемому «трезвому практицизму» Луначарский полемизировал в статье «Новый русский человек» (см. наст. том).

5 См. примеч. 9 к статье «Революция и искусство».

6 Подобные утверждения высказывались в 20–е годы некоторыми представителями Ассоциации пролетарских музыкантов. На 1–й конференции по музыкальной политико–просветительной работе (март 1926 г.) была принята резолюция, в которой говорилось: «…не следует уклоняться в сторону так называемого «музыкального народничества», течения, которое в создании новой пролетарской музыки основывается исключительно на старой крестьянской песне. Последняя, имея на себе яркие отпечатки дореволюционной, крестьянской идеологии (так называемые народные песни — это не те, что возникают сейчас, а те, которые имеют глубокие корни в прошлом), печали, пассивности, беспросветности, рабства, ничего общего не имеет с задачами, мировоззрением и психологией современного промышленного пролетариата, обусловленной его социальным положением, с одной стороны, и обстановкой городской капиталистической культуры — с другой» («Музыка и Октябрь», 1926, № 3, стр. 12).

7 Президент Государственной Академии художественных наук П. С. Коган выступил с речью на этом же заседании.

Comments