ПРЕДИСЛОВИЕ [к книге Б. Шоу «Чернокожая девушка в поисках бога»]

  • Впервые напечатано в книге: Б. Шоу, Чернокожая девушка в поисках бога, Гослитиздат, М. 1933.
  • Печатается по тексту первой публикации.

I

С нашим большим и близким другом, великим писателем Бернардом Шоу, нам бывает иногда чистая беда.

Разве можем мы не оценивать высоко положительно, что этот, вероятно в настоящее время остроумнейший в Европе писатель, приехал отпраздновать в Москве свое семидесятипятилетие, чтобы тем засвидетельствовать свое великое уважение к происходящему в нашей стране строительству, и что он воспользовался этим своим посещением, чтобы и у нас и по возвращении на родину много раз самым резким революционным образом противопоставить новый ленинский мир старому, безнадежному?

Мы не можем не оценить его неуемную, колючую и ядовитую критику буржуазного порядка, его смелые, бичующие ответы буржуазной прессе, его неукротимую энергию, его искрящиеся веселостью и часто убийственные для людей мрака комедии.

Но Бернард Шоу обладает большой самостоятельностью. Он обо всем думает по–своему, а что думает, то и говорит. Именно независимость привела его в антибуржуазный лагерь, но она же мешает ему проникнуться более или менее строгой системой мышления, более или менее последовательными убеждениями, более или менее выдержанным миросозерцанием. Рядом с мыслями изумительной остроты попадаются у него довольно пустые парадоксы, рядом со смелыми полетами — внезапные падения. Благодаря этому — как он ни мил — за него трудно поручиться, за него трудно отвечать, и редко какое произведение, вышедшее из–под его пера, можно принять целиком и предложить читателям без ряда оговорок.

Во всем этом есть маленькое сходство с другим величайшим острословом — с Генрихом Гейне. Марксу и Энгельсу, которые любили его и восхищались им, приходилось очень часто покачивать над ним головами и в неприятном недоумении разводить руками.

Но они умели прощать ему даже такие выходки, каких, конечно, наш друг Бернард Шоу себе не позволил бы, и Маркс — человек строгий и требовательный — с несвойственным ему добродушием говаривал о том, что с поэтов нельзя спрашивать так, как с обыкновенных людей 1.

Совсем еще недавно мне пришлось писать о последней комедии Бернарда Шоу «Слишком верно, чтобы быть красивым». Рядом со многими очень сильными сторонами этой пьесы я отметил и совершенно неуместную критику атеизма, — слабую критику, но тем не менее ослабляющую критику религиозности в той же пьесе; отметил и то, что, рисуя весь окружающий мир черными красками, Бернард Шоу не счел нужным ни единым словом упомянуть о том, что ему противостоит и что Шоу знает и ценит, — об СССР, Коммунистической партии, Коммунистическом Интернационале и их борьбе.

В некоторых передовых журналах Запада 2 появились по поводу этой комедии даже сомнения: не отходит ли старый, но неугомонный ирландский комедиограф от своей симпатии к Октябрю?

Но вслед за этим появился превосходнейший манифест Бернарда Шоу 3, еще раз со всей горячностью семидесятипятилетнего юноши подтвердившего свою веру в наше дело.

Да, мы знаем, что Бернард Шоу — наш верный союзник. Мы должны научиться брать его таким, как он есть. И мы делаем это с любовью и симпатией, но…

Но от нас никак нельзя требовать, чтобы мы, принимая с этой дружеской симпатией новые произведения Шоу и хваля в них то, что в них есть положительного, из дружбы и благодарности замалчивали в них то, что для нас по нашей марксистско–ленинской совести неприемлемо.

Мы знаем, что наш милый паладин бодрого и разящего смеха на нас за это ни в коем случае не обидится.

II

В настоящий момент мы рекомендуем нашему советскому читателю последний, в высшей степени живой и привлекательный памфлет Б. Шоу «Чернокожая девушка в поисках бога».

Можно сказать, что это произведение (в особенности если отвлечься от приложенного к нему довольно длинного послесловия) является чисто вольтерьянским.

Оно вольтерьянское по самой своей форме, по своей юркой и сверкающей веселости, по своей «кусательности», по своей неожиданности, по своей забавно гримасничающей грации.

Вольтер был великий мастер этого стиля.

Великий и непревзойденный.

И в искусстве владеть этим стилем, пожалуй, никто, ни из современников его, ни из последователей, рядом с ним не стоит.

Произведение Шоу, о котором мы говорим, могло бы с честью занять место в серии легких саркастических сатир великого фернейского патриарха.

Писать формально, как Вольтер, — это, во всяком случае, очень хорошо.

Но новый памфлет Бернарда Шоу и по содержанию своему — вольтерьянский.

Это тоже, в известном смысле, хорошо.

Сейчас над буржуазным миром сгущается тьма. Тяжело летают совы и нетопыри, «viri obscuri»  *, темные мужи, опять начинают гнусить в нос с мнимодраматическими жестами свои отвратительные проповеди. И сколько мы находим людей, которые, сами не занимаясь делом распространения тьмы, делом гасительства света, в достаточной степени потворствуют этому делу, принимают его всерьез, или — что почти так же худо — не принимают его всерьез, то есть проходят мимо него без возмущения и без борьбы.

*  темные люди (лат.). — Ред.

В такое время нельзя было бы не приветствовать нового появления Вольтера. Вдруг бы появился он, сидя в своем кресле, как изобразил его Гудон 4, насмешливый старик, которого Бернард Шоу в рекомендуемом нами памфлете описывает так: 

«Старый джентльмен с такими удивительными глазами, что казалось: все лицо его — одни глаза; с таким замечательным носом, что казалось: все лицо его — один нос; с таким ртом, выражавшим забавно злобное смакование, что казалось: все лицо его — один рот, — пока девушка, скомбинировав все эти несовместимости, не решила, что его лицо выражает ум» 5

— вдруг бы появился он и, смотря лукавыми зоркими глазами, заметил бы всех, всех этих чудовищ возрожденного пиетизма, обновленной мистики, всех этих фальшивых магов и в каждого из них послал бы стрелу пронзающего слова, смоченную ядом разрушительного смеха. То–то бы кинулись во все стороны чудища! Произошла бы сцена, подобная той, какую Гоголь описывает в своем «Вии», когда все уродливые порождения ночи шарахнулись в страхе, а некоторые так и застряли в узких окнах церкви. Но так как старый Вольтер воскреснуть сам не может, то не плохо, если он воскреснет в старом Шоу, имеющем с ним так много общего. Поэтому вольтерьянство в том виде, каким оно жило в XVIII веке, то есть как свободомыслие, не дошедшее до окончательного атеизма, в своей критике иногда довольно поверхностное и т. д., но все же свежее, смелое и презрительно карающее весь мир суеверий, — это такой культурный элемент, за который можно быть благодарным и сейчас.

Будем благодарны за него Бернарду Шоу, но все–таки скажем, что вольтерьянство в наш век не может не казаться чем–то весьма половинчатым, потому что половинчатым оно было даже в свой век. Принимая из рук Шоу его новое вольтерьянское произведение, мы можем весело улыбнуться, крепко и благодарно пожать руку маэстро и сказать ему: «Что ж, это хорошо. Но это могло бы быть гораздо лучше!»

Мы не будем здесь комментировать самый памфлет.

III

Он написан живо и ясно. Понять его нетрудно. Всякий посмеется над его образами. Разве не смешны библейский бог, требующий жертв, и библейский бог — спорщик? Разве не своеобразна критика пророческого духа? Разве не изыскан юмор вокруг непонятности христианства? Разве не блестяща победа чернокожей девушки над Магометом? И разве — скажем это при всем нашем огромном уважении к нашему превосходному соотечественнику Ивану Петровичу Павлову — не забавен в высшей мере (хотя, конечно, и непочтителен; ай–ай–ай, мистер Шоу!) инцидент между «искательницей бога» и великим исследователем слюнных рефлексов собаки?

Глубокий и полный ненависти закал, появляющийся у Шоу, когда он изображает караван современных культурных туристов, найдет общее сочувствие, хотя бы между этими культурными туристами и некоторыми новейшими формами свободомыслия и тянулись кое–какие паутинные нити.

Как мы уже сказали, Шоу сам присоединяет к своему памфлету разъясняющее послесловие. Вот тут–то мы поговорим с ним несколько подробнее. Тут он снял с себя маску мудрого комика, отер элегантной рукой пот со своего высокого лба, над которым лежит густой седой чуб, присел на скамейку, коснулся двумя пальцами до колена читателя и как бы сказал: поговоримте серьезно!

Поговорим.

Но прежде я хочу бросить только одно замечание по поводу самого текста памфлета.

Вольтерьянский памфлет имеет вольтерьянский конец, главный мотив которого взят из вольтеровского «Кандида».

Вольтер уговорил чернокожую девушку удовлетвориться агностицизмом и сажать капусту. Вдобавок она выходит замуж за ирландца, очень похожего на молодого Бернарда Шоу, и они вместе производят на свет большое количество детей «чудесного кофейного цвета».

Неужели самому Б. Шоу не приходит в голову, что «в качестве успокоения» после энергичных «поисков бога» это звучит ужасающе по–мещански?

Вероятно, кажется, потому что в самых последних строчках своего памфлета Шоу пишет:

«Когда ребятишки подросли и больше от нее не зависели, а ирландец сделался неосознанной ее привычкой, как бы частью ее существа, — тогда они перестали отвлекать ее от нее же самой, и она вновь обрела досуг и одиночество, а вместе с ними вернулись и старые проблемы. Но к тому времени ее окрепший ум увел ее далеко за пределы той стадии развития, когда доставляет удовольствие разбивать идолов дубинками».

Н–да…

Однако эту фразу мы находим довольно загадочной. Она оставляет нас в недоумении. И «послесловие» из этого недоумения нас не выводит.

IV

Не знаю, хорошая ли это манера — к собственному художественному произведению прилагать более или менее длинный поясняющий комментарий.

Во всяком случае, это манера Бернарда Шоу.

Должен сказать, что такое самокомментирование, насколько я помню, ни разу не было на пользу какому–либо произведению комедиографа, таким комментарием снабженному. Но в данном послесловии Шоу имеется, во всяком случае, очень много интересных мыслей. Интересных по себе или по отношению к автору.

Одна из главных таких мыслей выражена Шоу следующем образом:

«Часто оставляют без внимания благоразумное старое правило: «Не выливайте грязной воды, пока не достали чистой», которое является поистине дьявольским советом, если не сделать к нему такого добавления: «И еще говорю вам: когда вы достали чистую воду, вы должны вылить грязную и сугубо позаботиться о том, чтобы они не смешались».

И дальше Шоу пишет:

«А вот этого–то мы и не делаем. Мы упорно льем чистую воду в грязную, и в результате у нас в голове всегда путаница. Ум современного образованного человека можно сравнить только с лавкой, где самые последние и самые ценные приобретения валяются на отвратительной куче отбросов и ничего не стоящих древностей из музейного чулана».

Это сильно сказано. Но это относится — да простится нам — к самому Бернарду Шоу.

Чтобы ум его похож был на «лавку, где отвратительная куча» и т. д., — этого, конечно, никто не скажет. Но на некоторый музей, в котором собрана весьма интересная всякая всячина, ум Шоу иногда смахивает. А главное, если он подчас весьма колеблется «вылить грязную воду, не будучи уверен, что у него уже есть чистая», то с ним нередко случается, что, доставши чистую воду, он как раз льет ее в грязную и смешивает обе.

Вот, например, Шоу, по–видимому, окончательно убедился, что грязную воду библейского воспитания пора вылить. Однако он это делает очень нерешительно. Тут же, в этом же послесловии, он не может преминуть сказать очень много приятного по части Библии: о ее исторической роли (революционные солдаты армии Кромвеля и пр.), о том, что библейское образование было все же относительно положительным, пока не было лучшего, и т. д. Замечается какая–то невольная привязанность к Библии при этом у Шоу.

Выливать эту грязную воду Шоу и сейчас как будто бы неохота.

Но всякая такая, хотя бы относительная защита Библии есть уже — даже если Шоу выльет–таки из своего ведерка грязную воду — фактическое оставление на дне этого ведерка известного количества грязной воды, которая не может не замутить чистую.

Между прочим, за чистую воду Шоу как будто бы готов принять столь распространенный и во многих отношениях действительно прекрасно написанный учебник истории культуры Г. — Д. Уэллса 6. Однако же мы должны сказать, что и сам этот учебник, на наш взгляд, представляет собою воду довольно–таки мутноватую. Этот учебник, в сущности глубоко оппортунистический, и его талантливость, — принося известную пользу, поскольку книга Уэллса во многих местах вышибает Библию, — приносит немало и вреда, поскольку успокаивает умы миллионов (учебник Уэллса в одних Соединенных Штатах разошелся в количестве двух миллионов) на половинчатых позициях.

Мне очень и очень жаль, каюсь, — даже немножко стыдно, что я не могу в этом месте сказать: 

«Вместо половинчатой книги Уэллса возьмите лучше ту превосходную краткую, но вместе с тем достаточно полную, ясную и во всем верную историю культуры, которую с точки зрения марксизма–ленинизма коллективно написали ученые СССР и которую они в переводе на многие языки подарили человечеству».

К сожалению, я не могу этого сказать. Мы пока не добрались до того, чтобы выполнить эту задачу. Но мы ее непременно выполним, и скоро, потому что наши великие учителя: Маркс, Энгельс, Ленин — создали для этого все необходимые предпосылки.

А пока мне приходится ограничиться тем, чтобы бросить немножко нашего света, нашего бесспорного и действительно озаряющего света на вопрос об относительной ценности Библии, который, по–видимому, все еще беспокоит Шоу, а может быть, и многих других. Для этого я присоединяю в виде прибавления к настоящей книге несколько удивительных страниц из брошюры Энгельса «Об историческом материализме» 7 (эта брошюра представляет собой перепечатку статьи, опубликованной Энгельсом в журнале «Нейе цейт» в 1892 году. Первоначально же эти тексты входили в предисловие к английскому переводу брошюры Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке»).

V

Идем немножко дальше. Продолжим еще нашу беседу с Шоу без маски. Мы встречаем… бога.

Да, да. Недаром Шоу попытался высмеять атеизм, как одну из форм «узости» в своей последней комедии.

О, разумеется, у Шоу очень утонченный бог. Это — порыв жизни, это — elan vital  *. Но это все–таки — бог.

Ромен Роллан, другой наш дорогой друг, в своем великолепном большом романе «Жан–Кристоф» в одном месте с удивительным пафосом и блеском говорит о своем гипотетическом боге 8. Этот бог Роллана не всемогущ, он не творец мира, — он только еще завоевывает мир. Он вождь, сумма или персонификация всего светлого, прогрессивного, разумного и доброго, что постепенно, в тяжелой борьбе, делает из хаоса космос. Революция на земном шаре, в человеческом роде, оказывается, таким образом, частью этого процесса.

Люди с некоторым артистическим позывом к персонификациям, к символам, к патетике, к повышенной эмоции очень легко ударяются в такого рода мифологию, не всегда сознавая, что самый утонченный бог — так же нелеп, ненужен, так же вреден, как и самый грубый, как вот тот «прекрасно сложенный белый человек аристократической внешности», к которому чернокожую девушку привела мамба и который требовал от нее убить перед ним своих детей или своего отца.

Если бы пишущий эти строки мирно беседовал с Шоу на завалинке, как я это изобразил несколькими строками выше, то он смог бы рассказать Шоу кое–что pro domo sua  **. Я тоже страдал таким же «мифологическим» позывом и тоже думал не столько найти, сколько коллективными силами построить некоего очень симпатичного бога.

*  жизненный порыв (франц.). — Ред.  ** о себе, в защиту себя (лат.). — Ред.

Но мой великий учитель Ленин и великая партия, к которой я принадлежу, очень быстро исцелили меня от этих интеллигентских попыток лить грязную воду в чистую ключевую воду научного диалектического, материалистического атеизма.

Да, в своих утонченных формах «деизма» Бернард Шоу опять–таки смешивает чистую воду с грязной.

Эпилог «Послесловия» говорит о том, что надо «расчищать путь дубинкой», то есть что надо беспощадно разбивать разные кумиры.

Дубинка Бернарда Шоу похожа немножко на те картонные дубинки, которыми колотят друг друга в старой итальянской комедии: стучит она громко, но не только не убивает, но даже не набивает больших шишек.

Конечно, ее удары все–таки вызывают величайшую злобу «князей тьмы».

Ну, вообразите себе в самом деле такого князя тьмы, какого–нибудь архиепископа. Шествует он торжественно, перед ним ангелоподобный иподиакон несет посох; на голове у него митра, на плечах омофор. Два высокопоставленных иерарха ведут его под руки, а хор басов и дискантов возглашает: «Ис полла эти, деспота»  *.

*  На многие лета, владыка — Ред.

И вдруг подскакивает сзади седенький и шустрый Шоу, размахивается картонной дубинкой — и хлоп князя по башке: митра слетает, конусообразная лысая голова обнажается, изо рта вырываются визги испуга и злобы. Как же тут не сердиться «всем благоговеющим»?

Но как я уже сказал, «это хорошо, но могло бы быть гораздо лучше».

Шоу показывает вам свое золотое ведерко. И вы видите, какая в нем чистая ключевая вода. Но он вдруг наклоняет его, и вы видите, что на дне его остается еще порядочно весьма неаппетитных осадков.

Шоу снимает перед вами свою подвижную, артистически сделанную, смешную, по–вольтеровски умную маску, свою маску великого гистриона, пересмешника богов, Мефистофеля, и показывает вам «респектабельно причесанную» голову отнюдь не до конца храброго мелкобуржуазного интеллигента.

Все это мы считали своим долгом сказать по поводу нового памфлета Шоу, который нас очень позабавил и который нам во многих отношениях понравился.

Ну да, это могло бы быть гораздо лучше… Но это все–таки хорошо.


1 Вероятно, имеется в виду следующее замечание, опубликованное К. Каутским со ссылкой на воспоминания дочери К. Маркса: 

«Поэты, — говорил он (Маркс), — это чудаки особого рода, им надо давать возможность идти собственными путями. Их нельзя измерять масштабами обыкновенных или даже необыкновенных людей» 

(см. Н. Н. Houben, Gespräche mit Heine, Potsdam, 1948. S. 489 — 490).

2 Рецензии на пьесу «Горько, но правда» появились во многих журналах («Bookman», N. Y. 1932, April; «Commonweal» 1932, April; «Theatre Arts», 1932, June; «English Review,» 1932, October).

3 Русский перевод см. в газете «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1933, № 25, 26 января. В этом «Манифесте» Шоу заявляет по поводу антисоветской агитации, проводившейся буржуазной печатью: 

«Для антисоветской прессы нет лжи, которая была бы слишком фантастичной, нет клеветы, которая была бы слишком грязной, нет пугала, которое бы было слишком ребяческим, нет измышления, которое было бы слишком нелепым и слишком противоречило бы всему, что известно о СССР».

4 Имеется в виду статуя Вольтера работы французского скульптора Ж.—А. Гудона (1781), находится в Эрмитаже. Другой экземпляр этой статуи — в театре Французской комедии в Париже.

5 Ср. Б. Шоу, Чернокожая девушка в поисках бога, Гослитиздат, М. 1933, стр. 52. Здесь и далее это произведение Луначарский цитирует в собственном свободном переводе.

6 Имеется в виду книга Г. Уэллса «Краткая история человечества» («А Short History of the World», 1922).

7 К русскому переводу «Чернокожей девушки в поисках бога» Шоу приложен отрывок из Введения к английскому изданию книги Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке» (Лондон, 1892).

8 Р. Роллан, Жан–Кристоф. Кн. IX. Неопалимая купина, ч. 2. — Ср. Р. Роллан, Собр. соч. в четырнадцати томах, т. 6, Гослитиздат, М. 1956, стр. 182–183.

Comments