Философия, политика, искусство, просвещение

Великомученик индивидуализма. Август Стриндберг

Впервые напечатано в газете «Киевская мысль», 1912, № 140, 22 мая. Печатается по тексту сборника «Мещанство и индивидуализм».

Лет восемь тому назад Стриндберг познакомился в Германии с писателем, не уступающим ему по духовным дарованиям и проникнутым почти таким же острым индивидуализмом. Правда, поэт этот нашел то, что не столько не отыскивал, сколько неоднократно отталкивал от себя великий шведский странник по путям тоски, — тем не менее Рихард Демель не мог не проникнуться восторженной симпатией к гордому северянину, бросавшему свои перчатки всем доминирующим идеям нашего времени поочередно. И он посвятил ему прекрасное стихотворение, так сказать, символический портрет автора «Сына служанки» и «Ада».1

Привожу это стихотворение в точном переводе:

БЕССМЕРТНЫЙ

«Я лежал под сенью темной рощи, и мне было страшно. В сумраке сидел против меня человек, который был подобен большой пещере, полной туманами, — пещере, где живет гигантский барсук допотопных времен, живет и грезит о новых мирах. Все взад и вперед ходит он, вверх и вниз двигая свои тяжелые лапы копателя по решетке, которая его отделяет от мира. Серыми печально–жестокими глазами смотрит он, и вот схватил себе на пищу трепещущий человеческий мозг. А над ним, в глубине его пещеры, с бесконечно мягким, маленьким гордым ртом лежит, склонившись к нему, прекрасная, безумная женщина и плачет, все плачет над сумрачным барсуком… И вот человек поднял ко мне свое божественно–упрямое чело, осененное длинными спутанными волнами светлых и шелково–тонких волос, словно он только что остановил полет свой, и его стыдливые женские губы дрогнули. А я смотрел наверх, туда, где холодное синее небо сияло над вершинами темной рощи, и вдруг радость веселым зимним холодом сожгла в искры мой страх, ибо, как звезды, сияло в темном небе слово: «Стриндберг».2

Портрет мне кажется крайне удачным. У Стриндберга действительно были эти лапы копателя, Grubler'а,* как говорят немцы, и действительно питался он человеческим мозгом, больше всего своим, и действительно был он бездонно мрачен и думал, что не может быть иным, если хочет оставаться честным, и действительно было в нем нечто стародавнее, древнее, дико совмещавшееся с вспыхивавшими порою грезами о послезавтрашнем дне, и действительно, полный рефлексии, сам плакал он нежнейшей частью своей души над своим коренным пороком, осуждавшим его на безысходную муку, — пороком, который он называл честностью. Более же всего, быть может, верно, что его — отшельника — отделяла от мира тяжелая решетка.

* человека, склонного к рефлексии (нем.). — Ред.

Скандинавские страны, с их населением закаленных суровым климатом крестьян и рыбаков, большею частью в одиночку ведущих борьбу с природой, теперь, втягиваясь в капиталистический круговорот сердцем своей интеллигенции, с невероятной глубиною переживают кризис современного индивидуализма.

Какие имена — Серен Киркегор, Генрик Ибсен, Арне Гарборг, Кнут Гамсун, Август Стриндберг! Никто, не исключая самого Достоевского, не изображал с таким терзающим и страдающим надрывом искания выхода изолированной личности. Но и среди этих титанов современного искусства, бросавших вызов современному обществу, современному городу, демократиям, массам, сплоченному большинству, а равно и господам мира сего, тупым хищникам, сведшим свою индивидуальную «душу» к грубому карьеризму и наживе, — никто из этих обреченных бунтовщиков не производит на нас такого удручающего и возвышающего в одно и то же время впечатления, как Стриндберг.

Удручает в Стриндберге его судорожное метание. В первый период своей литературной деятельности он проникнут всеми идеями передовой интеллигенции — демократизмом, феминизмом, отчасти социализмом. Если миновать отдельные зигзаги его идейного пути и взять его сразу в расцвете его сил, когда он писал свой ядовитый роман «На шхерах», то мы увидим, что теперь он с азартом, ослепляющим гневом, шипящей ненавистью набрасывается на какой–то фантастический блок, куда входят юноши, женщины, чувство, клерикализм, социализм. Всему этому в первой части романа надменно противопоставь ляется зрелый человек, человек научной мысли, аристократ духа, человек одинокий.3

Откуда эта ненависть? Она прямо диктуется индивидуализмом Стриндберга. Чуткий, как мимоза, к каждому прикосновению, бесконечно «сам по себе», не терпящий никакого противоречия своему мгновенному настроению — Стриндберг, этот гипериндивидуалист, с силою болезни ощущал ту исключительность колюче обрисовавшейся личности, которая в меньшей степени является гордостью и мукой почти всякого интеллигента, особенно близкого к индивидуалистической среде крестьянства и мещанства, из которой интеллигенция вербуется. И лучше всего Стриндберг чувствовал бы себя в какой–нибудь пустыне, в келье. Родственный ему Гарборг так и поступил, удалившись от людей в неприступные горы. Но Стриндберг этого не мог, потому что его исключительная индивидуальность вместе с тем страшно богата, все его интересует и со всем в мире он таинственно связан. И в том же романе «На шхерах» он говорит о неминуемой смерти индивидуальности, у которой отрезаны те фибры, что связывают ее с цивилизацией и миром. И то, что, естественно, прежде всего нужно Стриндбергу, это — женщина, подруга. Весь ужас разочарований, капризов, ревности, подозрений, злобы, взаимного издевательства, какой принес с собой для Стриндберга брак, — можно было предсказать заранее. Три раза женатый, он каждый раз выбирает по–своему выдающуюся женщину, — иначе какая же она ему будет подруга, — но тотчас же оказывается, что пара превратилась в двух колодников, скованных одной цепью и не умеющих идти в ногу. Женщина была тем существом, с которым хотелось жить одною жизнью, между тем как страшный индивидуализм, взвинченная нетерпимость Стриндберга не могли позволить ему жить одной жизнью с кем бы то ни было. И, с трагической запальчивостью обобщая свои романические неудачи, Стриндберг проклинает женщину, как проклинают ее все ему подобные.

Мстительно разводится Стриндберг не только с конкретной женщиной, но с женщиной вообще.4 Так же мстительно расстается он с прежней верой своей в темперамент и инстинкт, естественно, окрашивавшие собою его юные годы. Выйдя за пределы юности физической, он психологически отряхает от нее прах, полный тоски и неудовлетворенности, и опять–таки он ненавидит теперь «неустойчивую, бродящую, мутную молодость» вообще… Чем сильнее что–нибудь привлекало Стриндберга, тем сильнее ранило его и тем мучительнее им отвергалось. Массы не удовлетворили его, как и все прочее, и одним взмахом он превращается в аристократа.

Он пишет:

«Я хотел освободить женщину, но увидел, что матери превращаются в проституток. Я хотел освободить людей, порабощенных бедностью и непосильным трудом, но увидел, что готовлю миру еще худших рабов и угнетателей. Хотел освободить молодежь, но чем свободнее она становилась, тем глубже погрязала в пороках: теперь я ничего не хочу».

На самом деле Стриндберг вечно хотел чего–нибудь, идейное вдовство его не бывало долгим. В один период он сотворил себе кумира из науки, холодной, аристократичной, дарвинистичной, надменной. Однако представитель того миросозерцания, которое Стриндберг считал научным par excellence,* Борг, — в борьбе с женщиной, юношей, толпою и чувством — оказывается раздавленным и превращается в идиота.

* по преимуществу (франц.). — Ред.

Значит ли это все, что Стриндберг ставил по отношению к идеям и жизненным явлениям слишком высокие требования, трудно сказать. Он ставил требования слишком исключительные. Социальная вершина индивидуализма, это — Навуходоносоры и Сарданапалы. Таким же мрачным, вечно скучающим, вечно жаждущим нового, капризным деспотом по отношению к людям и идеям своего круга является и нынешний законченного типа индивидуалист–интеллигент: Аннунцио ли или Ницше, Пшибышевский или Баррес. Стриндберг превосходит их и исключительностью своего непостоянства, и страданием, которое доставляет ему каждый новый разлад с недавно любимым.

Вслед за увлечением наукой и интеллектом пришел яростный бунт против них. Стриндберг, относившийся раньше с величайшим презрением к религии и в своей знаменитой драме «Отец» старавшийся установить то, что свободомыслие есть мужское начало, а религия — женское, — вдруг возжаждал всеми фибрами стать мистиком, чернокнижником, усердным сыном католической церкви, проникнулся верой угольщика,5 и душа его настолько омрачается в это время, что иные страницы «Ада» в самом деле наводят на мысль о разложении психики, каким окончилась гордая эпопея Борга. Навуходоносор становится животным и питается травою, которую жуют овцы стада, Сарданапал сжигает себя: и действительно, дымом и пламенем самосожигателей жарко веет от автобиографий Стриндберга.6

Это метание, эта абсолютная неспособность жить одиноким и жить с кем–нибудь, прижать к груди своей какую бы то ни было идею без того, чтобы грудь не оказалась израненной и идея проклятой, — как я уже сказал, удручают.

Но, повторяем, в Стриндберге есть не только нечто удручающее, но и нечто поднимающее. Недаром вся мыслящая Швеция благоговейно почтила сорокалетний юбилей его писательской деятельности. Недаром пятьдесят тысяч стокгольмских рабочих с восторженными криками дефилировали под окнами этого страшного старика, доживавшего свой век среди пожарищ сожженных им ценностей.7 Свою муку Стриндберг называл честностью, и он был прав. Он абсолютно не способен был хранить верность идее или женщине без любви. Он выговаривает до конца не только перед самим собою, но перед человечеством все, что шевелится в потемках его души, как бы чудовищным оно ни казалось.

В гневе своем он часто жестоко несправедлив. Он бросает в ненавидимое им всем, что под руку попадет, никакой грязью не брезгуя. Тут вы часто встретите ложь, но он–то верит в нее. И глубина его бешенства служит оправданием несправедливости. Зато никакие соображения божеские и человеческие не в состоянии остановить его. Разрушение было стихией Стриндберга. Он был гением–молотом, гением–динамитом. Но этот молот, этот динамит потому так бил, так рвал, что судорожно искал пристанища и покоя. Вечно дрожащий от ненависти, он таил под своей истерической злобой бездну любви, органически неспособной быть утоленной. В полном смысле бездну, нечто без дна, принципиально ничем не наполнимое. В нем индивидуализм дошел до своего болезненнейшего выражения. Стриндберг — это вопль одиночества. Барсук и клетка составляли в нем одно. Такая уж это была душа, раз навсегда отделенная от вселенной решеткою. Она в себе самой эту решетку носила и… страдала. И если принять во внимание огромность дарований Стриндберга, который был не только величайшим романистом и драматургом современной Швеции, но и крупным поэтом, археологом, этнографом, биологом, химиком, историком, то невольно приходишь к выводу, что всем своим существом Стриндберг являлся колоссальным симптомом болезни, которая называется индивидуализмом. Но в болезнь эту входят как элементы, когда она благородно выражена, — гордость и свобода. Они входили в душу Стриндберга в огромной степени. Такая гордость уже уродство. Такая свобода уже несчастье, но и как уродство, и как несчастье они полны величественной романтической прелести. Биография Стриндберга и его сочинения — это, на мои взгляд, смерть индивидуализма, но перед такой смертью противники индивидуализма должны снять шапки.


  1.  Романы А. Стриндберга, первый опубликован в 1886–1887, второй — в 1897 годах.
  2.  Ср. Richard Dehmel, Gesammelte Werke in zehm Bânden, B. 2, S. Fischer, Berlin, 1907, S. 89–90.
  3.  Подразумевается герой романа «На шхерах» (1890) Аксель Борг.
  4.  См. сборник новелл «Трагикомедия брака» (1884–1886), роман «Исповедь безумца» (1887–1888, опубликован в 1893 г.), драматическую трилогию «Отец» (1887), «Фрекен Юлия» (1888), «Заимодавцы» (поставлена в 1889, опубликована в 1890 г.) и др.
  5.  То есть фанатическая, слепая вера.
  6.  Имеются в виду произведения «Сын служанки», «Развитие одной души» (1886), «Исповедь безумца», «Ад», носящие автобиографический характер.
  7.  Чествование, о котором пишет Луначарский и в котором приняли участие рабочие Стокгольма, состоялось в 1912 году в связи с исполнившимся 22 января шестидесятитрехлетием со дня рождения писателя.
Впервые опубликовано:
Публикуется по редакции
темы: ,

Автор:


Источник:

Запись в библиографии № 402:

Великомученик индивидуализма. — «Киев. мысль», 1912, 22 мая, с. 2.

  • О творчестве А. Стриндберга.
  • То же, под загл.: «Великомученик индивидуализма» Август Стриндберг. — В кн.: Луначарский А. В. Мещанство и индивидуализм. М.—Пг., 1923, с. 224–229;
  • Луначарский А. В. Собр. соч. Т. 5. М., 1965, с. 217–221.

Поделиться статьёй с друзьями:
comments powered by Disqus