Философия, политика, искусство, просвещение

Джованни Пасколи

Впервые напечатано в журнале «Запросы жизни», 1912, № 24. Печатается по тексту сборника «Этюды критические».

Умер Джованни Пасколи.1 На итальянском Парнасе осталась теперь одна лишь крупная фигура — Д'Аннунцио. Среди более молодых лириков еще никто не может претендовать на звание бессмертного поэта, хотя нельзя не отметить обещающие дарования Гоццано, которому вредит несколько подражание французу Жамму, и Аниле, поэта–медика. Весьма крупной фигурой является, конечно, и Ада Негри, столь несомненно воскресшая недавно со своим сборником «Dal profondo».

Тем не менее Пасколи, всеми признанный наследник Кардуччи и по кафедре литературы в Болонском университете, и по любви и уважению к нему культурной Италии, стоял, вне сомнения, выше всех поэтов современных, находя соперника только в своем антиподе — Д'Аннунцио.

Несколько лет тому назад опубликована была замечательная книга сравнительно молодого поэта и критика Товеца под оригинальным названием «Пастух, свирель и стадо». Автор доказывал в ней, что Италия имела лишь двух поэтов — Данте и Леопарди, что остальные, будь то Петрарка, Tacco, Ариосто, Фосколо, Кардуччи или Д'Аннунцио, строго говоря, вовсе не поэты: это живописцы и скульпторы слова, это риторы, политики и чувственники, и — только. В своем роде они могут быть великими мастерами, но в них нет того, что делает человека поэтом, — именно: оригинального и целостного мирочувствования, своеобразного мистического, иррационального, чувственного и музыкального восприятия жизни. Поэт больше всего напоминает философа–метафизика. Как тот, так и другой исходят из представления о мире как тайне, приблизительную разгадку которой они дают, первый — в символах идейных, второй — в символах образных.

Хотя сам Товец не очень–то нежен и к Пасколи, тем не менее надо признать, что в этом смысле Пасколи является одним из подлинных поэтов. После долгого поэтического и политического безвременья пришел Кардуччи. поэт, достойный мыслителя, как Мадзини, и полководца, как Гарибальди. Эти три человека, окруженные целым сонмом других, меньших, выразили собою великолепное движение итальянского Рисорджименто и вместе с тем были его могучими двигателями.

Основной стихией поэзии Кардуччи был революционный патриотизм. Все остальное вытекало отсюда: и железный стих, и ритмическое новаторство, и свист сатирического бича, и светлый гуманизм, антично–языческое миросозерцание с антиклерикальным острием, и честная мужественная любовь к прошлому своей страны, сделавшая Кардуччи чудом эрудиции и великим профессором целого поколения ученых. Редко кто с такой мощью, как Кардуччи, доказал, какой цельной и вместе богатой личностью может быть поэт–трибун.

Но многого тем не менее Кардуччи не чувствовал, не хотел чувствовать. Он презирал все нежное, женственное, считая за таковое почти все интимное, — например, любовь, чисто религиозные переживания, страх смерти, сострадание, чувство тайны при соприкосновении с природой. Любовь у Кардуччи — упрощенная и физиологическая, религиозного чувства — почти никакого, место сострадания занимает гнев или политический жар, природу он любит и чувствует, но поразительно непосредственно и детски светло.

Д'Аннунцио, целиком вышедший из Кардуччи, перенял у него его свободу, его язычество и его любовь к силе. Он, несомненно, превосходит его внешней виртуозностью, которая иногда в своей излишней красивости действует, однако, менее импозантно.

Стиль Д'Аннунцио, по сравнению с Кардуччи, — то же, что позднекоринфский по сравнению с раннедорическим. Но Д'Аннунцио ввел, и даже в чрезмерном излишестве, элемент эротической чувственности. Конечно, это было расширением области поэзии, хотя у Д'Аннунцио оно привело к некоторой потере равновесия.

Пасколи, несколько робкий и стыдливый в эротике, чрезвычайно богат зато тем, чего не было ни в великом учителе, ни в блестящем соученике, а именно — душевной мягкостью. Общий тон души Пасколи — печально–задушевный, лирический в самом точном смысле этого слова, элегический. Сострадание и чувство тайны, стремящиеся соединиться в едином религиозном чувстве, но не успевающие его создать, — вот главнейшие элементы его поэзии.

Технически, как стихотворец, Пасколи — не первоклассный мастер. В таких наиболее непосредственных сборниках, как «Myricae» или «Canti di Castelvecchio»,2 он создает, правда, ритмы очень интересные, живые, свои. В большинстве же произведений он усваивает себе дантовские терцины, которые доводит до большого внешнего совершенства, но не животворит и не согревает, а оставляет как бы условной формой, в которую механически вливается содержание.

Зато уж как живописец слова Пасколи необычен. Он — не скульптор, каким был Кардуччи, ковавший, словно из железа, и каким умеет быть Д'Аннунцио, лепящий свои изящные гипсы, а порою высекающий из снежно–белого мрамора. Он именно — живописец. И здесь у него нет той декоративной пышности, какой богат Д'Аннунцио, умеющий быть и живописцем, тех широких мазков, того шику, того брио, того пламени; но у него есть нечто гораздо более глубокое и благородное: поразительная чуткость к мельчайшим явлениям природы и умение с несравненными живостью и точностью запечатлевать их в беглом слове. Пасколи — дивный импрессионист. Лишь лучшее, что в области живописи создано Клодом Моне или Ренуаром, может сравниться с полными очаровательной игры света и тени пейзажами Пасколи. Но — нет: Пасколи превосходит их, потому что не только светотени и нежнейшие нюансы красок чередуются у него в пленительном калейдоскопе, но вы отчетливо слышите симфонию деревенских звуков, веют на вас ароматы, и трогают вашу душу глубокие, хотя и мимолетные настроения. Пасколи любит рисовать красками и звуками, ароматами и эмоциями. Правда, его не без некоторого основания упрекают в некоторой хаотичности. Он постоянно меняет точку зрения и план действия, — самое большое и самое маленькое, близкое и далекое, важное и случайное зарисовывается им с одинаковой любовью. Недаром в одной из прелестнейших своих поздних поэм он так задушевно воспел старого Паоло Учелло. Вот как изображает он пейзаж Учелло, родственный его собственному:

«Вся доска зазеленела деревьями: пинии с черными зонтиками, фиговые деревья, яблони. И с изумлением ты увидел бы, что миндаль нежно белеет весь в цвету, а уж на груше висят желтые плоды. Позади мало–помалу вздымается холм. Он разубран красным виноградом, а между тем чернеют на полях еще свежие борозды. А вон, — о, удивление! — два быка под ярмом обрабатывают пахоту, по величине как раз равные зайчонку, что удирает, испугавшись толчка плуга о камень».3

Приведу хоть маленькое характерное для Пасколи пейзаж–стихотворение:

«Как дрожит и звенит воздух голосами цикад!.. Горячий ветер движет с шорохом бумаги полузасохшими листами. В небе только два облачка — тонкие, розовые: два белых мазка во всем синем небе. Стоят тамаринды и мелограны. Издали слышен пульс молотилки… Серебристый доносится ангелус… * О, где ж я? Колокола сказали мне, где был я: я плакал, — в то время как чья–то собака лаяла на странника, уходившего вдаль с низко опущенной головой».4

* Здесь: звон к вечерней молитве. — Ред.

Пасколи не ограничивается этими нежными и грустными напевами, этими мигами природы, в которых он отыскивает родное эхо для своей печали. Он подымается также до полуэпических поэмок и настоящего эпоса. Нельзя сказать, чтобы эти большие задания ему также удавались. Пасколи и здесь остается крупным поэтом, но, быть может, наиболее вечными окажутся у него именно самые простые, самые примитивные стихотворения юности.

В томике «Primi poemetti»5 Пасколи еще чрезвычайно близок к своему исходному пункту. В этой серии картинок он изображает наивные радости и горести крестьянской девушки–невесты, молодой супруги, матери на фоне прекрасного и разноцветного покоя деревни. Именно за эти стихотворения, как и за большое совершенство своих произведений на латинском языке,6 Пасколи удостоился названия «нового Вергилия».

Но философское мирочувствование Пасколи не вмещается в эти узкие рамки, — и в то же время в рамках более широких одновременно сказывается и некоторая искусственность, некоторое насилие таланта над самим собой, и недостаточность самой философии Пасколи.

Пасколи — позитивист, но не жизнерадостный, цельный, как Кардуччи, позитивист, а тоскующий и неуверенный. Он отталкивает утешения положительных религий и идеалистических философских систем. Он не склонен верить, но отнюдь не удовлетворен и вселенной, какова она есть. Чем с большей радостью готов он любоваться ею и упиваться жизнью, тем более мрачную тень бросает на его душу никогда не отступающий от нее гигантский призрак смерти. Вся природа, как и психика самого Пасколи, насквозь проникнута у него траурным предчувствием смертности всего сущего. Однако Пасколи чувствует, что мир, каким он является нашему разуму и восприятию, еще не весь мир: он знает, что за ним лежит неизведанное, чувство таинственности бытия влечет и потрясает Пасколи, — но он даже не пытается дать ответа о том, чем мог бы быть тот нуменальный (потусторонний и подлинный) мир.

В «Poemi conviviali»7 Пасколи берет один за другим античные мифы, стремясь воскресить их во всем жизненном блеске и вложить в них свое, современное содержание. В Одиссее, в Ахиллесе и в других изображает он все себя, но со своей тоскою, со своим вопросом судьбе, со своею любовью к жизни и страхом смерти. Многое в отдельности прекрасно удалось Пасколи; но большею частью под ровным ритмом чувствуется здесь как будто утомленное дыхание слишком напрягшегося работника, и рядом с образами достаточно пластичными часто встречаются немощные порождения из–под кнута воли созидающей фантазии.

В книге «Odi e inni»8 Пасколи делает гораздо более интересную попытку — создать поэзию современности, откликнуться на текущие события, на злобы дня. Эта серия стихотворений, эти отклики поэта на вчерашний и сегодняшний день его Италии встретили наиболее отрицательное к себе отношение. Причиной была не слабость чувства или тусклость образов; наоборот, нам кажется, что и в том и в другом отношении многие гимны служат истинным украшением итальянской поэзии. Но как–никак то, за что взялся здесь Пасколи, — поэзия публицистическая. Я говорю это не в осуждение. Поэт может быть публицистом; но раз уж он за это взялся, то надо ему быть не только даровитым поэтом, а и даровитым публицистом. Между тем общественные и этические идеи Пасколи расплывчаты и неопределенны: это — несколько дряблый сентиментализм, гуманное миротворчество, розовенький полусоциализм, несколько слезливый патриотизм и целое море сострадания, порой, правда, хватающего за душу, но часто филантропического, как у Де Амичиса.

В поздних произведениях Пасколи, как «Poemi italici» и другие, встречаются чудеснейшие вещи, вроде «Эмигрантов на Луну», «Паоло Учелло» и др. Но все больше сказывается и основной недостаток Пасколи — темнота его мысли. Творчество Пасколи — сплошное усилие стать поэтом–мыслителем. Но — великий импрессионист, нежная и чуткая душа — он отнюдь не был человеком мысли; когда он хочет создать символы широкие, метафизически глубокие, он становится туманным, непонятным, как кажется, даже самому себе.

Всего же слабее Пасколи в чистом эпосе. Его «Песни о короле Энцо»,9 сыне императора, томившемся в плену у граждан Болонской республики, полны эрудиции и доброго желания, но сильно пахнут педантизмом и придуманностью.

Резюмируя, приходится признать, что Пасколи страшно неровен; но при этом необходимо также отметить, что рядом с могучим атлетом Кардуччи и пленительным красавцем Д'Аннунцио он стоит перед нами со своим благородным беспокойством, со своею глубокой мукой, своими титаническими порывами, со своей сердечностью, как подлинный певец, подлинный лирик, носитель прекрасного и раненого духа, и многие среди нас испытывают больше сладких волнений от произведений этого столь часто несовершенного поэта, чем от почти пугающей цельности Кардуччи и до тщеславия разубранной и праздничной яркости Д'Аннунцио.


  1.  Пасколи умер 6 апреля 1912 года.
  2.  Сборники стихотворений Пасколи: «Myricae» («Тамаринды»), 1891, «Canti di Castelvecchio» («Песни Кастельвеккио»), 1903.
  3.  Стихотворение Пасколи «Паоло Учелло» из сборника «Poemi italici» («Италийские поэмы»), 1911. Последняя строка стихотворения в точном переводе: «удирает, испугавшись окрика землепашца».
  4.  Стихотворение Пасколи «Родина» из сборника «Тамаринды».
  5.  «Primi poemetti» («Первые стихотворения»), 1904.
  6.  Пасколи написал более тридцати латипских стихотворений, неоднократно завоевывавших премии на традиционных конкурсах латинской поэзии в Амстердаме. Эти стихи вошли в двухтомник «Carmina», 1912.
  7.  «Poemi conviviali» («Пиршественные поэмы»), 1904.
  8.  «Odi e irmi» («Оды и гимны»), 1906.
  9.  «Canzoni di re Enzo» («Песни о короле Энцо»), 1908.
Впервые опубликовано:
Публикуется по редакции
темы: ,

Автор:


Источник:

Запись в библиографии № 414:

Джиованни Пасколи. — «Запросы жизни», 1912, № 24, стб. 1439–1444.

  • То же. — В кн.: Луначарский А. В. Этюды критические. Западноевроп. литература. М.—Л., 1925, с. 253–260;
  • Луначарский А. В. Собр. соч. Т. 5. М., 1965, с. 265–269.

Поделиться статьёй с друзьями:
comments powered by Disqus