ЛОЖКА ПРОТИВОЯДИЯ

Первая половина статьи (кончая словами: «...к сожалению, воображая, что она им к лицу») впервые напечатана в газете «Искусство коммуны», 1918, № 4, 29 декабря. Вторая часть статьи при жизни Луначарского в печати не появлялась, впервые опубликована (от слов: «Но вот Вл. Маяковский меня серьезно озабочивает») в «Литературном наследстве», т. 65, М. 1958, стр. 572—574, по машинописной копии (из материалов, переданных А. А. Луначарской — первой женой А. В. Луначарского — В. Д. Зельдовичу). Одна фраза, находящаяся между обеими опубликованными частями и начинающаяся словами: «Хотя статейка Пунина о футуристическом бомбометательстве...», — не печаталась. В машинописной копии статьи имеется подзаголовок: «На правах письма в редакцию».

В письме А. А. Луначарской в редакцию журнала «Коммунист» от 26 апреля 1959 года сообщается, что статья «Ложка противоядия» была написана Луначарским в результате разговора с ним В. И. Ленина, который, узнав о нигилистических выступлениях на страницах «Искусства коммуны» против классического художественного наследия, «предложил пресечь выступления такого рода в органах Наркомпроса». В том же письме отмечается, что конец статьи «Ложка противоядия» не был помещен редакцией «Искусства коммуны» без ведома Луначарского и что позднее Луначарский собирался поместить статью полностью в одном из своих литературных сборников, но полный текст ее затерялся и был найден только при разборе архива А. А. Луначарской.

Печатается по тексту газеты «Искусство коммуны» (первая часть статьи) и машинописной копии (вторая часть).

Некоторые ближайшие мои сотрудники не мало смущены первыми номерами газеты «Искусство коммуны».1 На этой почве, — что греха таить, — возник даже легонький конфликт между коллегией Комиссариата просвещения Сев[ерной] обл[асти] и Отделом изобразительных искусств при том же Комис[сариа]те.

Признаюсь, и я смущен.

Мне говорят — политика Комиссариата в деле искусства строго определена. Не напрасно, говорят мне, потрачено столько порою героических усилий на сохранение всякой художественной старины; не напрасно мы шли даже на нарекания, будто мы оберегаем «барское добро», — и мы не можем позволить, чтобы официальный орган нашего же Комис[сариа]та изображал все художественное достояние от Адама до Маяковского кучей хлама, подлежащей разрушению.

Есть и другая сторона дела. Десятки раз я заявлял, что Комиссариат просв[ещения] должен быть беспристрастен в своем отношении к отдельным направлениям художественной жизни. Что касается вопросов формы — вкус народного комиссара и всех представителей власти не должен идти в расчет. Предоставить вольное развитие всем художественным лицам и группам! Не позволить одному направлению затирать другое, вооружившись либо приобретенной традиционной славой, либо модным успехом! Слишком часто в истории человечества видели мы, как суетливая мода выдвигала новенькое, стремившееся как можно скорее превратить старое в руину, и как после этого плакало следующее поколение над развалинами красоты, пренебрежительно проходя мимо недавних царьков быстролетного успеха. Слишком часто также видали мы и обратное, когда какой-нибудь художественный Кощей бессмертный заедал чужие жизни и, заслонив солнце от молодого растения, обрекал его на гибель, калеча тем ход человеческого духа.

Не беда, если рабоче-крестьянская власть оказала значительную поддержку художникам–новаторам: их действительно жестоко отвергали старшие. Не говоря уже о том, что футуристы первые пришли на помощь революции, оказались среди всех интеллигентов наиболее ей родственными и к ней отзывчивыми, — они и на деле проявили себя во многом хорошими организаторами, и я жду самых лучших результатов от организованных по широкому плану Свободных худож[ественных] мастерских 2 и многочисленных районных и провинциальных школ.

Но было бы бедой, если бы художники–новаторы окончательно вообразили бы себя государственной художественной школой, деятелями официального, хотя бы и революционного, но сверху диктуемого искусства.

Итак, две черты несколько пугают в молодом лике той газеты, на столбцах которой печатается это мое письмо: разрушительные наклонности по отношению к прошлому и стремление, говоря от лица определенной школы, говорить в то же время от лица власти.

Я хотел бы, однако, чтобы встревоженные газетой лица не придавали всему этому чрезмерного значения. Не напрасно воинственный футурист Пунин на задворках того журнала, портал которого украшен исступленными скульптурами Маяковского,3 изо всех сил потеет над тем, чтобы спасти традиции мстёрской иконописи, и тревожится по поводу запрещения местной властью вывоза икон из Мстёры.4 Я могу уверить всех и каждого, что действительно талантливые среди новаторов великолепно чувствуют и даже сознают, как много чудесного и очаровательного заключается в старине, и, как Авгуры, улыбаются друг другу и подмигивают, когда заносчиво поносят все старое, отлично зная, что это только молодая поза, и, к сожалению, воображая, что она им к лицу. Хотя статейка Пунина о футуристическом бомбометательстве доказывает, что и он понимает необходимость перестать чересчур ребячиться5.

Но вот Вл. Маяковский меня серьезно озабочивает.6

Это очень талантливый человек. Правда, за новой формой, грубоватой, но крепкой и интересной, у него скрываются, в сущности, очень старые мысли и очень старый вкус. Что такое лирика Маяковского? Рядом с молодым самомнением лирическое подвывание насчет неудавшейся любви и непризнания юного гения жестокой толпою. Это ли ново? Я ни разу не вычитал у Маяковского (которого люблю читать) ни одной крупицы новой мысли, не высмотрел ни одной искры нового чувства. Я порадовался, как большому прогрессу, когда от трафарета миловатой романтики он перешел к трафарету революционно-коллективистическому. Если отделить форму Маяковского и взвесить только содержание, то оно окажется чрезвычайно съежившимся и в смысле новизны, почти не существующей.

Все-таки это талантливый человек. Со временем можно ожидать от него большей зрелости ума и сердца, а своеобразия в формальном мастерстве он уже добился высокого.

И вот пугает слишком надолго затянувшееся отрочество. Владимир Маяковский — недоросль.

В самом деле, мальчишке можно простить, когда он каждые десять минут бьет себя в грудь, как в турецкий барабан, и петушиным голосом вещает: «Я — гений, смотрите на меня все: вот гений».

Можно простить с грехом пополам такому мальчишке, когда он завидует старшим братьям по Парнасу и не может говорить об них без ненависти, когда ему кажется, что великие мертвецы в своих вечно живых произведениях ужасно мешают успеху его собственного рукоделия, и когда он хочет видеть себя первым мастером на оголенной земле и среди забывших прошлое людей: так легче, без конкурентов. Можно не только снова открыть Америку, но даже поразить своей оригинальностью, выдумав сахарную воду.

Но все эти аллюры непростительны для мужа, которым пора уже становиться Маяковскому.

Гений конгениален гениям. Гений бывает потрясен всякой красотою, гений великодушен к другим гениям, братски любвеобилен и нежен к ним, гений не может вымолвить тех задорно-безвкусных слов о Пушкине, скажем, какими пачкает свой рот Маяковский.7

Я понимаю, что уродство самовосхваления и оплевания высоких алтарей, что беготня с осиновым колом между могилами великанов — могли произойти оттого, что слишком долго запирали молодой талант. Но всему есть мера. Если Маяковский будет продолжать тысячу раз голосить все одно и то же, а именно — хвалить себя и ругать других, то пусть он мне поверит: кроме отвращения, он ничего к себе не возбудит.

Я искренне расположен к его большому дарованию. Я радуюсь повороту этого дарования к революционному содержанию, но меня болезненно шокирует, заставляет кривиться от стыда за Маяковского, когда я слышу раскаты гулкой саморекламы и когда начинается эта поистине бездарная и только бездарности свойственная песня зависти к славе славных.

Я говорил многим, которых также мучительно била по нервам эта жалкая черта в многообещающем человеке: подождите, теперь он получил свою долю славы, теперь он подрос; в желтой кофте, кофте зависти и рекламы, ему нет больше нужды.

И мне горько, что на первой странице «Искусства коммуны» я встречаю милого Владимира Владимировича опять в этом смешном и гнусном туалете.


1 Еженедельная газета Отдела изобразительных искусств Наркомпроса «Искусство коммуны» выходила в Петрограде с 7 декабря 1918 года по 13 апреля 1919 года. Фактически с первых номеров она оказалась в руках группы футуристов. Активное участие в газете принимали В. Маяковский, О. Брик, Н. Пунин, Н. Альтман. В том же № 4 газеты, где опубликована «Ложка противоядия», помещен ответ «От редакции», в котором делалась попытка опровергнуть утверждения Луначарского о разрушительных наклонностях по отношению к прошлому, проявленных сотрудниками газеты, и об их стремлении говорить от лица власти. Полемике с Луначарским были посвящены и другие материалы номера (статьи О. Брика «Уцелевший бог» и Н. Пунина «Футуризм — государственное искусство», стихотворение Маяковского «Той стороне»).

2 Государственные свободные художественно-учебные мастерские были открыты в Петрограде осенью 1918 года вместо упраздненной старой Академии художеств. На их открытии Луначарский произнес речь (см. брошюру: А. В. Луначарский, Об искусстве. Речь, произнесенная на открытии Петроградских государственных свободных мастерских 10 октября 1918 г. С предисловием Н. Н. Пунина, П., изд. Отдела изобразительных искусств Комиссариата народного просвещения).

3 Речь идет о стихотворениях Маяковского, печатавшихся на первой странице «Искусства коммуны»: «Приказ по армии искусства» (№ 1), «Радоваться рано» (№ 2), «Поэт-рабочий» (№ 3).

4 Имеется в виду заметка «Иконописное производство», помещенная в № 3 «Искусства коммуны» и сообщающая о том, что «по поручению Отдела изобразительных искусств, Н. Н. Пунин посетил слободу Мстёру с целью обследования существующей в Мстёре иконописной школы» (поселок Мстёра Владимирской области — старинный центр иконописи и народных художественных ремесел).

5 Имеется в виду статья «Бомбометание и организация» («Искусство коммуны», 1918, № 2), в которой говорилось о том, что у футуристов «теперь ... серьезных оснований для прежней тактики нет... Настаивать теперь как на единственном средстве борьбы — на художественном терроре — значит обнаружить косную мертвенность своего сознания... Мы ищем методов организующих».

6 Знакомство Луначарского с Маяковским произошло в 1917 году. Сразу высоко оценив выдающийся поэтический талант и яркую личность Маяковского, Луначарский писал о нем после первых же встреч: 

«...преталантливый, молодой полувеликан, зараженный кипучей энергией, на глазах идущий в гору и влево» 

(«Литературное наследство», т. 65, стр. 571). 

Луначарский многократно высказывался о Маяковском, всячески подчеркивая его значение как революционного поэта и в то же время критикуя то, что еще оставалось у Маяковского от футуристического нигилизма и нарочитой формальной усложненности. Общая, итоговая оценка Маяковского дана Луначарским в статьях, написанных после смерти поэта и вошедших в настоящий том. В одной из статей Луначарский сделал такое признание:

«При жизни Маяковского мне и в голову не приходило, что я потом пойму его рост (а еще понял ли я его во всем масштабе?) так огромно значительнее, чем при его жизни»

(А. В. Луначарский, О Вахтангове и вахтанговцах, изд-во «Искусство», М. 1959, стр. 27).

7 Имеются в виду слова из стихотворения «Радоваться рано», напечатанного в № 2 «Искусства коммуны»:

Выстроили пушки по опушке, глухи к белогвардейской ласке. А почему не атакован Пушкин? А прочие генералы классики?

Старье охраняем искусства именем...

В этом же стихотворении говорилось:

Белогвардейца найдете — и к стенке. 

А Рафаэля забыли? Забыли Растрелли вы? 

Время пулям по стенкам музеев тенькать. 

Стодюймовками глоток старье расстреливай!

И впоследствии Луначарский осуждал «ту точку зрения, которую больше от озорства, чем со зла, выразил Маяковский: «Расстреливай Растрелли»» (А. В. Луначарский, Искусство и революция, изд-во «Новая Москва», М. 1924, стр. 8).

Comments