ЭТАПЫ РОСТА СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Впервые напечатано в журнале «На литературном посту», 1927, № 22—3, ноябрь—декабрь.

Печатается по тексту журнала.

Доклад па Международной конференции пролетарских писателей.1

Совершившийся в Российской империи переворот, превративший ее в СССР, не мог, конечно, принципиально убить литературу или сделать ее менее ценной с точки зрения интересов народов, населяющих эту страну.

Но переворот этот настолько изменил всю обстановку и поставил перед литературой столь новые требования, что если даже отвлечься от временного ухудшения бытового положения писателей, надо признать, что вся старая литература стала перед проблемой огромной трудности.

Бросим взор на литературу, какой нашла ее Октябрьская революция.

Прежде всего, литература была почти исключительно русской. Даже литература на языках высококультурных народностей подвергалась всяческому притеснению: у многих, сравнительно многочисленных и культурно устойчивых, национальностей своей литературы не было совсем.

Октябрьская революция, освободившая для дальнейшего культурного развития все нации, населяющие Союз, распахнула двери для появления и совершенствования литературы на нескольких десятках языков. Уже одно это имеет колоссальное значение, но еще важнее перемены, сдвиги, происшедшие в результате Октябрьской революции в области самого содержания литературы.

Основные задачи, которые стали в области литературы перед пролетариатом как основным носителем исторической активности и классом-гегемоном, сводились к служению процессу глубокого самопознания этого класса. Пролетариат нуждался в том, чтобы в образах одновременно синтетического и художественно-конкретного порядка представить себе самому облик своего класса во всех его группах и типах. Пролетариату было необходимо глубоко выразить свой научно-социалистический творческий идеализм, познать и преодолеть в себе мелкобуржуазные примеси, цеховщину, унаследованные от старого режима пороки, в то же время выдвинув на первый план положительные фигуры, которые могли бы явиться примерами для подражания.

Однако пролетариат не мог ограничиться задачами только художественного самопознания и самовоспитания. Литература, которой он искал, должна была дать ему, кроме того, яркое, образное представление о тех общественных силах, которые являлись его союзниками, объектом его организующей работы, его попутчиками, а также и тех общественных силах, которые стали его врагами.

Перед пролетариатом в области литературы стала, таким образом, огромная задача художественного познания всей обновляющейся страны и, более того, всего современного мира с тех специальных точек зрения, которые вытекают из мировоззрения пролетариата и его устремлений.

Далее, пролетариат, твердой рукою и различными путями ведущий все классы, слои и прослойки страны, сдвигающий весь мир к великой цели осуществления социализма, должен был искать в литературе могущественное орудие переубеждения и перевоспитания окружающих его общественных групп.

Бесспорно, что создание такой литературы лежит не только в интересах пролетариата, но и всего сознательного гражданства стран Союза, поскольку оно в большей или меньшей мере вошло в круг советского строительства.

Само собою разумеющимся кажется, что главнейшими претендентами на осуществление такой литературы в нашей стране могли быть: 1) профессиональные писатели, обладающие наибольшим талантом и наибольшей технической подготовкой, и 2) писатели, выдвигающиеся из среды самого пролетариата.

Самым желательным типом писателя явился бы, конечно, такой, который соединил бы высокое искусство мастера и специалиста литературы с четкостью миросозерцания пролетарского писателя.

Между тем революция не застала почти совершенно литературных сил необходимого ей порядка.

Отнюдь нельзя сказать, чтобы те требования, которые новая страна должна была стихийно поставить перед литературой, были принципиально чужды традициям русской литературы вообще.

В сущности говоря, здесь в углубленной, расширенной, обновленной форме ставились те же требования, которые в свое время ставило передовое дворянство России, проснувшееся к критической жизни и создавшее классиков-дворян, и еще более мелкобуржуазная интеллигенция, при своем пробуждении выдвинувшая народников-реалистов.

Но беда заключалась в том, что ко времени революции великие волны социально-реалистической литературы —  дворянской (от Пушкина до Толстого) и разночинской (от Белинского до Горького) — были уже в прошлом.

Правда, Горький жил еще и живет сейчас, и именно он рядом с несколькими другими реалистами близкого к нему типа (например, Серафимович) послужили в некоторой степени перешейком от старой литературы к новой — послереволюционной. Но они казались до революции отживающими свое время эпигонами прошлого.2 Большая и модная литература шла по путям чистого эстетства, пессимистического и метафизического символизма и беспредметного футуризма. Русская литература демонстративно меняла свой старый облик и отрекалась от своего социального служения.

Именно в такой момент эта обратная волна ударилась о стену новых и твердых требований вышедшего из революции общества.

К этому еще надо добавить, что большинство писателей, по крайней мере непосредственно после Октября, горько обижались за судьбу февральской революции, которую они склонны были рассматривать как революцию по преимуществу интеллигентскую.

Вот почему революция обрела лишь отдельные единицы в числе старых писателей, вот почему многие из них кинулись за границу, а другие довольно долго чувствовали себя какими-то рыбами, выброшенными на сушу.

Революции было чрезвычайно трудно обрести сразу достаточно вооруженных писателей из пролетарской среды. Конечно, есть доля правды в утверждениях относительно чрезвычайно слабой подготовленности вполне зрелого для политической революции пролетариата к творчеству в области тончайших форм культуры, к которым приходится отнести литературу.

Первые годы советской литературы проходили поэтому под знаком известной скудости. В первые годы мы имеем лишь немногие произведения немногих реалистов горьковской школы, нашедших пути к революции, и имели первые шаги творчества пролетарских писателей первого призыва, главным образом создававших лозунговую и митинговую общественную лирику.

Следует отметить, что отдельные футуристы (Владимир Маяковский) приняли деятельное и успешное участие в развертывании советской литературы первых лет.

Последующее развитие советской литературы шло, во-первых, через появление так называемых попутчиков, во-вторых, через рост новых пролетарских писателей, уже гораздо более близких к решению основной задачи, то есть к социальному реализму в литературе.

В этот промежуточный период можно отметить существование трех главнейших разновидностей попутчиков. Первая разновидность: создался известный круг писателей, иногда неискренних, иногда заблуждавшихся на свой собственный счет, которые старались создать приемлемую для новой публики литературу, неизменно, однако, вводя в нее (сознательно или бессознательно) ту или иную фальшь. Не желая никого обижать, я не называю здесь имен таких писателей, но сошлюсь для примера на широко известного за границей Эренбурга,3 как раз представляющего собою наилучший тип этого наихудшего разряда советских писателей. Второй категорией попутчиков надо признать тех более или менее опытных и искусных писателей, которые стали внимательно присматриваться к лицу новой страны, присматриваться с симпатией, которые начали сознательно и энергично приспособляться к запросам нового строительства. К этому типу относятся, конечно, и более далекие от нас писатели вроде Алексея Толстого 4 и значительно более близкие вроде почти вплотную подошедших к пролетарской литературе лефовцев. Наконец, третьим типом попутчиков явилась молодежь — люди, бывшие еще подростками, когда наступила революция, люди, которых она бросала туда и сюда, так сказать, дети Октября или, по крайней мере, его приемные дети. Далеко не всегда писатели этого третьего типа могут в какой-либо мере претендовать на звание пролетарского писателя, но особая печать революционных переживаний лежит на их произведениях. Эта группа представляет собою в настоящее время, пожалуй, самую сильную категорию по часто встречающемуся в ней соединению революционного пафоса, хотя бы и не абсолютно чистого, и большого революционного умения.5 К ней я отношу Леонова, Сейфуллину, Лавренева и целый длинный ряд других писателей того же возраста и той же манеры.6

Быть может, ряды пролетарских писателей, сумевших вырасти в этот промежуточный период, были гораздо более редкими и произведения их гораздо менее вескими. Все же голос пролетарской литературы стал раздаваться достаточно мощно, и перед чутьем пролетариата стала проблема — разобраться строго и точно, где лежат границы своего, родственного, приемлемого, фальсифицированного и прямо враждебного.

Это и была основа появления бурного движения, возглавлявшегося известным журналом «На посту»7. Партия и Советская власть, заинтересованные в создании новой литературы и привлечении на свою сторону квалифицированной интеллигенции, проявили большую трезвость по отношению ко всем писателям, хотя бы только внешне проявлявшим к послеоктябрьской общественности мало-мальски благоприятное отношение.

Эта тактика, имевшая за себя в свое время известные аргументы, и проводилась главным организатором литературной жизни промежуточного периода тов. Воронским с последовательностью, превратившейся скоро в явную ошибку культурно-политического порядка. Любезность по отношению к приемлющей Октябрь интеллигенции дошла до ухаживания за ней, до преувеличения оценки ее сил, недооценки ее слабостей и фальшивых нот, звучавших в ее произведениях, и несколько пренебрежительного отношения к быстро поднимавшейся поросли чисто пролетарской литературы.

По мере роста пролетарской литературы стали возникать обратные течения, выразившиеся в движении напостовцев и в господствующих тенденциях Всесоюзной ассоциации пролетарских писателей.

Напостовство в пылу полемики, быть может, несколько резко отнеслось к отдельным видам попутничества, быть может, преувеличивало быстроту роста и качество достижений пролетарских писателей, но, несомненно, являлось глубоко здоровой реакцией против какого-то смиренномудрого отказа от построения даже тончайших форм культуры руками пролетариев по происхождению или людей, целиком ассимилировавшихся с пролетариатом.

Возникшая на этой почве борьба направлений в значительной мере разряжена была резолюцией Центрального Комитета в июле 1925 года,8 где были точно установлены основные моменты литературной политики партии. Эта резолюция, имеющая огромное значение для понимания судеб советской литературы, роздана членам настоящей конференции, почему я и не останавливаюсь на ней.

Я не останавливаюсь на дальнейшей судьбе старых и новых разногласий, так как для меня резолюция эта в главном разрешает все споры.

Гораздо важнее отметить дальнейший ход развития самой литературы.

Общей чертой литературы третьего, текущего периода является окончательный поворот к социальному реализму, причем глубоко характерным является порыв новейших писателей последних годов к исканию корней не в ближайшей к нам литературе 80-х и последовавших за ними годов, а в литературе классиков и народников, что вполне объясняется обстоятельствами, указанными мною в начале доклада. Даже Леф по-видимому, сам того не понимая, начал резко отходить от всякой зауми, то есть игры в звуки без содержания, от кокетничания пустой виртуозностью и от заявлений о чисто внешнем мастерстве как единственной сущности литературы, а шагнул, не оставляя некоторых особенностей формы, прямо к патетической публицистике в стихах, к чему, впрочем, вождь этого направления, Маяковский, всегда имел известное тяготение.

Расцвет пролетарской повести, появление нескольких больших романов, непосредственно к жизни примыкающая лирическая и эпическая поэзия, новая общественная драматургия — вот чем богато теперь чисто пролетарское крыло нашей литературы. Гладков, Либединский, Фадеев,9 Уткин, Жаров, Безыменский и многие, многие другие составляют теперь едва ли не передовую группу нашей литературы даже в смысле формального совершенства произведений.

Продолжала развиваться, хотя, может быть, и не таким бурным ростом, и группа левых попутчиков. Крупнейшие писатели нашей литературной молодежи дали за это время новые большие произведения. Появились также и новые имена, возбуждающие самые лучшие надежды, как, например, Олеша с его необыкновенно свежим полуроманом «Зависть».10

Неуклонно росла в то же время драматургия,11 давая все большую возможность нашему могучему сценическому искусству — формально правому, левому и смешанному — вступить на путь той же социальности, того же содействия общему строительству.

Решительная победа Советской власти и бросающиеся в глаза успехи хозяйственного и культурного строительства, происходящего под ее знаменем, — все это сгладило противоречия между отдельными группами советского писательства и поставило на очередь шаги к общей организации этого писательства.

Крупнейшим шагом в этом направлении является организация федерации советских писателей,12 которой государство дало серьезное вспомоществование для развертывания издательской деятельности и создания фонда взаимопомощи писателей.

Недавно правительством была принята целая серия мер к улучшению бытового положения писателей,13 а в ближайшем будущем готовится крайне благоприятный для писателей пересмотр закона об авторском праве, а также тарифов и форм договора между писателями и издательствами.

Отдельные выпадающие голоса, отдельные, в большей части мелкие, недоразумения, которые еще имеют место, не мешают общей картине известной цельности нашей литературы.

Это не значит, конечно, что у нас не существует все же целая гамма писательских настроений, включающая в себя и пламенных коммунистов, и скептиков, и почти пессимистов по отношению к задачам революции. Основная цель писательских объединений и заключается в распространении влияния здоровых элементов нашей литературы, прежде всего пролетарских, на весь ее корпус.

В заключение коснусь вопросов цензуры. Иногда по ее адресу раздаются жалобы, рассказываются анекдоты. Однако правительство несколько раз обследовало нашу цензуру (Главлит), привлекая к этому и самих писателей. Каждый раз выяснялась полная корректность нашей цензуры и чрезвычайно ничтожное количество произведений, которые были запрещены ею — всегда по серьезным поводам.


1 Первая международная конференция пролетарских и революционных писателей происходила в Москве 15—16 ноября 1927 года.

2 Луначарский имеет в виду оценки, принадлежавшие литераторам декадентско-эстетского лагеря.

3 В 20-е годы творчество Эренбурга привлекало советских читателей остротой критики буржуазного мира, но скепсис писателя распространялся и на советскую действительность, которая воспринималась им во многом искаженно.

4 А. Н. Толстой в 1923 году вернулся из эмиграции и к 1927 году еще не опубликовал наиболее значительных произведений.

5 Очевидно, опечатка: речь идет о профессиональном, писательском умении.

6 В статье «Достижения нашего искусства» Луначарский говорил о писателях попутнической группы: 

«Целая плеяда имен, уже окруженных славой, числится в лагере попутчиков, являющихся безусловно вспомогательным отрядом революции. Можно бы назвать здесь целую серию имен, но достаточно упомянуть Леонова, Лавренева, Всеволода Иванова, Сейфуллину, Лидина, Соболя, Алексея Толстого и др.

Большой интерес и много толков возбудил роман Федина «Города а годы» 

(«Жизнь искусства», 1926, № 19, 11 мая, стр. 4)

7 См. примеч. 3 к статье «Вопросы литературы и драматургии» на стр. 627 наст. тома.

8 Речь идет о резолюции ЦК РКП (б) от 18 июня 1925 года «О политике партии в области художественной литературы», в выработке которой Луначарский принимал участие.

9 В лекции «Русская литература после Октября» Луначарский говорил: 

«Роман Фадеева «Разгром» ... по правдивости своих приемов, по замечательной легкости стиля ... просто показывает, как молодая пролетарская литература (Фадеев-то и сам молод), как она идет вперед. Это вещь, которую мог бы по форме написать Толстой ... Что тут созданы живые типы, без всякого надрыва, без нажима, что, прочитав такую книгу, мы становимся бодрыми и веселыми, — это не подлежит никакому сомнению. От отдельных страниц и до целых глав, от построения каждого типа до умения слить их в коллектив, все это сделано мастерски» 

(ЦПА ИМЛ, ф. 142, опись 1, ед. хр. 426).

10 Роман был опубликован в 1927 году в журнале «Красная новь» (книги седьмая и восьмая). Отвечая на анкету «Огонька» в 1929 году, Луначарский писал: «Из произведений попутнических на первое место я ставлю роман Олеши «Зависть»». Полный текст ответа Луначарского на анкету «Огонька» приводится в примеч. 9 к статье «Литературный год» (стр. 653 — 654 наст. тома). О романе «Зависть» и его оценке в критике Луначарский говорит также в статье «Заговор чувств» в связи с постановкой, в театре имени Вахтангова пьесы Ю. Олеши, написанной по этому роману («Красная газета», веч.-вып., 1929, № 74, 23 марта; см. т. 3 наст, изд.).

11 Луначарский писал о произведениях советских драматургов в статье «Достижения нашего искусства»: 

«В специальной области драмы за последнее время имели несомненный успех чисто пролетарские и новые по подходу пьесы Билля-Белоцерковского «Шторм» и «Лево руля», поднявшие на большую высоту это имя, уже ставшее известным после первого произведения «Эхо». Историческая фантазия Глебова «Загмук», написанная с марксистским классовым подходом, имела выдающийся успех в Малом театре. Для полноты не могу не упомянуть о том, что моя пьеса «Яд» в Ленинграде и в провинции не сходит со сцены. Все три автора — коммунисты. Успешно продолжает свою работу в области социальной комедии Ромашов — «Конец Криворыльска». Большую жатву пожал театр в области революционно-исторической драмы. Гапон, Азеф, Дегаев и др. дали сюжеты новым драматургам, пьесы которых шли не без успеха. Пьесы Смолина, Лернера и др., так или иначе откликающихся на злобу дня, дополняют всю эту картину несомненного оживления драматургии. Я перечисляю только пьесы последнего года, но и здесь надо считаться с теми произведениями, которые вошли как прочный элемент послереволюционной драматургии. На первом месте здесь надо поставить «Мандат» Эрдмана» 

(«Жизнь искусства», 1926, № 19, 11 мая, стр. 4).

В других статьях 1926 — 1927 годов Луначарский выделял пьесы «Любовь Яровая» К. Тренева, «Дни Турбиных» М. Булгакова, «Евграф, искатель приключении» А. Файко, «Барсуки» Л. Леонова, «Бронепоезд 14-69» Вс. Иванова (см. т. 3 наст. изд.).

12 Федерация объединений советских писателей (ФОСП) была образована в декабре 1926 года. В нее входили Всероссийская ассоциация пролетарских писателей (ВАПП), Всероссийское общество крестьянских писателей (ВОКП) и Всероссийский Союз писателей (ВСП). Позже в состав Федерации вошли литературные группы «Леф», «Перевал», «Кузница» и «Литературный центр конструктивистов». О Федерации писателей Луначарский говорит в статье «О месте писателя в государстве» («Журналист», 1927, № 4, апрель). 21 ноября 1927 года в Театре революции состоялось торжественное открытие Федерации, на котором Луначарский выступил с приветственным словом.

13 В 1927 году была создана особая комиссия при Совнаркоме СССР под председательством Г. М. Кржижановского для выработки мер по улучшению положения писателей. По предложению этой комиссии были выделены средства для создания издательства при Федерации советских писателей и образования фонда писательской взаимопомощи, были внесены поправки в закон об авторском праве, писатели были приравнены к рабочим в отношении квартирной платы и т. д. Луначарский писал об этом в статье «Меры к улучшению положения писателей» («Правда», 1927, № 224, 1 октября).

Comments