ПРИМЕЧАНИЯ

Общая характеристика литературного наследства А. В. Луначарского, посвященного русской классической литературе, принадлежит Я. А. Глаголеву

Тексты подготовлены и прокомментированы В. К. Волевачом, Н. П. Ждановским, Л. А. Истоминым, А. И. Корчагиным, Н. А. Самойловой, Н. А. Трифоновым

Именной указатель составлен И. Л. Соколовой

А. В. Луначарский принадлежал к тем лучшим представителям литературной критики и литературоведения, в работах которых глубокая научность анализа литературных явлений соединяется с увлекательностью и широкой доступностью изложения. Он оставил нам великолепные образцы критики, в которых публицистическое слово становится художественным словом.

Немалое место в огромном литературном наследии Луначарского занимают его критические работы о классиках русской литературы.

Уже в ранних его статьях и рецензиях содержатся интересные характеристики творчества Ф. Достоевского и Г. Успенского, А. Чехова и В. Короленко, М. Горького и А. Куприна.

Хотя эстетические позиции раннего Луначарского не были последовательно марксистскими и в его работах сильно сказывалось увлечение махистской философией, их отличает боевой целенаправленный характер.

Энергично боролся критик с различными проявлениями буржуазной реакции в искусстве и литературе, особенно с декадентством. В остроумных статьях 1902 года, направленных против Бердяева и Булгакова («Русский Фауст», «Трагизм жизни и белая магия»), он осмеял декадентское искусство за его «чахлый идеализм», «напряженное оригинальничание», осмеял «кладбищенский дух» стихотворных упражнений декадентов.

В период первой русской революции 1905 года, под влиянием ленинской статьи «Партийная организация и партийная литература», выступления Луначарского, защищавшего идею партийного руководства литературой, становятся особенно последовательными и во многом способствуют борьбе большевистской партии с буржуазной реакцией в литературе и искусстве.

Подлинного расцвета литературно-критическая деятельность Луначарского достигает после Великой Октябрьской социалистической революции. Он постепенно преодолевает влияние идеалистических и в особенности интуитивистских представлений, ошибочные выступления этого рода становятся все более и более редкими в деятельности критика.

Решающую роль в развитии эстетических взглядов Луначарского в послеоктябрьский период сыграло его тесное общение с В. И. Лениным, работа под его руководством на посту народного комиссара просвещения РСФСР. Правда, Луначарский неоднократно признавал, что в первые годы Советской власти у него были существенные разногласия с В. И. Лениным, — в частности, по вопросу об отношении к Пролеткульту. В дальнейшем он изменил свою позицию и выступал против антиленинских рассуждений об особенностях пролетарской культуры, против отрицания руководящей роли партии в области искусства и т. д. Характерное же для пролеткультовцев нигилистическое отношение к художественной культуре прошлого ему вообще не было свойственно.

Постоянное внимание Луначарского к классическому наследию и объясняется тем, что он не считал его мертвым, отжившим. Луначарский указывал, что наследие классиков вовсе не является только «большим музеем шедевров разных эпох человеческой культуры», оно «дает нам нормы и образцы для нашего собственного творчества или заполняет в нашей культуре такие пробелы, которые мы сами заполнить еще не в состоянии». В своих статьях и выступлениях он настойчиво подчеркивал, что все формы культуры находятся между собой в непрерывном взаимодействии, и убедительно разъяснял, почему именно ленинское учение о культуре составляет основу советского литературоведения.

Итоги своим многолетним размышлениям в этой области Луначарский подводит в статье «Ленин и литературоведение». Здесь он дает последовательно принципиальную оценку заблуждениям пролеткультовцев в вопросах культуры, четко ставит вопрос о единстве национальных и интернациональных задач в области культуры, о величии национальной политики ленинизма и провидит в будущем невиданный расцвет литератур народов Советского Союза как закономерный результат ленинской национальной политики.

Ленинское учение о двух культурах Луначарский одним из первых практически применил при рассмотрении закономерностей русского историко-литературного процесса. Конечно, отдельные его суждения ныне уже устарели. Как уже отмечалось во вступительной статье к настоящему изданию, есть в его работах и ошибочные положения, социологические упрощения, связанные с влиянием исторической концепции М. Н. Покровского. Всем духом своей литературно-критической деятельности отвергая вульгарно-социологический подход к изучению художественной культуры прошлого, Луначарский все же кое в чем сделал уступки вульгарному социологизму. Так появились в его статьях утверждения о Грибоедове, Пушкине, Гоголе, Блоке как о выразителях взглядов «мелкопоместного», «разоряющегося», «сходящего с исторической арены» дворянства, попытки установить прямое влияние экономики на творчество художников слова и т. п. Однако эти ошибочные или устаревшие суждения не могут заслонить главного, что мы находим в критических работах Луначарского, — его страстной любви к родной литературе, его умения раскрыть и объяснить появившимся после Октября новым пролетарским читательским массам неувядающее гуманистическое содержание произведений классиков русской литературы и их художественное совершенство, то общее, что характерно для всей литературы в целом, но что в творчестве каждого писателя получает единственно для него возможное, неповторимо своеобразное воплощение.

Почти о всех выдающихся русских художниках слова Луначарский оставил свои этюды, и в каждом из них он сумел мастерски сказать о самом существенном, о том, что определяет пафос творчества писателя, его место и значение в истории русской литературы, что определяет своеобразие его стиля и художественного метода.

Следует подчеркнуть, что могучий толчок деятельности Луначарского и в этом направлении был дан В. И. Лениным. Вскоре после Октября вождь нашей партии развил перед Луначарским широкий план так называемой «монументальной пропаганды». В соответствии с этим планом, открытие памятников выдающимся революционерам, мыслителям, писателям должно было сопровождаться речами, в которых давалась бы марксистская оценка творческой деятельности того или иного предшественника революции, а также статьями о нем в газетах, журналах, альманахах. В силу ряда причин идея монументальной пропаганды не была реализована. Однако частичное воплощение мысль В. И. Ленина нашла в чествованиях памяти выдающихся писателей, художников, композиторов: «В юбилейные дни гении прошлого приходят к трибунам пролетариата».

Первостепенную роль в этом замечательном начинании сыграл Луначарский. Речь его о Радищеве — начало многолетней плодотворной деятельности в данном направлении. По существу, результатом этой деятельности являются почти все статьи, речи, доклады, вошедшие в настоящий том. В целом они представляют собой довольно полную характеристику русской классической литературы от Радищева до Блока.

Из выступлений Луначарского об А. С. Грибоедове выделяется его обширная речь, произнесенная И февраля 1929 года на заседании, посвященном столетию со дня смерти писателя. Она принадлежит к числу тех блестящих импровизаций Луначарского, которые так восхищали современников. В этом этюде с классической ясностью обрисован Грибоедов — великий русский писатель-реалист, мастер художественных обобщений. Здесь же изумительно по своей точности и выразительности охарактеризован Грибоедов как новатор в сфере художественного языка.

Огромное количество статей и выступлений посвятил Луначарский А. С. Пушкину. Как уже отмечалось выше, в некоторых из них, например в статье 1930 года, при анализе генезиса пушкинского творчества Луначарский в отдельных формулировках отдал дань социологическим предрассудкам (например, в рассуждениях о деградации беднеющей родовой аристократии, об отражении в творчестве Пушкина «страха наступающей классовой смерти» и т. д. ). Ошибочно утверждение о сервилизме Пушкина. Однако в понимании значения Пушкина как великого представителя русского национального искусства Луначарский шел впереди своих современников: «Пушкин был русской весной, Пушкин был русским утром, Пушкин был русским Адамом. Что сделали в Италии Данте и Петрарка, во Франции — великаны XVII века, в Германии — Лессинг, Шиллер и Гёте, — то сделал для нас Пушкин». Луначарский определил творчество Пушкина как «известный синтез», как «известный великолепный итог завоеванному», оценил поэзию Пушкина как гигантский скачок в развитии русской национальной художественной культуры. И самая постановка Луначарским вопроса о художественном новаторстве Пушкина, и его решение принципиально противостоят вульгарно-социологическим представлениям, господствовавшим в 20-х годах в нашей критике и до крайности суживавшим художественное содержание национальной литературы.

В условиях 20-х годов выступления Луначарского, продолжавшего традиции русской революционно-демократической критики, приобрели особую важность.

Наиболее существенным в этом отношении является его энергичная и победоносная полемика со всеми, кто стремился замолчать или преуменьшить значение Пушкина. Может быть, именно здесь больше, чем где-нибудь, сказалась критическая проницательность Луначарского и острота его зрения как критика-большевика; он зорко подметил и подверг острой критике ту тенденцию замалчивания в Пушкине «социального» и «патетического», от которой не был вполне свободен в Брюсов. Особую важность в теоретическом отношении представляет замечание Луначарского о том, что в концепции Брюсова отходит на второй план значение Пушкина как величайшего представителя русского национального искусства и, в сущности, отодвигается в сторону самая задача изучения своеобразия пушкинской поэзии в плане ее национальной специфики.

Продолжение Луначарским традиций революционно-демократической критики сказалось и на решении им вопроса о взаимодействии русской и западноевропейской художественной литературы. В частности, говоря о так называемом байронизме Пушкина, Луначарский развивал мысли Белинского, который еще в «Литературных мечтаниях» писал о Пушкине, что «Байрон владел им не как образец, но как явление, как властитель дум века». В статье «Александр Сергеевич Пушкин» (1930) Луначарский говорит о преодолении Пушкиным байронизма, о его «оригинальнейших попытках найти выходы из одиночества байронического героя». По глубокому убеждению критика, «Пушкин никогда не принимал своего байронизма слишком всерьез. Уже в «Цыганах», написанных до «громового удара Декабря», Пушкин старается «противопоставить байроновской гордыне какую-то стихию действительной жизни». Это именно та точка зрения, которая гораздо позднее, уже в период 40-х и 50-х годов, легла в основу марксистского понимания пушкинской критики индивидуализма, или, как образно выражается Луначарский, «эгоистически замкнутых в самовлюбленности индивидуалистов».

В высшей степени примечательны размышления Луначарского о возможных путях духовной эволюции Пушкина, если бы поэту пришлось прожить более долгую жизнь. Луначарский с уверенностью заявляет, что «буржуазный цинизм, оголенные буржуазные программы ни в коем случае не были бы приняты Пушкиным». И критик считает вполне вероятным, что в этом случае «может быть, мы увидели бы дальнейшую дружбу Пушкина с Белинским, может быть, мы увидели бы Пушкина на путях герценовских».

Но, защищая общественное и национальное значение творчества Пушкина, Луначарский не забывал о художественном совершенстве его поэзии, и в этом он во многом был близок к Горькому, который рассматривал Пушкина как «поэта, до сего дня никем не превзойденного ни в красоте стиха, ни в силе выражения чувства и мысли»1

1 М. Горький, История русской литературы, М. 1939, стр. 103.

Луначарский одним из первых указал на исключительную важность задачи изучения поэтического мастерства гениального русского поэта в неразрывной связи с идейной направленностью его творчества, с основными особенностями идейного развития и борьбы направлений в данную эпоху. В общих чертах он указал и направление, в каком должно развиваться дальнейшее изучение мастерства Пушкина. «Пушкин довел до высшего совершенства свое основное орудие — слово, — пишет Луначарский, —слово как средство изображения и слово как элемент музыкальный, причем изобразительность и музыкальность приводились Пушкиным к единству, какого редко достигало искусство человека на земле».

«Параллельно с миросозерцанием и судьбой Пушкина» Луначарский рассматривает «миросозерцание и судьбу Лермонтова». «На Лермонтове сказывается почти та же закономерность, что и на Пушкине», — пишет критик. Для него Лермонтов — непримиримый мятежник, поэт, все творчество которого проникнуто ненавистью к деспотизму.

Луначарскому принадлежит один из лучших этюдов о творчестве Гоголя. Трагическая фигура Гоголя волновала многих исследователей. Веховская критика в свое время немало потрудилась над тем, чтобы создать свой, фальсифицированный, уродливый облик писателя. Именно против такой фальсификации Гоголя направлена статья Луначарского «Гоголь», — в сущности, она носит полемический характер, хотя нигде прямо Луначарский о веховской концепции не говорит. Трагедия Гоголя — кричащее противоречие между лучезарной мечтой, никогда не умиравшей в душе писателя, и давившей его пошлой действительностью, —находит под пером Луначарского объяснение, принципиально отличное от хитроумных домыслов и нагромождений мистико-пессимистической критики. Великий писатель стал жертвой кошмарных общественных условии в царской России, жертвой «миродержащих уродов». Вот почему он «пошатнулся, внутренне исказился весь», отошел от пушкинских заветов, вдохновлявших его на создание шедевров русской классической сатиры.

Через все литературно-критическое наследство Луначарского красной нитью проходит мысль: «Права на вечность или на долговечность крепче всего у тех писателей, которые были настоящими детьми своего времени, которые угадывали его прогрессивные тенденции, умел» жить его соками, хватать в качестве своего материала животрепещущие куски жизни и перерабатывать их в духе самых острых страстей, самых критических идей, каких достигало данное время». Поэтому особое внимание уделяет критик литературе русской революционной демократии — Герцену, Некрасову, Щедрину. Но ближе всего ему Чернышевский — революционер, философ, писатель. О нем он писал особенно проникновенно и горячо.

Художественному творчеству вождя русской революционной демократии Луначарским посвящены статьи и речи: «Чернышевский как писатель», «Романы Н. Г. Чернышевского», «Чернышевский и Толстой» и другие. В значительной мере они полемически заострены против взглядов позднего Плеханова.

Статья «Чернышевский как писатель» была написана в те годы» когда критический пересмотр литературного наследства Г. В. Плеханова еще только начинался. В этой работе Луначарский критикует Плеханова за одностороннюю, абстрактную трактовку проблемы русского революционного просветительства. Ему удается очень хорошо показать, почему революционно-просветительское утверждение Чернышевского о революционной действенности искусства так близко нашему времени и его задачам. Именно Луначарским, одним из первых, с такой четкостью и определенностью была подчеркнута новаторская сущность учения Чернышевского о прекрасном: «Замечательно, как необычайная свежесть натуры революционного гения подсказала Чернышевскому ответ, в котором сказывается еще одна черта его. Чернышевский влюблен не просто в действительность: он влюблен в действительность развивающуюся, в действительность вечно новую, погруженную в этот поток времени».

В статьях Луначарского о Чернышевском, естественно, большое место занимают и такие, в ту пору еще очень мало разработанные, вопросы, как вопрос о месте Чернышевского-художника в истории русской литературы XIX века, о его художественном новаторстве, о своеобразии его художественного метода. Аргументация его направлена против тех, кто считает идеальными лишь такие произведения, в которых имеются одни только образы, кто ратует за «абсолютную бестенденциозность» и недиалектически противопоставляет художественное мышление публицистике. В понимании Луначарского тенденция «обозначает просто целеустремленность... произведения, сознающую себя, гордую собой». Что же касается публицистичности, то и она, утверждает критик, никогда не являлась антиподом художественности. Более того, у великих писателей сплошь и рядом наблюдается теснейшее. переплетение художественного и публицистического элементов. Это утверждение Луначарский подкрепляет тонким и многосторонним анализом художественной ткани романов «Что делать?» и «Пролог», которые он называет литературными шедеврами. Он вскрывает своеобразие художественной структуры, своеобразие жанра этих романов, как романов нового типа.

Луначарский решительно отвергает неоднократно предъявлявшееся Чернышевскому обвинение в излишнем рационализме его художественного метода, якобы наносящем серьезный ущерб художественной ценности произведения. По его мнению, этот рационализм обусловлен самим характером художественного метода писателя, своеобразием самого жанра романа программно-политического, романа нового типа, И не случайно Луначарский тут же напоминает об особенностях рационализма нового типа, с каким мы встречаемся в произведениях М. Горького, в частности в его монументальной эпопее «Жизнь Клима Самгина»; ведь по «могуществу мысли», как выразился бы Белинский, по богатству идейно-философского содержания это произведение занимает одно из первых мест в мировой художественной литературе.

К середине 20-х годов относится статья Луначарского о М. Е. Салтыкове-Щедрине. Автор ее вовсе не ставит перед собой задачу дать систематический, цельный очерк творческого пути Салтыкова-Щедрина или даже отдельных его этапов. Это скорее размышления критика о некоторых особенностях щедринской сатиры. Но это такие размышления, в которых схвачено и определено самое существенное в специфике щедринской сатиры и щедринского смеха. Смех Щедрина — это «смех, блистающий внутренней победой», «смех, в плоскости идей и чувств уже победивший». В этом лаконичном и сильном определении Луначарским чрезвычайно удачно схвачено главное в смехе Щедрина.

Напоминает Луначарский и о вдохновлявшем Щедрина идеале, без которого вообще немыслима настоящая сатира: «Великая сатира, — пишет критик, —возникает только там, где сам сатирик освещен каким то, может быть, не совсем ясным, но, тем не менее, живущим в нем и в тех, кого представителем он выступает, идеалом. У Щедрина был такой идеал».

Из писателей второй половины XIX века внимание Луначарского чаще всего привлекали такие корифеи художественного слова, как Ф. Достоевский и Л. Толстой, А. Чехов и В. Короленко.

Статьи и речи о Достоевском занимают в литературно-критическом наследии Луначарского особое место. Выступив в 1921 году с блестящей речью «Достоевский как художник и мыслитель», посвященной столетию со дня рождения писателя, Луначарский высказал ряд положений, остающихся до сих пор основополагающими в изучении этого большого и очень противоречивого писателя. Однако главная мысль о том, что Достоевский был пророком революции, являлась ошибочной и поэтому в последующих выступлениях была отвергнута самим Луначарским.

Пристальное внимание Луначарского привлекал трагический конфликт, в котором рельефнее всего преломились противоречия мировоззрения и творчества Достоевского. Это — трагедия художника, с гневом проклявшего свои юношеские увлечения социализмом, но так и не нашедшего внутренней гармонии, действительного забвения в той «религии страдания», какую он столь исступленно проповедовал. Главное противоречие в мировоззрении Достоевского Луначарский определяет так: «На наш взгляд, основным аккордом всего внутреннего мира Достоевского была именно борьба между мнимым религиозным разрешением проблемы зла, в которое он сам не верил, и разрешением этой проблемы через революцию, с которой он тщетно и злобно боролся». Критик приходит к неоспоримому выводу, что идейное поражение Достоевского в этой непрерывной мучительной борьбе было неизбежно. Подменить отброшенный Достоевским идеал социализма идейкой «соборности душ» писателю так и не удалось, как не удалось «пахнущее миром и ладаном» примирение с российской действительностью. Луначарский мастерски рисует страшное внутреннее смятение Достоевского, мертвенность и метафизичность его религиозно-философских идеалов, бессилие писателя затемнить и запачкать «непримиримый диск подлинной правды» социализма.

Статьи Луначарского о Достоевском представляют значительный интерес и в другом отношении. Они дают тонкий, глубокий анализ некоторых существенных особенностей стиля Достоевского-художника, художника-лирика, выражающего свои переживания в форме «мнимоэпической». Особенно значительны мысли Луначарского о сценичности романов Достоевского (критик называет их романами-драмами, романами-диалогами), о своеобразии их художественной структуры, принимающей нередко самые причудливые формы.

Л. Н. Толстому Луначарский посвятил несколько десятков выступлений. Большинство их относится ко второй половине 20-х годов. Некоторые из них содержат положения, позднее самим Луначарским признанные ошибочными (например, «пророк русской революции»). Пророком Луначарский называл Л. Толстого не раз в своих работах дореволюционного периода, например в статье «Смерть Толстого и молодая Европа», опубликованной в 1911 году в журнале «Новая жизнь». Именно эта дореволюционная статья, правда в значительно переработанном виде, легла в основу статьи «Толстой и Маркс». В ней Луначарский писал: «Не напрасно называют Толстого — пророком, он в высокой степени похож на пророков библейских, потому что он является, несмотря на тысячелетия, отделяющие его от пророков, повторением их, поскольку повторяются те же самые условия». Очевидна несостоятельность этого уподобления.

В статье «Толстой и Маркс» дается главным образом анализ мировоззрения Толстого с политической и философской точек зрения, острая критика толстовства в его действительном историческом содержании.

Из других работ о Л. Толстом заслуживает особого внимания статья «О творчестве Толстого», в которой рассматриваются романы «Война и мир» и «Анна Каренина».

Луначарский всюду исследует художественное творчество Толстого в присущих ему острых противоречиях. Это не значит, конечно, что оценка Луначарским художественных шедевров Толстого полностью и во всем совпадает с современной точкой зрения. Луначарскому в 20-е годы была свойственна тенденция несколько преувеличивать значение и удельный вес идеализации быта усадебного дворянства в романах Толстого, особенно в романе «Война и мир». Этот мотив неожиданно возникает и в статье «Романы Н. Г. Чернышевского», где Луначарский попутно замечает, что по замыслу Толстого его роман «должен был быть апологией его класса».

Из этого, как из многих других аналогичных высказываний критика, очевидно, что Луначарский в известной мере недооценивал значение критических элементов в романе «Война и мир». Отсюда не следует, однако, что он вовсе их не видел. В той же статье «О творчестве Толстого» он прекрасно сказал: «Все положительное в романе «Война и мир» — это протест против человеческого эгоизма, тщеславия, суеверия, стремление поднять человека до общечеловеческих интересов, до расширения своих симпатий, возвысить свою сердечную жизнь».

К числу лучших работ Луначарского о классиках русской литературы принадлежат публикуемые в настоящем томе статьи о Чехове. В них дается интересное освещение некоторых существенных проблем чеховского творчества, принципиально отличное от всего того, что о Чехове писали представители народнической критики и историко-культурной школы. Здесь, как и во многих других критических статьях Луначарского, читателя очаровывает умение критика несколькими штрихами очертить, эстетически оценить и теоретически осмыслить все то, что определяет особенное и своеобразное в стиле и художественном методе писателя. Луначарский показывает, как по мере нарастания общественного протеста протекает процесс политического самоопределения писателя, перехода его на позиции «демократического радикализма»: «Чехов шел вперед и выше, и никто не знает, как реагировал бы он на великие акты революции, если бы дожил до наших дней».

В статьях о Чехове там и здесь, эскизно, часто не развернуто, в форме отдельных замечаний, разбросано много удачных наблюдений, входящих в золотой фонд марксистско-ленинского литературоведения. Таково, например, замечание Луначарского о своеобразии чеховского юмора, о его эволюции — все большем углублении, переходе в иронию, убийственную насмешку над общественными уродствами. По выражению критика, Чехов начинает смеяться по-гоголевски.

Одним из самых любимых русских писателей Луначарского был В. Г. Короленко. Превосходно зная его как писателя и человека, Луначарский оставил о нем несколько прекрасных этюдов. В них проницательно раскрыты и сильные и слабые стороны этого замечательного таланта. Многое в критических суждениях Луначарского о Короленко созвучно горьковским характеристикам писателя. Очень хорошо говорил Луначарский о красоте нравственного облика Короленко: он назвал его прозрачным кристаллом, воплотившим в себе все лучшее, что было в тогдашней русской демократической интеллигенции.

Луначарский проникновенно писал об удивительной ясности мысли Короленко, о необычайной легкости в художественном восприятии красоты, о редкой писательской искренности, о музыкальности и певучести его таланта. И вместе с тем он отчетливо видел и правильно квалифицировал прекраснодушие Короленко, его утопические иллюзии, его неспособность разобраться в сложном переплетении грозных конфликтов современности, неприятие им того, что характеризует самую суть диктатуры пролетариата, непонимание суровой необходимости революционного насилия в борьбе с врагами трудящихся.

Наконец, Луначарскому принадлежат интересные статьи о многих выдающихся представителях русской литературы XX века.

В статье Луначарского «Александр Блок» впервые по-настоящему были поставлены главные вопросы, правильное решение которых дает ключ к пониманию сложнейших противоречий творчества Блока и действительного пафоса его поэзии. Луначарский видит не только то, что он называет «шаткостью восприятия окружающей действительности» Блока, но и его «терпкую, встревоженную, жгучую симпатию к силам революции».

Конечно, не со всеми выводами Луначарского в этой блестящей статье можно согласиться, в частности с его замечаниями о ничтожности элементов реализма в блоковской поэзии. Но несомненно, что по обилию мыслей, богатству наблюдений, тонкости и мастерству критического анализа особенного и своеобразного в художественном методе Блока этот этюд должен быть признан одной из лучших критически}, работ во всей литературе о творчестве этого поэта.

В статьях о Брюсове Луначарский анализирует ведущие тенденции брюсовского творчества, ценнейшее и непреходящее в его поэтическом мастерстве. Он убедительно доказывает, почему именно Брюсов должен был закономерно прийти к революции и как гражданин и как поэт, почему советский читатель чувствует «в бронзовой груди стихов Брюсова глубокое биение живого сердца», почему Брюсов стал «современником героического» в нашу великую эпоху социализма.

Как историк литературы и литературный критик Луначарский оказал глубокое, плодотворное влияние на умы советской интеллигенции. Он оставил много идей, которыми и поныне живет советское литературоведение.

***

В первый том Собрания сочинений А. В. Луначарского вошли статьи, доклады, речи, посвященные выдающимся русским писателям конца XVIII — начала XX века. Значительная часть произведений, составивших первую половину тома, включалась в первое и второе издания сборника «Литературные силуэты». В предисловии к первому изданию этого сборника, написанном 31 марта 1923 года, говорилось: 

«Настоящая книга составилась из довольно случайного материала, по преимуществу из юбилейных статей и речей, написанных или произнесенных мною после революции. Однако сами имена затронутых таким образом писателей: Пушкина, Некрасова, Герцена, Достоевского, Островского, Короленко и Радищева — свидетельствуют уже о том, что случайность эта не помешала, тем не менее, мне касаться многих действительно важнейших фигур нашей литературы. К этому я прибавил две мои старые статьи, также носящие юбилейный характер, именно мои статьи о Герцене и о Толстом» (А. Луначарский, Литературные силуэты, М. 1923, стр. 3).

В первое издание сборника вошли следующие статьи и речи: «Александр Николаевич Радищев», «Александр Иванович Герцен», «Об Александре Николаевиче Островском и по поводу его», «Достоевский как художник и мыслитель», «Александр Сергеевич Пушкин», «Николай Алексеевич Некрасов», «Пушкин и Некрасов», «Смерть Толстого и молодая Россия», «Владимир Галактионович Короленко».

В 1925 году вышло второе издание «Литературных силуэтов». (Л. —М. , Госиздат). Сняв предисловие, А. В. Луначарский в то же время включил в сборник статьи «Еще о Пушкине», «Гоголь», «Белинский», «Праведник», «Чем может быть А. П. Чехов для нас», «Максим Горький», «В. Я. Брюсов», «Брюсов и революция», «Коммунисты и Герцен».

Статьи и речи, составляющие вторую часть первого тома, при жизни автора в отдельные сборники не входили. Исключение составляют выступления А. В. Луначарского, связанные с именами Г. И. Успенского, Л. Н. Андреева, Л. Н. Толстого и Н. Г. Чернышевского. Статьи «Опыт литературной характеристики Глеба Успенского» и «Тьма» включались в авторизованный сборник: А. В. Луначарский, Критические этюды (Русская литература), изд. Губоно, Л. 1925. Статьи о Л. Н. Толстом были собраны самим автором и изданы отдельным сборником: А. В. Луначарский, О Толстом. Сборник статей, Госиздат, Л. —М. 1928. В предисловии автор писал: «В настоящую брошюру вошли следующие мои произведения: 

«Толстой и Маркс», которое представляет собою стенограмму моего доклада, имевшего место в 1924 году, изданного затем Институтом истории искусств и вошедшего в недавно выпущенный Гизом юбилейный сборник статей марксистов о Толстом; затем предисловие к полному собранию сочинений Толстого в издании «Огонька». Это последнее представляет собою также стенограмму части моей лекции о Толстом, прочитанной в Свердловском университете в 1926 году. Последние три строчки этого предисловия возбудили довольно сердитую полемику. Ответ мой на статью тов. Раскольникова, заключавшую в себе критику моей точки зрения на Толстого, я также включаю в настоящую брошюру. Кроме этого, включены более мелкие статьи. Все вместе дает, на мой взгляд, сравнительно многогранную и правильную оценку Толстого, причем общая его оценка совпадает у меня с точкой зрения Ленина на Толстого» (А. В. Луначарский, О Толстом, стр. 3—4).

В сборник вошли следующие статьи, речи, лекции: «Толстой и Маркс», «К предстоящему чествованию Л. Н. Толстого», «Ленин о Толстом», «Л. Н. Толстой», «Толстой-художник», «О творчестве Толстого», «Ленин и Раскольников о Толстом».

В сборник «Н. Г. Чернышевский» (Госиздат, М. —Л. 1928) А. В. Луначарский включил пять своих статей: «Этика и эстетика Чернышевского перед судом современности», «Чернышевский — революционер», «Чернышевский — философ», «Н. Чернышевский и Л. Толстой», «К юбилею Н. Г. Чернышевского».

Остальные произведения, включенные в настоящий том, в авторизированные сборники статей, речей, докладов А. В. Луначарского не включались.

В порядке исключения произведения, вошедшие в первый том, расположены не по хронологическому, а по историко-тематическому принципу.

Тексты включенных в том произведений печатаются по последним прижизненным изданиям, в которых принимал участие автор, сверенным с предшествующими публикациями и рукописными и машинописными материалами (в тех случаях, когда они сохранились); в результате сверки исправлены явные опечатки и искажения.

В публикуемых статьях и речах Луначарского часто приводятся выдержки из художественных произведений, статей и т. п. В некоторых случаях эти выдержки не отличаются точностью, так как, приводя тот или иной текст, Луначарский зачастую делал это по памяти или видоизменял его. Учитывая эти особенности цитирования, редакция указывает вероятный источник текста, которым пользовался Луначарский; оговорки о расхождениях делаются тогда, когда последние более или менее значительны. Если неточность незначительна, даются отсылки к новейшим изданиям (том, страница) с оговоркой: сравни. Если цитаты правильны, отсылки к новейшим изданиям даются без оговорок. В примечаниях к тексту сведения о литературных событиях, организациях, книгах, об источниках цитат сообщаются, как правило, при первом их упоминании.

Comments