АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ РАДИЩЕВ*

Впервые напечатано отдельно брошюрой: А. Луначарский, Александр Николаевич Радищев — первый пророк и мученик революции. Издание Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов, Петроград, 1918.

В настоящем Собрании сочинений речь Луначарского печатается по тексту второго издания сборника «Литературные силуэты».

Отсылки к произведениям Радищева даются по изданию: А. Н. Радищев, Полн. собр. соч., тт. 1—3, изд. АН СССР, М.—Л. 1938—1952 (ниже сокращенно — Радищев).

* Речь, произнесенная на открытии памятника Радищеву в Петрограде 22 сентября 1918 г. (Авторское примечание 1923 г.) Далее подстрочные примечания, кроме случаев, специально оговоренных, принадлежат А. В. Луначарскому. — Ред.

«Я оглянулся окрест меня. Душа моя страданиями человечества уязвленна стала».1

Памятник, на открытии которого 22 сентября 1918 года выступил Луначарский с речью о Радищеве, представлял собой гипсовый бюст писателя работы скульптора Л. В. Шервуда.

Автор памятника вспоминал: 

«В. И. Ленин торопил меня через А. В. Луначарского скорее закончить скульптуру. Памятник был открыт 22 сентября 1918 года. До открытия А. В. Луначарский пришел ко мне в мастерскую принимать готовый бюст. Работа ему очень понравилась, он несколько раз горячо благодарил меня... Памятник открылся блестящей речью Луначарского, парадом войск и массовой рабочей демонстрацией»

(«Искусство», 1939, № 1,
январь—февраль, стр. 50).

Какой величавой и торжественной скорбью веет от этих простых, старинных слов! Вы видите картину: первый человек в своей стране, который оглянулся вокруг, посмотрел человеческим, любящим, критикующим оком и... ужаснулся.

Эти слова произнес пророк и предтеча революции Александр Николаевич Радищев, первый, еще в царствование Екатерины, в пламенных строфах воспевший вольность и восславивший грозный суд народный над царями.

Слава ему!

А. Н. Радищев родился в 1749 году. Он был сын небогатого, но гуманного помещика. Однако вокруг царил весь ужас крепостничества. Понимал ли его маленький Радищев? Это — вероятно, как вероятно то, что и родители его, люди добрые, могли осуждать своих диких соседей и рано заронить зерно мучительной жалости и огненного негодования в сердце подрастающего человека великой совести.

Радищев получил очень хорошее образование, сперва под кровом новооткрытого в то время Московского университета, а потом в Лейпциге.2 За границей его прельстила, однако, не столько полусхоластическая немецкая философия, сколько блестящая и свободная мысль великих предшественников Французской революции. Гельвеций, Мабли, Монтескье, Руссо, открывавшие разуму новые горизонты, потрясавшие своей критикой устои старого порядка и мощно двигавшие сознание народов к идеалам народовластия, стали тогда и остались на всю жизнь учителями Радищева.

Сперва это вольномыслие не казалось опасным. Ведь сама Екатерина кокетничала с либерализмом. Но так было, лишь покуда ей и дворянству либерализм этот не стал казаться гибельной угрозой. По мере приближения революции русские власти все круче относились к свободной мысли, еле теплившейся в России, а когда революция во Франции разразилась, императрица ответила на нее свирепыми репрессиями против своих недавних друзей.

Вольнодумный таможенный чиновник Радищев, уже раньше ратовавший за справедливость и имевший столкновения с непосредственным начальством, оказался на самом дурном счету.

Но это его не остановило. Наоборот, революция звала его своим гремящим голосом, и — верный сын и ученик ее — он ответил.

Свою знаменитую книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» он начал еще в 1785 году, но кончил и выпустил как раз в дни, когда бушевало во Франции революционное пламя, в 1790 году.3 Книга разошлась всего в ста экземплярах, но весь Петербург говорил о ней. Редко кто с восхищением: большинство читателей, за безграмотностью народа, принадлежало к врагам идей, которые проводил этот отщепенец своего класса, этот опасный перебежчик в лагерь угнетенного и слепого народа, видимо затеявший разбудить его.

Екатерина была права, когда она всполошилась. Екатерина была права, признав Радищева мятежником. Он был им, и в том — его немеркнущая слава.

Нет, то был не только гуманист, потрясенный зверствами крепостного права, предшественник кающегося дворянина, вроде либерального Тургенева, то был революционер с головы до ног, в сердце своем носивший эхо мятежного и победоносного Парижа. Не от милости царей ждал он спасения, а «от самого излишества угнетения»,4 то есть от восстания. В своей яркой книге, которую и сейчас читаешь с волнением, он не только, то бичуя, то рыдая, то издеваясь, рисует нам мрак помещичьей и чиновничьей России, он замахивается выше, он прямо грозит самодержавию, он зовет к борьбе с ним всяким оружием и радуется плахе для царей.

О помещиках он говорит:

«— Звери алчные, пиявицы ненасытные, что мы крестьянину оставляем: то, чего отнять не можем, воздух. Да, один воздух. Отъемлем нередко от него не только дар земли, хлеб и воду, но и самый свет. Закон воспрещает отъяти жизнь. Но разве мгновенно. Сколько способов отъяти ее у крестьянина постепенно! С одной стороны — почти всесилие; с другой — немощь беззащитная. Се жребий заклепанного в узы, се жребий заключенного в смрадной темнице, се жребий вола в ярме... »5

Так тоном библейского пророка клеймит Радищев свое сословие. В оде «К вольности» он разражается грозою:

О, дар небес благословенный, 

Источник всех великих дел,

О вольность, вольность, дар бесценный,

Позволь, чтоб раб тебя воспел.

Исполни сердце твоим жаром,

В нем сильных мышц твоих ударом

В свет рабства тьму ты претвори,

Да Брут и Телль еще проснутся,

Седяй во власти да смятутся

От гласа твоего цари...

Возникнет рать повсюду бранна,

Надежда всех вооружит;

В крови мучителя венчанна

Омыть свой стыд уж всяк спешит.

Меч остр, я зрю, везде сверкает,

В различных видах смерть летает,

Над гордою главой паря.

Ликуйте, скованы народы,

Се право мщенное природы

На плаху возвело царя.

И нощи се завесу лживой

Со треском мощно разодрав,

Кичливой власти и строптивой

Огромный истукан поправ,

Сковав сторучна исполина,

Влечет его как гражданина

К престолу, где народ воссел...6

Печатая в открытой, легальной книге те отрывки из «Вольности», которые я привел, Радищев еще добавляет, что такое будущее ждет именно наше отечество.

Удивительно ли, что по появлении книги автор был арестован и заключен в Петропавловскую крепость?7 Удивительно ли, что обвинителем против него выступила сама императрица? Удивительно ли, что крамольник приговорен был к смертной казни?

Скорее удивительно, что он все-таки был помилован, и смерть заменена ему была десятилетней каторгой в Илимске.

Радищев вернулся лишь при Павле в 1796 году и поселен был в Саратовской губернии.8 Тело его было сломлено лишениями сибирской жизни. «Взглянув на меня, — пишет он, — всяк может сказать, колико старость предварила мои лета».9

Но вот воцарился Александр, в воздухе опять повеяло той вредоносной весной, которою самодержцы порой угощали народ. Она принесла с собой смерть великому человеку, душой пребывавшему верным своим идеям.

Вот что рассказывает об этом Пушкин:

«Император Александр приказал Радищеву изложить свои мысли касательно некоторых гражданских установлений. Бедный Радищев, увлеченный предметом, некогда близким к его умозрительным занятиям, вспомнил старину и в проекте, представленном начальству, предался прежним своим мечтам. Граф Завадовский удивился молодости его седин и сказал ему с дружеским упреком: «Эх, Александр Николаевич! Охота тебе пустословить по-прежнему, или мало тебе было Сибири?»

В этих словах Радищев увидел угрозу; огорченный и испуганный, он вернулся домой и... отравился».10

Убежденный, как никогда, в неисправимости самодержавия и чувствуя, как далек еще предсказанный им революционный рассвет, Радищев сказал: «Уйду я лучше от вас, звери, а заветы мои пребудут до лучших дней».

Эти дни пришли.

Победоносная трудовая русская революция ведет беспощадную войну с помещиками, и на ту часть интеллигенции, которая осмелилась стать ей поперек дороги, она наложила тяжелую руку трудовой диктатуры, но не случайно, что первый памятник, воздвигаемый ею, отдает честь помещику и интеллигенту. Ибо тут стоит перед вами образ помещика, отрясшего прах дворянский от ног, с ужасом отошедшего от них и народу принесшего сердце, полное святого гнева и горячей любви. Тут перед вами интеллигент, который знанием своим воспользовался, чтобы бросить яркий луч в ад старого порядка и осветить перед всеми его гнойные язвы.

Вы видите, товарищи: мы заставили для Радищева посторониться Зимний дворец, былое жилище царей. Вы видите: памятник поставлен в бреши, проломанной в ограде дворцового сада. Пусть эта брешь являет собою для вас знамение той двери, которую сломал народ богатырской рукой, прокладывая себе дорогу во дворцы. Памятнику первого пророка и мученика революции не стыдно будет стоять здесь, словно стражу у Зимнего дворца, ибо мы превращаем его во дворец народа: в его кухнях будем готовить для трудящихся пищу телесную, в его Эрмитаже, в его театре и великолепных залах обильно дадим пищу духовную.

Теперь смотрите на величественное и гордое, смелое, полное огня лицо нашего предвестника, как создал его скульптор Шервуд. В нем живет нечто смятенное, вы чувствуете, что бунт шевелится в сердце этого величаво откинувшего орлиную голову человека.

Радищев сам дал характеристику своей души. Вот что говорит он о людях, ему подобных:

«Люди сии, укрепив природные силы своя учением, устраняются от проложенных путей и вдаются в неизвестные и непреложные. Деятельность есть знаменующее их отличие, и в них-то сродное человеку беспокойство является ясно. Беспокойствие, произведшее все, что есть изящное, и все уродливое, касающееся обоюдно даже до пределов невозможного и непонятного, возродившее вольность и рабство, веселие и муку, покорившее стихии, родившее мечтание и истину, ад, рай, сатану и бога».11

Могучую душу носил в себе этот человек, но когда подбирал выражения для общей ее характеристики, то называл ее «умом изящным», и черты этого изящества сумел рядом с мощью и мятежностю придать его голове Шервуд.

Пока мы ставим памятник временный.

Наш вождь Владимир Ильич Ленин подал нам эту мысль: 

«Ставьте, как можно скорее, хотя бы пока в непрочном материале, возможно больше памятников великим революционерам и тем мыслителям, поэтам, которых не хотела чтить буржуазия за свободу их мысли и прямоту их чувства. Пусть изваяния предшественников революции послужат краеугольными камнями в здании трудовой социалистической культуры».

В исполнение этого плана 12 мы и ставим здесь первый памятник нашей серии монументальной пропаганды. Но памятник так прекрасен, что мы сейчас же приступим к работе для того, чтобы открыть его в бронзе на долгие века.

Товарищи! Пусть искра великого огня, который горел в сердце Радищева и отсвет которого ярко освещает вдохновенное лицо его, упадет в сердце каждому из вас, присутствующих на этом открытии, и в сердце всех тех многочисленных прохожих, которые в этом людном месте Петербурга остановятся перед бюстом и на минуту задумаются перед доблестным предком*.

* К сожалению, прекрасный бюст уже не стоит перед Зимним дворцом. Скоро придет время, когда мы вернемся к постановке памятников великим революционерам уже в бронзе. Многие из временных памятников в Петербурге были хороши, в Москве они были гораздо менее удачны. (Примечание 1923 г.)

1 Неточная цитата из «Путешествия из Петербурга в Москву» (посвящение) (ср. : Радищев, т. 1, стр. 227).

2 Радищев в Московском университете не учился, но в течение пяти лет профессора Московского университета давали ему частные уроки. Затем он был принят в Пажеский корпус (Петербург), а о 1766 по 1771 год завершал образование в Лейпцигском университете.

3 Непосредственная работа над «Путешествием из Петербурга в Москву» относится к концу 80-х годов XVIII века. В конце 1788 года произведение было. в основном закончено. В мае 1790 года Радищев напечатал его в собственной типографии тиражом около 650 экземпляров.

4 Луначарский приводит по памяти выражение из «Путешествия из Петербурга в Москву» (глава «Медное») (ср. : Радищев, т. 1, стр. 352).

5 Луначарский цитирует с некоторыми отклонениями от авторского текста отрывок из главы «Пешки» «Путешествия из Петербурга в Москву» (ср. : Радищев, т. 1, стр. 378).

6 Цитата из оды «Вольность» приводится неточно (ср. : Радищев, т. 1, стр. 1, 5).

7 Радищев был арестован и заключен в Петропавловскую крепость 30 июня 1790 года.

8 Повеление Павла I об освобождении Радищева и разрешении жить в своих деревнях последовало 23 ноября 1796 года. Приказ дошел до ссыльного в конце января 1797 года. Радищеву разрешили поселиться в деревне Немцово, Калужской губернии, в ста километрах от Москвы.

9 Цитата из прошения Радищева на имя Павла I от 6 декабря 1797 года (ср. : Радищев, т. 3, стр. 509). Радищев просил разрешения на поездку в Саратовскую губернию для свидания с родителями.

10 Луначарский цитирует с некоторыми отклонениями статью Пушкина «Александр Радищев» (1836) (ср. : А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10 томах, издание второе, т. VII, изд. АН СССР, М. 1958, стр. 356—357. В дальнейшем отсылки к произведениям Пушкина делаются по этому изданию (сокращенно — Пушкин).

11 Луначарский цитирует с некоторыми отклонениями от текста произведение Радищева «Житие Федора Васильевича Ушакова» (1789) (ср. : Радищев, т. 1, стр. 180—181).

12 30 июля 1918 года Совет Народных Комиссаров по инициативе Ленина принял решение установить серию памятников великим «деятелям социализма и революции», писателям и поэтам (см. «Известия ВЦИК», 1918, № 163, 2 августа). Памятник Радищеву был первым из этой серии.

Comments