Философия, политика, искусство, просвещение

7) Теория искупления

Став стражами социальной справедливости — боги, первоначально стихийно свирепые, сами становятся все более и более справедливыми. Они превращаются наконец в совершенное и благостное мироуправление. Политеизм либо иерархизируется и получает монарха, либо уступает место монотеизму.

Радостное и возвышающее душу человека представление о богах или боге, как самом лучшем, достойном, высоком существе, до какого может додуматься данный народ в данную эпоху, идеальная красота бога — не должна, не может быть запачкана ответственностью за зло и ужас жизни. Бог справедлив — это страстный постулат человека, влюбившегося в себя самого в лице бога своего, просветленного своего отражения в зеркальном небе фантазии. Если человек страдает, несмотря на справедливость бога — значит он сам виноват. Лучше обвинить себя, как человека реального, чем бога, — человечность идеальную. Самый благостный государь, самая совершенная республика — карают за проступки и преступления, причиняют страдание, как наказание. Итак: зло жизни, страдания мира сего — это наказание за грех.

Реалистическое иудейство, констатировав страдание и смерть даже младенцев, не успевших совершить никакого греха, легко пришло к идеи ответственности за грехи родителей. Два обстоятельства особенно сильно поддерживали эту концепцию: несомненный факт наследственности, вырождения, и круговая родовая ответственность за преступления. Издавна уже род, а потом семья отвечала за деяния своего члена. Человек еще не рассматривался отдельно как самостоятельный индивид. Природа же и в действительности связывала его прочно с его предками и потомками могучим законом наследственности. Итак, мы наследственно греховны. На нас лежат преступления отцов, и мы громоздим на них новые «студные дела», ибо мы источник, зараженный у истока, тела наши испорчены, мы существа падшие. Первый мужчина и первая женщина совершили первый ужасный грех.1

Еще более смела и красива мысль о падших ангелах, чистых и прекрасных духах, заключенных за свои преступления в подверженные мукам тела человеческие. Земля — ад ангелов, телесный человек — темница ангела, наказанного Господом за грех перед лицом его.

К тяжести страданий и невзгод, к тяжести угрызений за собственные проступки перед лицом своей совести, мнения сограждан и властей предержащих, присоединилось сознание изначальной греховности мира; огромная мрачная тень греха, самоунижения, стыда легла на лик человечества; зато тем ярче могли гореть вершины уходящих в небеса гор, зато этою ценою была куплена незапятнанная справедливость божеств.

Но мало того, с доктриной о коренной греховности человека — все недостатки жизни, ограниченность власти человека над стихиями, его хрупкость и болезненность, инертность и нищета — приобретали тоже чисто моральный характер. Все физические невзгоды — наказания, а если так, то все они прекратятся, и жизнь превратится в чистую радость, земля в рай, когда грех будет искуплен. Попытки создать искупительные обряды быстро привели к разочарованию. Ни одна религия не могла конечно придумать такого искупления, которое реально прекратило бы зло. Приходилось переносить надежды в будущее. Когда–то совершится искупительный акт, акт примирения человека с богом и прекращения зла. Так зарождается мессианизм. Иногда тот или другой исторический факт, появление великого и благочестивого царя или выдающегося пророка признавались алчущим и жаждущим спасения человечеством за наступление царства мира, добра и правды. Но следовали новые разочарования. Мнимого мессию низводили до ранга предтечи, или переносили связанные с ним надежды на его второе пришествие. О специальных формах мессианизма: персидской, иудейской, эллинской и буддийской мы будем говорить в дальнейших главах.

Сейчас отметим лишь следующее. Человечество создало сияющее божество силы, красоты, мудрости и правды. Этим оно в сущности возвело себя самого в идеал, оно постигло себя в своем зачаточном величии, выразило в великом теологическом мифе аспирации жизни к полному и ликующему расцвету, к гармонии и абсолютно–победоносной мощи и вечности. Но человечество не во всем своем ценном и прекрасном вошло в этот просветленный портрет свой. В подобном боге нет места страданию. Заставить страдать царя и судию мира, идеал силы и блаженства — значило бы исказить славу победы, предображенной фантастически, мифически предвкушаемой. Но человек признал уже на известной высоте своего развития цену страдания, а именно цену страдания невинного и целесообразного. Разве не божественна способность человека к самопожертвованию? Способность героя жить и умереть для своего народа, матери — для своего ребенка. Две великие скорби подняло человечество к небу: скорбь матери о своем ребенке, скорбь героя о людях и страдания его за свой род. Человечество преклонилось перед жертвой матери и жертвой героя. Если человечество будет когда–нибудь прощено, то за эти две великие жертвы. Хранительница вида, Великая Мать вообще, в скорбях и муках рождающая жизнь и охраняющая ее, оплакивающая её страдания и отстаивающая её права, — и герой, невинно берущий на себя тяжесть греха, герой, идущий на смертный подвиг, — вот заступники человека перед всевышними богами, вот, сказали бы мы, документы из нервов и крови, свидетельствующие о божественности человека и позволяющие ему не моргая смотреть в лицо богу — идеалу, солнцу пресветлой человечности в её апофеозе.

Озирис, Вишну, Будда, Адонис, Загрей, Прометей, Геракл, Бальдер, Христос, Али, Изида, Da Mater, Богородица, — Фатима, и др. — символы человечества в его искупляющем, безвинном и самоотверженно–целесообразном страдании. И смело человечество провозгласило: страдающий героизм — это тоже бог. Оно посадило свое любящее страдание, муку любви, рядом с престолом бога, одесную всемогущества.

Но этим оно в глазах своих опустошило свою душу. Все свое лучшее подняло оно до неба, на земле не осталось ничего. Искупляющий героизм стал пришельцем небес, рукой, протянутой с неба, а не порывом земли к небесам.

Там, где искупитель оставался героем — он начинал перерастать бога и бросать ему упреки в несправедливости, в жестокости. Там, где он становился богом сам — трагедия искупления грозила превратиться в чудовищную трагикомедию: бог, утоляющий свой гнев собственными страданиями, бог, прощающий людей за собственные свои заслуги, бог, приносящий себе в жертву собственного первенца. Чудесный миф о наивысшей жизни, мыслимый в период борьбы за совершенство, — исказился от соприкосновения с логикой богословской, превратился в запутанный, непостижимый догмат.

А между тем логика здравого смысла гнала вперед логику богословия. Человек все выше поднимал своего бога. Уж абсолют, так абсолют. Перед его сверкающим совершенством исчезало все, природа становилась делом рук его, и религиозное противоречие начинало резать глаза. Ан. Павел восторженно учит в послании к Римлянам: «Писание говорит Фараону: для того самого я и поставил тебя, чтобы показать над тобою силу мою, и чтобы проповедано было имя мое по всей земле. Итак кого хочет милует, а кого хочет ожесточает. Но вдруг возникает вопрос: «Ты скажешь мне: за что же еще обвиняет? Ибо кто противостанет воле его?»

Что ответить богослову. «А ты, кто человек, что споришь с богом. Изделие скажет ли сделавшему, зачем ты меня так сделал. Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?»

Удовлетворит ли подобный ответ гордое сердце нового человека? Где твоя справедливость, Бог? Ты вновь превращаешься в капризного тирана!

Монархия с её самоуправством, лестью, запретом рассуждать — изгадила лик Божества. Вместо идеального Отца мы постоянно встречаем Царя. Но Бог–Отец немыслим рядом с миром, лежащим во зле, Бог–Царь неприемлем выросшей совестью человеческой.

«Боги это человеческие чувства, вложенные людьми в природу. Когда человек заметил, что природа не имеет его чувств — боги умерли. Но смерть их знак, что они не нужны больше человечеству». Это слова бельгийского поэта Верхарна. Они глубоки. Человечество бьется в сетях своей богословской головоломки, пока боги нужны ему, оно ищет исхода, оно в полуотчаянии восклицает: Credo quia absurdum. Потеряв бога раньше времени, сердце истекает кровью. Чудесным образчиком поэзии, рождаемой горем по преждевременно умершему богу, являются поэмы и письма Ленау.2

Но наконец человечество может отпустить богов с миром. Они отслужили.


  1. Первородный грех почти у всех народов имеет характер неугомонного стремления к лучшему, которое оскорбляет богов. К этому мы еще вернемся.
  2. Мною переведен его «Фауст» и в предисловии даны изложение и анализ его религиозно философских поэм. «Фауст» Николая Ленау изд. «Образование».
от
темы:

Автор:


Поделиться статьёй с друзьями:
comments powered by Disqus