Философия, политика, искусство, просвещение

Библейский дух и религия труда

Библейский дух в истории выступал больше со стороны скрывавшейся в нем жажды справедливости, чем со стороны жажды мощи. Бог есть справедливость, он противник хищных богачей, сторонник бедных собственников, друг равенства. Поэтому он дарует победу добронравным, умеренным и трудолюбивым представителям низов общественных над развратными, великолепными, гордыми, бога забывшими верхами. Эта концепция многократно делала Саваофа вождем революционного крестьянства. Через все средние века тянутся отдельные попытки протеста против заносчивости эксплуататоров, как церковных, так и светских. В кипучем и многообразном движении реформации мы видим многочисленные секты, опирающиеся на библейские традиции и пошедшие дальше прислужника князей Лютера.

Томас Мюнцер настоящий потомок Илии, несомненный и подлинный пророк. Конечно, неимущие не находят в Библии той опоры, что мелкие собственники. Они с большою любовью обращаются к коммунизму первоначального христианства. Так это было и во время великого пуританского движения. Но главная масса революционных сил Англии целиком черпала вдохновение в пророческой идеологии. Иегова восстал на богатых и знатных я поразил их. Однако не менее круто расправился он и с коммунистами–левеллерами. Иегова бог справедливости мелко–собственнической.

Жан–Жак Руссо был также пророком в духе Библии. Жажда справедливости — это центр его социально–философского мышления. Он громит культуру наподобие Илии, он устанавливает народоправство, в котором Сальвадор, еврейский философ XIX века, справедливо находит отзвуки еврейской «идеальной» демократической конституции, как она выразилась в институтах Моисея. (Сходка народная, добровольно принимающая или отвергающая даже предложения самого Бога, которые после принятия становится уже категорически обязательным законом). Не культура, а мораль, не прогресс наук, искусств, а равенство, не растущая как снежный ком собственность ростовщика, а трудовая собственность буколически очерченного крестьянина.

Великая Революция была далеко не одной только революцией промышленно–торговой буржуазии, расправлявшей свои выросшие, застывшие на прокрустовом ложе старого режима члены, это была революция мелко буржуазная, и прежде всего крестьянская. Якобинцы, хотя любили на манер жирондистов пощеголять в тогах римских трибунов, не могли закрыть их пурпуром свои пророческие одежды. Робеспьер не мог забыть Иегову. Даже беспощадный дух террора носил в себе черты библейского фанатизма: истребляйте, истребляйте грешников, говорит Господь, чтобы мог спастись народ мой.

Иеуи и Ионадабы, рехабиты, жесткие, огнепламенные Елисеи, ожили под платьем а la française. Упоминавшийся уже нами Сальвадор не без основания видит в принципах революции торжество иудейского пророчества. «Долго боролись пророки с Ваалами, Зевсом, Христом, — наконец они видят приближение своего идеала. Великому Парижу протягивает руку несчастный Иерусалим».

Впрочем, до осуществления идеалов было еще далеко. Как всегда и всюду, уравнительное землепользование, эгалитарный парцелляризм, которого склонны были требовать ревнители и праведники, не привился. Само крестьянство не шло на него, зажиточное по крайней мере. Стихия капитала, никогда еще не имевшая перед собою таких манящих горизонтов, как теперь, никогда еще не чувствовавшая столько живой силы в своих мускулах, перешагнула через головы ревнителей, и Сатана с его кличем: «обогащайтесь, подымайтесь, завоевывайте», — вновь победил бога–справедливость.

Старопророческая форма перестала даже вовсе выражать собою справедливость. Идеалы Девтероисайи не могут удовлетворять демократию промышленного общества, ибо это идеалы аграрной демократии.

Но в существенном взаимоотношении дело как будто не изменилось. Социализм первых десятилетий ХИХ века охотно связывал себя с Евангелием Луки, следовательно, с библейским духом.

Социализм требовал справедливости во что бы то ни стало. Апологеты капитала отвечали словом «прогресс». «Хорош ваш прогресс», твердили и чистые сторонники мелкой буржуазии вроде Сисмонди, и первые социалисты нового типа вроде Леру и др. «Ваш прогресс несет гибель, изнурение, вырождение». «А ваша справедливость остановит поступательный ход развития сил человечества», отвечали экономисты.

Это была последняя фаза борьбы Сатаны с Богом. Принципом Сатаны, начиная с истории яблока, продолжая Каином и его племенем, Нимвродом и его столпом, Соломоном, Ахавом, эллинской аристократией духа, римской аристократией суда и меча, божественным Августом, Лаврентием Великолепным и Борджиа, вплоть до миллионеров и машиностроителей современного капитала, принципом Сатаны, говорим мы, было: богатство, могущество, красота, наука. Слушая его, человек возвышался, топча спины и головы братьев, расцветал и стремился выше, впивая корнями соки из сердец и мозгов эксплуатируемой массы.

Принципом Бога были: костер, зажженный Савонаролой, осуждение суеты, холодная добродетель Робеспьера. Бог гласил устами Елисея, когда он приказывал отдать псам Иезавель и жечь огнем поганую роскошь неверных финикиян. Бог же говорил устами судьи Дюма, когда он в ответ на перечисление научных заслуг Лавуазье, ответил: «нам не нужны ученые, нам нужны добрые граждане». Под защиту Бога становились слабые, выдвигая сверхземной принцип справедливости против «земного» принципа аристократического прогресса. На деле «сверхземной принцип» означал равенство людей в бедности, косность ума и чувства, царство жалких, самодовольных мещан, отказавшихся от силы познания красоты и творчества ради животного благополучия, ради рая с его древом жизни и запретом мыслить. Как же Адонаи 1 было не стремиться к этому? Рабский дух, жажда покоя, принижение человека, признание его на века зависимым от бога, т. е. природы, — таилось в революционных по форме, демократических, народных программах мужей справедливости.

Сознание высоты природы человеческой, вечное стремление к могуществу, знанию, красоте было присуще лучшим эпохам аристократического строя. Господин был более человеком. Когда сами слушатели бога бедных стали гордыми и сверкающими пурпуром и золотом господами, мысль бедных классов дошла до странных ересей, заподозривших победу Сатаны в мире и его самозванство. Бог, создавший этот неласковый для бедных мир, в котором нет справедливости, вовсе не настоящий бог, это Демиур, он же Диавол, возмутившийся против Бога и ставший князем мира сего. А бог? Что же он все терпит? Не идет на помощь? Может быть, он сам в плену, побежден злом? Не есть ли тот, о котором говорили, будто он Сатана, кто томится в аду, — Великий, Оклеветанный? Не ест ли это временно отвергнутый бог справедливости?

Крепка была вера в божественность, справедливость и проклятую мерзость «гордыни» богатых, мудрых и знатных.

Справедливость приобрела реакционный характер, прогресс характер эксплуататорский.

В контроверзах сисмондистов и рикардианцев вылился в новые формы все тот же спор.

«Прогресс богатства, хотя бы ценою страдания бедняка», холодно говорили рикардианцы.

«Справедливость, хотя бы ценою всеобщей бедности», отвечали сисмондисты.

В этот спор вмешался величайший из пророков — Карл Маркс. Он стал на сторону Сатаны. Он отверг справедливость, не признав в ней ни идеала, когда она лишена богатства, ни осуществимой программы. Он признал рост экономических сил человечества за самое главное, всеоправдывающее, за единственный путь. Но он доказал, что этот путь как раз приведет к торжеству справедливости, к торжеству духа человеческого в обоих его постулатах: жажде мощи и жажде справедливости. Пролетариат не отверг прогресса по примеру прежних демократий, он оценил высоко и технику, и науку, и истинное искусство. Теперь, наоборот, правящие классы стараются провозгласить банкротство науки и заметно погружаются в суеверие и мистицизм. Их прогресс уже обертывается против них; о силе сильного, о радости жизни, о величии науки говорит пролетариат, о праве, о небесном вознаграждении, о тщете земного начинает бормотать буржуазия, и уже не только по–прежнему, ради обмана, но все искреннее, видя приближение смерти, видя, как рвутся из рук её туго натянутые золотые вожжи стихий прогресса. Сатана становится во главе демократических колонн. Новые поэты, Байрон, Шелли, Кардуччи, уже свидетельствуют об этом. Последним убежищем аристократии денег перед бурей революции не будет ли идея права, справедливости, провозглашение божественного промысла в отличие от суетной жажды наслаждений? Не поселится ли Адонаи окончательно в лагере верхов социальных? Ими так много сделано для этого? Не демократы ли они уже давно, не христиане ли, не благотворители ли, не моралисты ли? Падение психологии господ!

Лучшее, что было в этой психологии, унаследовал пролетарий: веру в себя и жизнь, жажду прогресса, сознание достоинства человеческой природы, дерзкий взгляд в небо, открывающий призрачность его мифологического населения.

Адонаи и Сатана со всеми их бесконечно меняющимися масками начинают наконец сливаться, оказываются двумя калеками, либо двумя крылами разуванного гения человечества: теперь он получает оба крыла, — гений человечества протягивает их от края до края неба — крыло жажды справедливости и крыло жажды мощи.

Богатство познано как средство к вечному прогрессу вида. Жажда богатства, даже в его низких формах, как стйхийный двигатель прогресса в сумерках человеческой бессознательности. Справедливость познана, как высшая форма организации труда, к несчастью, достижимая лишь после мучительного процесса предварительного, полусознательного развития человечеством своих экономических сил.

Прогресс и справедливость примирены. Последний пророк, вышедший из недр Израиля, при всей вражде своей к стяжателям исторически оправдал их, ибо оценил ту Вавилонскую башню культуры, от которой с негодованием отворачивались его далекие предшественники. Строительство было мучительным. На камнях запечатлена кровь одних, — подлость и зверство других. Строительство трудно еще и теперь. Но вне этого строительства нет другого пути. Дорога к равенству и братству идет через эксплуатацию и вражду, дорога к свободе через рабство. Примем это мужественно без смешных, лишних иеремиад. Ведь дорогу эту не прокладывал никакой разумный и справедливый инженер. Это дорога борьбы слабого животного против бездушной стихии. Человек шел, как мог, спотыкался, падал, терзал себя об острые камни, валился снова сверху в пропасть, и снова начинал свой труд Сизифа. И еще скалы, ущелья и потоки перед ним. Но уже видна светлая вершина горы. Какими зигзагами шел путь, сколько лишних мук! Но ведь было темно внутри и снаружи, он шел ощупью, сначала даже не сознавая цели, потом сознавая ее смутно. Это в общем страшная сказка. Хотя с хорошим концом. Если бы, автором её был бог — мы ее простили бы ему за её конец. Но… у неё нет автора. Кроме слепой необходимости, которую незачем клясть, и инстинкта жизни, который обеспечил её хороший конец. Новая философия истории тесно связана с первой её религиозной формой.


  1. В конце концов принцип самопринижения перед нечеловеческим и есть Адонаи.
от
темы:

Автор:


Поделиться статьёй с друзьями:
comments powered by Disqus