ЛЕКЦИЯ ПЯТАЯ

Настроение христианской демократии, на которое я указывал в прошлой лекции, оправдывалось крайней слабостью этой демократии. Вооруженное восстание как в то время, когда христианство гнездилось только в Палестине и в ее окрестностях, так и в то время, когда христианство распространилось почти на все большие города тогдашнего цивилизованного мира, было невозможно. Было сделано несколько безумных попыток в этом роде зелотами нехристианскими, но они все разбивались о железные легионы Рима. Таким образом, оставалось либо прийти в полное отчаяние, либо свое упование возложить не на самого себя, не на справедливость на земле, а на некоторую потустороннюю . справедливость — на справедливость божью. И вот христианство со всеми его разветвлениями и богатым миросозерцанием, этот замечательный миф, имевший за собой столько и моральной, и поэтической прелести, так глубоко связанный, как я указывал, с очень древним мифом о страдающем и воскресающем боге, как нельзя более подходило для того, чтобы спаять тогдашние общественные низы — рабов и пролетариев — в коммуны, полные веры и надежды, ожидавшие со дня на день второго пришествия Христа и вместе с ним начала справедливости, спаять их в социалистические общины, не производительные, впрочем, но потребительные, где все делилось более или менее поровну.

Но христианство шло к победе, и при этом оно. вовлекало в свой поток один большой город за другим вплоть до Рима. Постепенно оно стало вовлекать в себя и другие классы. Надо сказать, что, когда я говорю о тогдашнем пролетариате, вы его не должны представлять мало–мальски похожим на нынешний. Это не был фабрично–заводский пролетариат, это не был производительный класс. Тогдашний пролетариат был более или менее паразитарным классом, это была огромная масса крестьянства, разоренного в силу роста латифундий, т. е. громадных барских имений. В имениях этих обыкновенно заводилось скотоводство и широко применялся рабский труд, а обезземеленное крестьянство собиралось в города. Затем, часто отпускали рабов на волю. И хотя некоторые из таких вольноотпущенников переходили в буржуазию, занимались торговлей, богатели, но очень многие просто оставались бездомными людьми и присоединялись к пролетариату. В очень большие города, где раздавали хлеб из опасения голодных бунтов, где устраивали зрелища для масс, собирались десятки и сотни тысяч пролетариев; в Риме было, может быть, не менее миллиона этих разоренных людей, которые жили на счет государства, не делали ничего, в высшей степени плохо питались изо дня в день и были ужасно пригнетены и унижены каждый в отдельности, хотя всей толпы пролетарской иной раз и побаивались правители. Рабы и пролетарии были главной основой христианского движения, но оно, как уже сказано, стало вовлекать и другие классы.

Павликианство, этот оттенок христианства с его крепкомещанской моралью, с его подчеркиванием необходимости правильной трудовой жизни и верою в то, что человек должен искупить себя при жизни, чтобы после смерти сейчас же предстать на суд и заслужить прощение, несомненно, отвечало интересам, главным образом, мелкой буржуазии, ремесленников, торговцев и так–далее, и распространялось как раз в таких провинциях, в которых сохранилась крепкая мелкая собственность.

Но главным командующим классом в каждом городе была, конечно, богатая буржуазия, так называемые всадники и им подобные. Эта буржуазия занималась откупами, некоторой торговлей, а иногда и производством предметов роскоши в сравнительно больших тогдашних, хотя технически довольно примитивных, мануфактурах. Класс буржуазии играл большую роль. В его руках были значительные денежные средства, притом гибкие, текучие. Римское императорское правительство, которое очень часто не считалось с сенаторами, с крупными помещиками и всячески обирало их, часто было в большой зависимости от всадников с их движимым капиталом. Нужно было золото, какие–нибудь доставки, и приходилось платить большие проценты подрядчикам из этой буржуазии. Кроме того, играла, конечно, большую роль и земельная аристократия, которая обладала латифундиями, этими гигантскими имениями, великолепными дворцами, тысячами рабов. Она представляла собой другую часть господствующего класса. Господствующим классам приходилось до некоторой степени круто от всеобщей бедности, они должны были постоянно думать об обороне против огромного обездоленного большинства. Если бы не было военной силы государства, на которое они опирались, то их, конечно, смело бы то или иное восстание рабов и пролетариев.

По мере того как крестьянства становилось все меньше и свободные легионы, то есть люди, которые готовы были защищать свою родину, таяли, приходилось переходить к наемным войскам. Нанимались войска из дальних местностей, часто даже не итальянцы, а испанцы, галлы, германцы, африканские племена. Во главе этой военной силы стоял император. Император значит повелитель, что первоначально понималось как полководец.

Затем эти императоры, т. е. руководители военной силы, которая должна была защищать класс угнетателей, превратились в неограниченных владык, настолько неограниченных, что к ним перешло все законодательство, они перестали обращать внимание на сенат; сенат делал то, что они приказывали, и постепенно дело дошло до полного единодержавия, причем для введения общего императорского порядка прибегали даже к таким мерам, как обожествление императора. Правда, не говорилось, что данный император есть бог, но говорили, что у каждого императора есть свой гений, и этого гения каждого отдельного императора заставляли боготворить, строили ему храмы, приносили жертвы и так далее. Около императора собирались новые кучки господствующих, его вельможи, большей частью из отпущенных рабов, солдаты, которых он поднимал до себя по боевым заслугам или по другим причинам. Всякий император был окружен тучей фаворитов, которым давались на откуп и разграбление целые провинции. Они назначались консулами, проконсулами и т. д. Для них конфисковывались имения сенаторов, для них создавались всякие преимущества. Таков был верхний класс. Среднего класса почти не было. Можно сказать, что интеллигенция существовала в большинстве случаев в качестве какого–то полулакея при богачах. При разных покровителях искусства и науки, богатых людях, состояли поэты, художники, которые кормились крохами с их стола, и это до сих пор называется меценатством. А Меценат[99] был именно любимец Августа — вельможа, вокруг которого кормились разные крупнейшие люди культуры, среди них поэты такого колоссального дарования, как Вергилий и Гораций.

Вот то положение, которое существовало ко времени возникновения христианства. Христианская эра, то есть предполагаемое рождение и смерть Иисуса Христа, относится к царствованию императора Августа, но в Риме христианство стало распространяться гораздо позднее.

К этому времени все верхи совершенно прогнили. Императорами сплошь и рядом делались не только люди из знати, но и выходцы из солдат, которых выдвигали легионы. Постоянно случалось, что легионеры убивали императора, так что император, этот земной бог, каждую ночь трепетал, чтобы к нему не ворвались его ближайшие рабы и телохранители и не укокошили его. От страха перед такой возможностью он, разумеется, свирепствовал, всюду предполагал заговоры, старался эти заговоры сломить жестокостью, и вследствие этого почти все римские императоры представляли собою в высшей степени свирепых и трусливых деспотов.

Свита их все время трепетала. Почти каждый любимец императора думал о том — не лучше ли убить своего благодетеля и заключить договор с новым восходящим светилом? И беспрестанно то император посылал любимцев в цирк на растерзание львам, то любимцы убивали императора.

Придворные интриговали друг против друга, иногда заключали союз против императора, затем ссорились, клеветали друг на друга и, из страха потерять голову, старались толкнуть под меч палача своего друга. И еще более ужасное разложение было среди сенаторов. Правда, некоторые уезжали подальше и старались не вмешиваться в политику, но и такие не спасались, потому что если нужны были большие куши, то богатых сенаторов из оппозиции обвиняли без всякого основания только затем, чтобы отнять у них имущество; что же касается сенаторов, которые оставались при дворе, то это было просто запуганное стадо, которое ожидало, кого сейчас выхватят любимцы, чтобы истребить. Низкопоклонство доходило до ужасных размеров. И если богатая буржуазия и была в несколько большей безопасности, ввиду текучести своего капитала, то тем не менее и она, несомненно, боялась за себя.

В провинциях распространялся ужас и страх перед центром, в провинции направлялись беспрестанные карательные экспедиции, главным образом, чтобы их грабить, и провинции восставали, как могли, а центр — Рим — трепетал перед восстаниями и отложениями провинций, движениями варварских легионов против Рима.

Вот в этом царстве ужаса и страха развилось крайнее увлечение самой мутной мистикой и суевериями. Его основой в высшем классе являлось разочарование в жизни. Никому уже не на радость были все празднества и вся роскошь: все это приелось, всем пресытились. Поэтому старались развернуть еще большую неслыханную роскошь и доходили до всяких изощрений, как было при императорах Нероне[100] и Гелиогабале[101] . Эта роскошь приобретала все более восточный характер. Для празднеств строили целые города, топили целые флоты, целые полки должны были сражаться между собой на арене цирка, или женщины, мужчины и дети отдавались на растерзание зверям, и это считалось зрелищем особенно пикантным. Вот до каких чудовищных изощрений доходили, чтобы как–нибудь подогреть свою остывшую кровь. Но все это не заставляло забывать смертного ужаса. В старую религию никто не верил, и основы такой религии, какой было старое язычество, никого не могли удовлетворить. Всем жизнь стала ненавистной, всеми овладело то, чему уже тогда римляне нашли название — отвращение к жизни и что впоследствии у англичан получило название сплина. На этой почве происходила масса самоубийств, потому что эти пресыщенность и страх оказывались сильнее инстинкта самосохранения.

Несколько благородных философских школ старались поправить это дело. Из таких благородных школ назову эпикурейскую и стоическую.

Эпикурейская школа учила, что жизнь людям дается только один раз и люди должны провести ее возможно более изящно. Дружба, умеренная любовь, умеренное наслаждение жизнью, наукой, красотой природы, искусством и так далее — и так спокойно, ни против кого не злобствуя, изящно, великодушно должен человек прожить свою жизнь.

Бросается в глаза, насколько аристократично это учение. Но, кроме того, какое же спокойствие и эпикуреизм были возможны в таком аду, каким был Рим?

Стоическое учение, последователем которого был император Марк Аврелий[102] , сделалось доминирующим. Оно носило другой характер, у него был не атеистический, как у эпикурейцев, а пантеистический[103] уклон. Стоики говорили, что весь космос, вся природа представляет собой один великий порядок и каждый человек должен чувствовать себя звеном этого порядка. Все, что ни совершается, совершается благодаря необходимости, чадо ей подчиняться и, сцепив зубы, испытывать все страдания, которые посланы на этом свете человеку. Счастлив тот, кто может перед своей совестью сказать, что никогда не делал зла и безропотно переносил все испытания, выдержал искус, и наградой такому человеку является уважение к себе самому. Как видите, это — учение для очень сильных душ, но это — учение отчаяния, которое помогало как раз страдать безропотно и красиво. Стоики называли это желанное чувство — атараксия, что значит бесчувственность или отсутствие всякого волнения, равнодушное отношение ко всему.

А насколько такое отношение было присуще философам, видно из того, что мы до сих пор говорим о нем: философское отношение к жизни. Философским отношением к жизни называем, когда человек более или менее спокойно переносит несчастье. Это осталось от стоиков. Стоицизм подходил лишь для сильных душ. Остальные ударились в мистицизм. Раз жизнь была так безотрадна и для богачей, то и богачи, так же как и демократия, думали о загробной жизни. Из моих лекций о греческой религиозности мы видели, что недостатка такого мистицизма в греческой религии не было. Она учила о том, что у человека есть бессмертная душа. Вы помните, что я указывал на миф о Загрее, по которому выходит так, что материя поглотила дух, что божество рассеялось в этой мрачной темнице, которой является материя, и что душа человека — это есть плененная птица, которая стремится вырваться из грязной клетки, какой является тело. Это учение могло разнообразно варьироваться, и для такой вариации было много основ. В древнем мире существовала общая вера в то, что наша жизнь не окончательная, что существует душа. Человечество так за нее уцепилось потому, что, когда жизнь реально становится не на радость, все начинают ценить в особенности душу с ее загробными возможностями.

Демократия на этой почве создала христианство. Аристократия в первое время не могла создать ничего. Она металась из стороны в сторону. Всякое божество, у которого было сколько–нибудь мистическое учение, дававшее интересное препровождение времени, всякие искусы, церемонии, таинства и так далее, — все это привлекало тогдашнюю безрадостную аристократию и буржуазию, и они массами входили во всякого рода секты.

И христианство, когда оно стало распространяться в больших городах, сейчас же привлекло к себе внимание. Определенными синкретистами, т. е. веровавшими в каких угодно богов, была Очень благородная семья Северов. Александр Север[104], молодой человек, сделавшись императором, был окружен в высокой степени замечательными по тогдашнему времени женщинами, чрезвычайно благородными и интеллигентными, — они были синкретистки. У Александра на его божнице стояли разные боги, между ними уже и Иисус Христос, но также Озирис, и Кибела[105], и Ормузд. Он считал вполне возможным верить всем вместе. Это служит указанием на то, что к христианству стали относиться с известным интересом.

Но так как христианство шло с низов, так как на нем лежал анархический оттенок, так как христиане не признавали власти, часто не платили налогов, отказывались отбывать военную службу, то императоры и обрушились на них гонениями.

Марк Аврелий, император–философ, тоже довольно порядочно угнетал христиан, но не за их веру, а потому что он считал их антигосударственной сектой.

И тем не менее, аристократический мир увидел, что эти странные люди распространяются повсюду, что они стойко переносят всякие муки, и стал к ним присматриваться внимательнее. Собственная религия внести какое–нибудь успокоение в страждущие души не могла, и поэтому стали они прислушиваться к христианскому учению. А у христиан было своеобразно весело. Здесь были люди, которые собирались в каких–нибудь катакомбах (подземельях) или где–нибудь в укромном уголке за городом под открытым небом; все это были рабы, пролетарии, беднота, и начинались великолепное хоровое пение, экстаз, всеобщие объятия, поцелуи, рассказы о том, что мир погряз в грехах, но справедливый бог, который не мог просто помиловать людей, потому что они — большие грешники, сам отдал сына своего на жертву и заставил его, невинного, страдать только для того, чтобы иметь право простить их, грешных людей. Это был такой очаровательный миф, и весь ритуал был настолько полон энтузиазма, что мятущиеся Души из аристократии попадали под обаяние христианства и все чаще к нему примыкали, и влияние христианства стало расти и в богатой среде.

Но проникновение в демократическую церковь аристократического элемента в значительной степени изменило самый дух христианства. Во–первых, оно придало совершенно новый колорит учению христианскому, а во–вторых, оно изменило и внутренний строй христианской церкви. Конечно, учение богатых не является единственной причиной этого явления; быть может, если бы аристократический элемент и не входил в церковь, она пошла бы этим же путем. В отношении учения громадным переломом во внутреннем смысле христианства явилось, во–первых, учение о Логосе[106], а во–вторых, перенесение центра тяжести с морали и ожидания второго пришествия на вопросы догмы[107] .

Когда образованные люди стали проникать в христианскую церковь, то их выбирали пресвитерами и епископами. Все чаще и чаще мы видим людей из высокой аристократии среди христианских епископов. Величайшие учителя тогдашней церкви, возьмем ли мы Оригена[108] и Климента Александрийского[109] или Августина[110], Тертуллиана или Амвросия[111] — все это были люди с высшим философским образованием. А поскольку они увлекались христианством, они старались его как–то формулировать.

Философской редакцией, сравнительно близкой к христианству, является ужо Евангелие от Иоанпа. Оно расходится с другими еваптслпями в целом ряде фактов. В то время как в других евангелиях говорится, что Христос был галилеянином и только незадолго до смерти в первый раз попал в Иерусалим, Иоанн утверждает, что он многократно бывал в Иерусалиме. Вся история его казни и ареста рассказывается у Иоанна иначе, и учение тоже значительно отличается. Я уже говорил, что евангелия Матфея и Марка доказывают, что Иисус был богочеловек, Мессия, и доказывают это изображением жизни и учения Христа, его пророчествами и чудесами. В евангелии Луки есть определенное сильно демократическое течение, в евангелии Иоанна — течение философское. Оно начинается с утверждения, что Христос не человек. Нигде в других местах этого не сказано, в других местах говорится, что это — человек, который родился от духа свята и девы Марии, здесь же его предсуществование и его тождество с богом устанавливается с определенной силой, как явственное. Сначала было «Слово», и бог создал Христом весь мир, а вот теперь этим же Христом этот мир искупил. Кто не знает учения о Логосе, никак не может себе представить, что все это значит. И естественно, раз евангелист Иоанн постоянно держит в голове, что Христос не есть назарянин Иисус, а что это есть сам бог, вседержитель, творец всего мира, который временно принял земную оболочку, чтобы научить высшей мудрости человечество и принести мистическую жертву за мир, — все речи Христа наполняются чрезвычайной торжественностью и некоторой философской темнотой.

Но евангелие Иоанна было только наиболее умеренным из тогдашних произведений так называемого гностицизма[112] .

Что такое гностицизм? Это такое христианское учение, которое утверждало, что человек спасается не делами и не верой, а знанием. Это было основное. Между христианами в то время шла борьба о том, что спасает — дела или вера. Апостол Павел учил совершенно определенно, что делами спастись нельзя. Человек грешен, абсолютно грешен, и для него не может быть никакого исхода. Он может спастись только путем благодати, бог его спасает, а бог спасает только за веру. Отсюда крайнее направление павликианства, которое утверждает, что можно грешить сколько угодно, но если потом раскаяться, то благодать будет дана, и ты будешь спасен. С другой стороны, помните выражение послания от Иакова, в котором говорится: «Вера без дела мертва». Это — другой уклон, который указывает на то, что именно в действии добра, в милосердии и заключается истинное христианство. Отсюда развернулся громадный спор, тянувшийся веками, был поставлен целый ряд интересных философских вопросов, которые разрабатываются в христианском богословии и до нашего времени и которыми занимались такие величайшие христианские учителя, как Августин, Фома Аквинат[113] и т. д.

Но вот на основании евангельских текстов и событий из жизни Христа, которые передавались в легендарном виде, на основании мистических верований синкретистов — верований, шедших из Азии и Африки, развился ряд необыкновенно фантастических представлений о мире. Я укажу только на два из них, одно, безусловно осужденное как ересь, а другое, которое то осуждалось, то принималось. Первое связано с именем так называемого Симона Волхва.

В апостольских деяниях рассказывается, что Симон выдавал себя за великого пророка, называл себя даже самим богом–отцом и говорил, что сначала пришел сын–Христос, а потом пришел сам он, бог–отец. С другой стороны, он приходил к апостолам и говорил: «Очень хорошо вы делаете чудеса, но нельзя ли и мне приобрести за деньги вашу силу?» И до сих пор выражение «симония» употребляется для выражения продажи священнического сана за деньги.

Очевидно, что между этим Симоном и первобытными христианами была какая–то борьба за влияние. Мы, действительно, узнаем из достоверных источников, что этот Симон Волхв пользовался громадным успехом, что в некоторых городах ему ставили золотые статуи. А учение Симона таково: в «Илиаде» Гомера, поэта, которого знал и обожал весь греческий мир, рассказывается о том, как троянпы похитили жену царя Менелая — Елену и потом все греки пошли брать за это Трою. Так вот Симон говорил, что это вовсе не исторический факт, а что это великий пророк Гомер в символах передал историю мира. Елена — это София, т. б. премудрость божья, которая похищена злыми духами земли, т. е. материей. Елена, по Гомеру, влюбилась в царевича Париса, и он–то ее увез. И это символ того, что премудрость божья хочет все испытать, она погружается во все бездны. И вот, если вообразить, что бог есть центр, солнце, которое светит в мире, и что он окружен тьмой, материей, то лучи, которые от него льются, — это и есть премудрость божья, и эти лучи, устремленные во тьму, захвачены ею. И сейчас, говорил Симон, премудрость божья рассеяна в мире, она захвачена, это и есть наша душа( наш собственный разум, мы — искры божественного, захваченные в плен материей.

Тогда совершается великая мистерия. Бог пришел в мир для того, чтобы взять назад свою супругу Софию. Симон говорил, что он–то и есть бог, пришедший в мир, чтобы спасти Софию. Он выбрал в Тире очень красивую проститутку и заявил, что она — воплощение Софии и что их соединение, их брак и есть мистическое изображение и завершение искупления тела.

Так что в то время как христиане имели один миф о сыне божьем, который пошел в мир и был распят на кресте и этим своим распятием искупил мир, и в этом факте концентрировался весь гигантский переворот победы добра над злом, в то же время то же божество представлялось в виде величественного старца Симона, который на каком–то рынке рабов встретил Елену и вот берет ее на свою колесницу и говорит: бог обрел потерянную душу, и теперь начинается процесс освобождения вселенской души, скованной плотью.

Его, конечно, могли спросить, почему это такой процесс на деле не начинается? Но то же самое могли спросить и у христиан, так как, несмотря на то, что Христос три дня пролежал во гробе, воскрес и вознесся на небо, от этого ничего, по–видимому, не изменилось. Но, тем не менее, христианство победило это учение и отбросило, — память Симона была предана проклятию. Но отдельные философские, художественные и романтические умы заразились этой идеей или родственными, такого рода мистикой, с этой Софией, премудростью божьей. О плененной душе мира вы можете прочесть и у Владимира Соловьева[114] , который, таким образом, этой стороной своего учения, по существу говоря, является как бы учеником Симопа, потому что в христианство коренном София не играет большой роли. Чтобы это было какое–нибудь определенное существо, поглощенное миром, этого вы ни в каком катехизисе не найдете.

Второй интересный уклон, на котором я хочу остановиться, было писание Оригена. Один из великих христианских учителей, Ориген развил учение, которое очень многим нравилось, но которое церковь осудила, хотя Ориген до сих пор считается великим учителем церкви. Сущность его учения заключается в том, что мир, в котором мы живем, есть ад, что огонь, в котором горят души, есть то пламя страстей, которые мы все переживаем, что отпавшие ангелы вместе с Люцифером[115] —это и есть мы, люди. Мы в свое время отпали от света, отпали от бога и, отпавши, оказались плененными этой самой гнусной материей. Это мы — бесы, и для того, чтобы нам перестать быть бесами и вырваться из этого пламени страстей и из темницы тела, необходима аскетическая подвижническая жизнь, необходимо отказаться от всякого рода плотских удовольствий и жить исключительно умственной жизнью, в постоянном экстазе, в постоянном подъеме, в постоянных мыслях о боге. Вот тогда только возможно спасение. Между прочим, сам Ориген был скопец, так что скопческие секты очень часто опираются на учение Оригена. У Оригена Логос играет большую роль.

У языческих и христианских учителей всей этой полосы, начиная с III века, постоянно встречается это понятие «Логос». Для того, чтобы легче понять, что оно из себя представляет, может быть, лучше всего изложить неоплатоническое учение. Языческий мудрец Плотин[116] говорил, что бог — это абсолют, т. е. вечное благо и вечный покой, что у него никакого отношения к миру быть не может. Та сила, которая создала мир и которую он называет Демиургом, не может быть богом. В самом деле, станет ли бог пачкаться в материи, делать какое–нибудь солнце или землю? Для чего это ему, когда он в себе носит вечный свет и вечную самодовлеющую мудрость? Как, говорит он, вы воображаете, что бог, которого мы представляем себе, как нечто абсолютное, самодовлеющее и блаженное, может что–то делать, что–то строить? Если бы вне бога было что–нибудь, что его интересовало бы, он перестал бы быть богом. Он есть абсолют, он есть всесовершенство и поэтому никакого отношения к чему–либо вне себя не может иметь.

Этот мир может тянуться к богу, но бог сам в себе пребывает, и нет ничего общего между этими двумя мирами, светлым — богом и темным — действительностью. Но мы чувствуем, что нас притягивает к богу, говорит Плотин. Что это значит? А это произошло потому, что мир сам построен пирамидально. Самое противоположное богу — это абсолютное зло, абсолютная косность — материя. Там, вверху — дух во всей его чистоте и потому подвижный, а тут косная материя и потому неподвижная. Но между ними тянутся как бы силовые линии. Бог тем самым, что он существует, излучает из себя силу и порождает зоны[117] , которые, как золотые нити, тянутся от него к небытию, материи. Сам бог равнодушен к миру, но рядом с ним есть нечто совпадающее с его сущностью, которое обращено к миру. Та сторона бога, которая обращена к миру, это есть божественная премудрость. Бог довлеет себе, но он все постигает, следовательно, он постигает и собственную противоположность — материю, хаос, небытие. Поскольку он это постигает, постольку это содержится в его уме, постольку в нем является как бы новое существо, которое обнимает собой мир внешний.

Это очень туманная философия, но тем не менее она сыграла в истории человечества большую роль. Вот эта вторая часть бога, которая обнимает мир, этот разум — Логос (это слово значит — знание), это и есть сын бога. Поскольку бог сам существует, это есть бог–отец; поскольку он мыслит, постольку он содержит в себе свою противоположность — мир, это есть сын — Логос. Сотворение мира—это акт, в котором бог представляет себе все миры. Когда он представляет себе их все вплоть до зла, это есть истечение из бога, истечение через Логос. Но, с другой стороны, раз этот мир истек из него, — в нем живет страшная тоска вернуться назад к безусловному божьему величию и благости. Вот эта тоска мира вернуться назад — это есть вера, надежда, любовь, все, что есть хорошего в мире. И мы, конечно, можем в вере, надежде и любви прибегать к богу, но не можем постичь самого бога, он — абсолют и замкнут от нас. Мы можем постичь только это второе лицо, бога–сына, а то, что в нас самих живет, эта тоска по божеству, это есть как бы тень от света бога, это есть дух божий. Так у Плотина являются все эти три лица троицы.

Простой ум христианина до сих пор знал так: в Иерусалиме был распят Иисус из Назарета, он был великий праведник, он пострадал за грехи всех душ, и бог через него будет прощать тех людей, которые будут веровать в Иисуса Христа.

Скоро он придет судить живых и мертвых и установит царство правды для тех, кто в него верит и идет по его пути. Это просто. Но дальше начинается темная премудрость мудривших христианских бар: он сын божий, он предсуществовал, он—Логос… и т. д. Тут у всякого начинает кружиться голова. Простой человек этого не мог понять.

Между тем, под влиянием этих риторов и философов, церковь все более и более приходила к тому представлению, что тот, кто не знает истины про бога — погиб. Тогда они стали спрашивать: как веруешь, сын мой, как насчет троицы полагаешь, что это—один бог или три? Если спрашиваемый отвечал — я полагаю, что бог один, а не три, то его могли изгнать из церкви, а впоследствии таких людей жгли. Ну, а другой скажет — пусть их три: отец, сын и дух святой. И за это позднее жгли, потому что это тоже неправильно. Или возьмите другой вопрос. Если Христос — бог, то как понимать, что он сошел па землю и страдал? Разве бог может страдать? Нет. Значит он не страдал. Тогда одни говорят, что раз он не страдал, значит, делал вид, будто страдает. За это их жгли, потому что говорят: Христос был настоящий человек и мог страдать. Когда же ариане[118] говорили, что Христос — человек, но бог сделал его равным себе за заслуги, за это опять жгли, потому что утверждали, что Христос был с самого начала веков бог.

Между тем, эти путаные догматы захлестнули церковь, эти споры несколько позднее, в V—VI веках, начали прямо душить ее, люди друг друга истребляли, жены расходились с мужьями, брат восставал на брата, целые народы вели между собой войны из–за того, чтобы определить, сколько в Христе было человечности, а сколько божества, или как понять, что под видом хлеба и вина мы принимаем его плоть и кровь. Из–за этого, как вы знаете, еще в XIV—XVII веках люди вели войны и отправляли друг друга на костры.

Всю эту галиматью, всю эту невероятную чепуху принесла в христианскую церковь тогдашняя интеллигенция.

И теперешняя богословствующая интеллигенция продолжает жить отсветами этих догматов. Я не хочу сказать, что догматы — чепуха сплошь. Часто в них заключаются интересные философские мысли, но что это есть вещь неважная по сравнению с христианской моралью, это бросается в глаза каждому. Христианская мораль, учение любви и мира, ожидание второго пришествия и царствия божьего на земле — это есть демократические черты христианства, а вся эта догматическая дребедень есть порождение духовенства, в которое широкой волной влилась интеллигенция.

Второе, очень важное изменение, которое было внесено в жизнь церкви вхождением в нее высших классов, — это изменение ее внутреннего строя.

Я уже говорил, что диаконы, пресвитеры[119], епископы[120] приобретали все большее и большее значение. Догматизм сделал то, что все брали себе в правило верить так, как верит епископ. Епископы приобрели колоссальное значение. Часто епископы учили различно. Иногда двое соседних вели между собой распри. Но и в представлении мирянина произошел страшный переворот. Раньше он считал, что он и Христос — вот в чем сила. И Павел на этом настаивал. «Все они, — говорил он, — священники». Он настаивал на уничтожении какого бы то ни было жречества. А тут установилось жречество в такой мере, что оказалось, что литургию может совершать только священник, крестить может только священник, целый ряд функций мистического характера, посредничество между человеком и богом, выполнение целого церемониала, который якобы особо действует на бога, — все это теперь сделалось достоянием именно представителей старейшин, которые не были старейшими по годам, но рукополагались на это епископами.

Кроме того, женщины из высшего класса, а отчасти и мужчины, которые переходили в христианство, жертвовали свои имения на бедных. И в язычестве также часто жертвовали имения за упокой души, т. е. какой–нибудь жреческой коллегии давали имения и говорили: живите тут и молитесь до скончания веков за то, чтобы моему отцу или мужу на том свете было хорошо. Это привилось и к христианству.

Церковь владеет этой благодатью и может давать ее человеку, который грешил всю жизнь; ежели он пожертвовал потом имение церкви, он может очиститься. Для того чтобы это выходило поглаже, церковь придумала чистилище. Так как об аде говорили, что тот, кто попал в ад, уже не выйдет оттуда, то говорилось, что после смерти душа пребывает в чистилище, и, чтобы оно скорее была принята в рай, нужно заступничество церкви, а за это нужно платить. Впоследствии дело дошло до такого бесстыдства, что был даже создан целый прейскурант, сколько надо платить, чтобы прощались определенные грехи. Если человек убил свою мать, то нужно было платить очень большие деньги, и бедному во всяком случае нельзя было извернуться. Продавались так называемые индульгенции. За каждый грех нужно было заплатить известное количество денег, и папа разрешал от этих грехов. В русской церкви индульгенций никогда не было, и чистилища православное духовенство не признает. Но ясно, что это настолько выгодная статья, что вся эта практике у нас есть. Я помню, например, замечательно интересные прейскуранты, которые рассылали афонские монахи. Обыкновенно вкладывалась икона на шелку, вид какого–нибудь монастыря, и туч же написано было, что если вы заплатите 100руб., то совершится 100 заупокойных молений или литургий, если заплатите более — больше, вплоть до вечной по душе вашей молитвы. Очевидно, если богатый человек хочет оказать своему покойнику покровительство, то стоит только заплатить афонским монахам, и они так будут надоедать богу; что у него наконец лопнет терпение и он скажет: «Пустите его в рай, чтобы монахи замолчали».

Таким образом, церковь стала страшно богатеть. Папа римский называл себя рабом рабов божьих, а имущество церкви называлось имуществом бедных. Но на самом деле этот раб рабов мог кого угодно отправить на костер, и ему целовали туфлю все остальные христиане, вплоть до царей. Это был очень крупный государь, окруженный блестящей свитой. Папа Лев X[121] , когда он бражничал со своими приятелями, говорил: «Какой хороший человек был этот Назарей, как он хорошо нас устроил».

Имущество церковное было так же имуществом бедных, как национальное имущество Англии принадлежит рабочим. На деле им попросту пользовалось духовенство. Оно окружало себя все большей и большей пышностью. Не только стали строить роскошные храмы и надевать золотые жреческие одежды, но и лично епископы стали жить с большой роскошью. Имениями они управляли иногда очень рационально и очень скоро превратились в очень крупных помещиков. Так шел процесс аристократизации церкви. И в один прекрасный момент римская власть признала эту церковь. Император Константин, которому приходилось плохо в междоусобной распре и которому надо было бороться за власть, в один прекрасный день внял своим советникам, которые говорили, что надо признать христиан, что в армии теперь много солдат–христиан, христианские епископы очень богаты, признай их—и они тебе помогут. Так оно и вышло.

Что же произошло? Христианская церковь, которая в корне своем проникнута страшной ненавистью против богатых, которая говорит, что нельзя спастись, по раздав своего имущества, которая говорит, что но должно быть царей, превращается в постоянную, систематическую опору римских императоров, церковь и трон становятся закадычными друзьями, и епископы вовсе не ходят по миру босиком, как апостолы ходили, а ездят друг к другу в каретах и угощают друг друга пирами. Конечно, не все епископы были одного сана, епископы сами стали заводить иерархию у себя, у них возникли архиепископы и, наконец, над ними — патриарх, а над патриархами — папа.

Само собой разумеется, что такой развал христианства и превращение его в опору власти были чрезвычайно выгодны для нее. Власть опиралась теперь па священников, главным образом, как на искусных отравителей народа, ибо прежний жрец не мог так ловко разговаривать с народными массами, как разговаривали христианские священники и разговаривают по сию пору, потому что нынешние жрецы–священники всегда апеллируют к «тому свету».

Как только невмоготу становится крестьянину или тому или иному «рабу», так священник утешает его тем, что за терпение воздается на том свете.

Таким образом, то, что создала себе демократия для своего утешения, эту великую надежду на второе пришествие, на справедливость хотя бы за гробом, если не здесь, — сделалось проклятием для нее. Труженикам так и говорили: у вас есть справедливость загробная, на что же вам справедливость по эту сторону могилы?

Разумеется, такой распад церкви вызвал протест со стороны низов. Они не могли поверить, что это есть настоящее христианство. Бывали времена, когда этот протест разражался в высшей степени бурно. Например, в XIII веке разразилось нечто вроде первой реформации, гигантское движение низов против духовенства, главным образом среди городских бедняков. Городская беднота, с одной стороны, была страшно принижена и много страдала, а с другой стороны, была более подвижна, чем деревня.

У нас в России также были позднее секты того же типа, которые в Новгороде назывались стригольниками и потом жидовствующими и из которых в дальнейшем породилось рационалистическое сектантство. Эти секты также были, главным образом, сектами городской бедноты.

В чем заключалось сектантское движение XIII века? Оно заключалось в бунте бедных против богатых, который выразился в остром перевороте или переоценке всех ценностей. Еретические секты отличались друг от друга степенью резкости своей формулировки, но все одинаково стояли на одной точке зрения; особенно ярко выражена была она в болгарской секте богомилов[122] . Богомилы говорили так: «Попы и знать чтут своего бога. Нам, бедным, ясно, что этот бог не есть настоящий бог, хотя он властвует над миром, ибо как же иначе богатые были бы богатыми, как же было бы столько несправедливости? Ведь бог всемогущ, и он мог бы одним мановением руки все переделать, но он терпит, значит, находит, что это в порядке вещей. Но мы находим, что это ужасная несправедливость, ужасное зло, значит, этот бог согласен с господами, а с нами не согласен, это — господский бог, он ими теперь и царствует в мире, пока он сильнее, но он не есть настоящий постольку, поскольку он несправедлив. А существует ли справедливый бог? Конечно, иначе нельзя было бы жить. Справедливый бог есть, но, очевидно, ои пока слабее. Мы — люди божьи, мы пока живем под спудом, нас гнетут, наши угнетатели рассаживают нас по тюрьмам, на нас клевещут. Точно так же и на том свете настоящего бога засадили в темницу, его оклеветали. И потом же, потом, — прибавляли бедняки, — вы знаете, кто настоящий бог? Настоящий бог — это есть дьявол. . Дьявол есть бог, который требует справедливости. И когда дьявол, которого оклеветали, взбунтуется, он опрокинет раззолоченного бога, который помогает царям, и тогда наступит настоящий праздник справедливости. Истинное тысячелетнее царство.

Поэтому надо во имя этого угнетенного, но справедливого бога — дьявола — самим быть начеку, следить за собой, жить праведной жизнью в ожидании его великого бунта».

Что значит жить праведной жизнью, чем отличается царство бога от нынешнего времени? Они говорили: нынешний бог — бог папский, он винопийца, он обжора, как все они, эти самые баре, он любит пышность и вся природа — это риза, соблазнительно пышная, церковная. Между тем подлинная жизнь по–божьему заключается в посте и молитве, и подлинное царство божье будет очищением душ от тела, вознесением всех душ к победившему, наконец, богу справедливости, который в течение десятков тысяч лет был в плену у этого гордого победителя бога. Сатана лукавый, он одержал верх, он победил, он Христа задержал в аду, он поместил вместо него антихриста, папу, он царствует в этом мире, и он прельстил всеми прелестями. Аскеты же являются сторонниками настоящего бога, который сейчас сидит в тюрьме, но который вырвется оттуда и которого попы выдают за дьявола, в то время, как они–то и служат подлинному дьяволу в своих раззолоченных церквах.

Другие еретики не доходили до того, чтобы сказать, что настоящий, подлинный бог вместо дьявола посажен в ад. Они утверждали только одно: что пост, молитва, умерщвление своей плоти есть заслуга — она позволяет вырваться из темного мира. Они сами не только постились, но просто голодали, они не только молились, но стонали, потому что их предавали всяческим мукам. Это была в высшей степени угнетенная часть населения. Протест шел не только против богатства, во против всяких наслаждений в жизни, и за идеал считался аскетизм, полное воздержание от каких бы то ни было удовольствий жизни. Духовенство подвергалось нападкам именно за свою жизнь, за свой блеск, за свое богатство, за то, что не осталось ни капли аскетизма в церковной жизни. Таково было революционное христианство в XIII веке.

Церковь очень умно его учла и сумела отвести его русло в другую сторону. В XIII веке она ответила основанием двух орденов католической церкви — Францисканского и Доминиканского. Франциск Ассизский[123] , один из величайших учителей бедноты, который говорил, что бедность и аскетизм суть единственные заслуги, поладил с папой. Папа дал ему право учреждать монастыри бедных, и эти братья, которые должны были ходить босиком, подпоясанные веревкой и жить исключительно милостыней, проповедовали преданность папе и внесли разлад в ряды бедноты. Были также люди, которые как будто бы соблюдали полный обет бедности, но тем не менее были агентами папы.

Доминиканский орден[124] проповедовал также посты и молитвы и суровую дисциплину, но и доминиканцы были слугами папы, и им было поручено истреблять еретиков. Так что церковь хотела как бы заслониться этим: вы говорите, что мы все на золоте едим, в каретах ездим, но вот вам — монашки, францисканцы, ведь они живут бедно.

То же самое делается в России. Если кто скажет: архиереи — это важные баре, то вам скажут, что вот в таком–то монастыре есть схимник, который стоит на столбе 30 лет и мохом оброс, а пойди к нему, и он скажет запекшимися устами: «Слушайся, чадо, и не мудри». Через посредство монашества церковь выдвигала аскетов себе на защиту и старалась заслониться этими часто очень искренними людьми, которые сохранили мир с церковью.

Этот натиск низов прошел в России очень бурно во время никоновских реформ. В то время на самом деле борьба шла не из–за того — двумя перстами креститься или тремя, а–из–за того, что никониане в глазах того же протопопа Аввакума[125] были прежде всего винопийцами, чревоугодниками, угнетателями слабых. Староверы считали, что мир есть пакость, а тело есть мерзость, и нужно его в огне сжечь, чтобы душа к престолу божьему вознеслась. Ненавидь тело, всячески его угнетай и бичуй для того, чтобы скорее пришла блаженная смерть во Христе. Это — подлинное учение Аввакума, которое собирало вокруг него так много людей. Оно проникнуто суровым убеждением, что жизнь вообще преступна и грешна, что бог требует отойти от этой жизни, но не наложив на себя руки, а претерпев до конца. Вот почему эти сектанты во время их гонений убегали на окраины и скорее предпочитали массами сжигать себя, чем отдаваться в руки Никону или Петру. Они сжигали себя не от отчаяния, а потому, что считали, что тот, кто сжигает себя, переносит все муки адские, и, если и были какие–нибудь грехи, они сгорают с телом, и праведные люди становятся перед богом ангелами. Здесь то же течение, которое породило первоначальную христианскую церковь. Такое течение обыкновенно является порождением особенно невыносимых условий, когда жизнь становится действительно невмоготу и когда нет вместе с тем возможности восстать с оружием в руках.




99 Меценат (между 74 и 64—8 до н. э.) — приближенный и друг римского императора Августа (63 до н. э. — 14 н. а.). Оказывал покровительство поэтам и ученым. Имя его стало нарицательным.

100 Нерон (37—68) — римский император.

101 Гелиогабал (Элагабал) — римский император с 218 по 222 г.

102 Марк Аврелий (121—180)—римский император, философ–стоик.

103 Пантеизм — религиозно–философское учение, согласно которому мир пребывает в боге, а бог проявляет себя в мире.

104 Александр Север (208— 235) — римский император.

105 Кибела — фригийская богиня плодородия. В Древнем Риме культ Кибелы под именем великой матери богов был введен в 204 г. до н. э.

106 Логос — понятие, широко употреблявшееся в античной и средневековой философии. Гностические секты христиан утверждали, что Логос — это бог–сын (Христос), посредник между богом–отцом и сотворенным им миром. Евангелие от Иоанна изображает Иисуса Христа как воплощение Логоса.

107 См. Маркс К. иЭпгельс Ф. Соч., т. 21, с. 313.

108 Ориген Александрийский (185—214) —христианский богослов, сочетавший христианство с философией неоплатоников.

109 Климент Александрийский (ок. 150—ок. 215) — христианский богослов, один из первых отцов церкви.

110 Августин Блаженный (354—430) —один из крупнейших христианских богословов.

111 Амвросий (ок. 339—397) — епископ миланский, известен как защитник аллегорического понимания Библии.

112 Гностицизм —религиозное движение поздней античности, превратившееся в ряд раннехристианских ересей. Гностики связывали некоторые идеи платонизма и стоицизма с представлениями восточных религий. Христа относили к промежуточным существам между богом и греховным материальным миром. Претендовали на знание особого таинственного смысла Библии.

113 Фома Аквинат (1225 или 1226—1274) —католический теолог. Причислен католической церковью к лику святых. Предпринял попытку философски обосновать христианское вероучение, опираясь при этом на аристотелевскую философию. Центральный принцип философии Фомы — гармония веры и разума. Его философия признана единственной философией католицизма.

114 Соловьев Владимир Сергеевич (1853—1900) — русский религиозный философ–мистик. Пытался создать всеобъемлющее философско–богословское учение — метафизику всеединства. При этом исходной была идея о единстве творца и творения. В его учении важную роль играет идея Софии, божественной мудрости.

115 Люцифер — в христианской мифологии падший ангел, дьявол, сатана.

116 Плотин (ок. 204/205 — 269/270) — греческий философ–идеалист, основатель неоплатонизма.

117 Эоны — в философии гностиков — промежуточные существа между богом и греховным миром, творящие мир и управляющие им.

118 Ариане — сторонники учения священника Ария, основателя еретического христианского течения в IV— VI вв. Арий утверждал, что один бог предвечен, а сын божий сотворен и отличается от человека лишь большими достоинствами, однако при помощи бога–отца и благодаря своему устремлению к благу он становится тоже богом.

119 Пресвитер (греч. presbyteros, букв. — старейшина) — в раннехристианской общине лицо, управлявшее её делами; с образованием христианской церкви — священнослужитель.

120 Епископ (греч. episkopos — первоначально, как и лат. inspector, означало «надзирающий») — в православной, католической и англиканской церквах высшее духовное лицо, глава церковно–администратпвпой территориальной единицы. С IV в. епископы подразделяются на патриархов, митрополитов (часть из которых имеет титул архиепископов) и собственно епископов.

121 Лев Х (Джованни Медичи) (1475—1521) — римский папа. Спекуляция индульгенциями в период его правления достигла предела, вызвала широкий протест и стала одним из поводов для Реформации, которую начал Мартин Лютер.

122 Богомилы (по имени священника Богомила) — антифеодальное движение в форме религиозной ереси, возникшее в Болгарии в Х в. Выражало интересы крестьянства и городской бедноты. В XIV в. превратилось в секту, объединявшую часть духовенства и горожан.

123 Франциск Ассизский (1181—1226)—основатель религиозного братства, которое после его смерти превратилось в официальный католический орден францисканцев. Проповедовал бедность, отказ от имущества.

124 Доминиканский орден — нищенствующий католический орден, основанный в 12.15 г. испанским монахом Доменико де Гусманом (1170—1221). Доминиканцы дают обет бедности, послушания и воздержания. В 1232 г. папство поручило доминиканцам руководить инквизицией.

125 Аввакум Петрович (1620 или 1621—1682) — протопоп, видный идеолог старообрядчества, один из руководителей раскола православия. В 1653 г. был сослан с семьей в Сибирь. Сожжен в срубе с ближайшими сподвижниками по царскому указу. В своих произведениях обличал официальную церковь и феодальные порядки.


Поделитесь ссылкой и оставьте отзыв

Comments