Лессинг

Очерк А. В Луначарского о Лессинге — извлечение из девятой лекции курса «История западноевропейской литературы в ее важнейших моментах» (1923—1924). Печатается по: А. В. Луначарский. Собр. соч., т. 4. М., 1964, стр. 217—223.

Лессинг 1 родился в 1729 году, умер в 1781, т. е. 52 лет.

Вы можете познакомиться с этим замечательным деятелем юной буржуазии, симпатичнейшим, крайне близким нам по своим тенденциям, по материалам новейшей литературы. Во–первых, Чернышевский — этот русский Лессинг, если хотите, — посвятил ему свою университетскую диссертацию, которая и до сих пор остается блестящим и проникновенным трудом.2 Это — работа, которая делает одинаково честь и Лессингу, и Чернышевскому.

Я на это обращаю внимание потому, что Чернышевский сознательно считал себя призванным сыграть роль Лессинга по отношению к России и поэтому с такой любовью и с таким рвением изучал его. Но мало того, Франц Меринг, автор известной «Истории германской социал–демократии», который примкнул к коммунистической партии, будучи уже стариком 70 лет (этого полурасслабленного старика германское правительство отнесло на носилках в тюрьму за то, что он сделался коммунистом), — Меринг, блестящий наш товарищ и социалистический писатель, свой шедевр посвятил Лессингу. Это — «Легенда о Лессинге».3 Книга эта бесспорно самое блестящее марксистское исследование по литературе. Даже лучшие работы Плеханова, например его работа о Чернышевском, уступают этой работе Меринга. Это сочинение — образчик того, как марксист должен разрабатывать культурные проблемы. Эта образцовая работа имеет совершенно исключительное значение.

Люди типа Лессинга — это такие люди, о которых можно с уверенностью сказать, что они выполнили гигантскую роль в области буржуазной культуры в такое время, когда буржуазная культура была молода и прогрессивна, когда она была проникнута материалистическими тенденциями. Живи люди такого склада в наше время, они примкнули бы к трудовому пролетариату.

О Лессинге это можно сказать без всякого сомнения.

Ему приходилось жить, упорно трудясь. Лучшее время его жизни было тогда, когда он заведовал библиотекой одного большого барина. Писать ему приходилось под гнетом цензуры, под постоянным страхом гонений. И вероятно, был прав Фридрих Ницше, когда бросал гневный упрек германской буржуазии: «Вы на каждом шагу говорите — Лессинг, Лессинг, гордитесь им, а вы его погубили, и его ранняя смерть последовала потому, что он жил среди огорчений и опасностей».4

Высказать все, что хотел, он не имел возможности; но он старался сказать все, что думал.

Прежде всего у него была задача политическая и религиозно–философская. Он ненавидел абсолютизм и был страстным, свободомыслящим республиканцем. Но конечно, сказать тогда это во весь голос было невозможно, поэтому он говорил это более или менее приоткровенно, иногда в своих художественных произведениях, иногда в письмах, в статьях и т. д. По отношению к религии задеть Христа, тем более задеть веру в бога — это по тогдашнему времени значило если не попасть на костер, то все же бесповоротно себя погубить. И тем не менее Лессинг совершенно недвусмысленно в своих книгах вел борьбу с протестантизмом, делал постоянные намеки, достаточно громкие для всякого внимательного читателя, имевшего глаза, что он ни в Христа и ни в какого бога вообще не верит.

Был такой случай, который записал после его смерти идеалист и романтик Якоби, блестящий германский публицист.

В то время вышел «Прометей» молодого поэта Гёте, и вся Германия взволновалась, ибо «Прометей» был атеистической вещью, бросавшей вызов богу, фактически его отрицавшей. Якоби был у Лессинга, как ученик у учителя, и выразил свое возмущение «Прометеем». Лессинг ему сказал, что полностью примыкает к замыслу «Прометея». Якоби спрашивает: «Что же вы — спинозианец?», и Лессинг ему ответил: «Да, я совершенно разделяю воззрения этого философа». Якоби стал уговаривать его, что это–де очень безрадостное миросозерцание, что без личного бога, бога–отца в небе нельзя существовать. На это Лессинг ему сказал, что от мира опыта и его законов нужно сделать известный прыжок для того, чтобы попасть в царство подобных идеалов, а у меня–де «слишком тяжелая голова, чтобы я мог сделать такой прыжок».5

Вся борьба Лессинга против религиозных предрассудков велась им главным образом в памфлетах, критических работах и отчасти в художественных произведениях.

Прежде чем говорить о политическом и религиозном содержании художественных произведений Лессинга, нужно сказать, как он вообще относился к современному ему искусству, в каком виде старался он построить германское искусство и как он, наконец, относился к своей собственной художественной деятельности.

Лессинг считал необходимым, чтобы немецкая буржуазия — он не говорил «буржуазия», он говорил «немецкое образованное общество» — имела свою литературу. Он считал, что всякий народ, когда начинает жить — а он сознавал, что германская нация жить начинает, приходит к какому–то возрождению, закипают в ней новые силы, — всякий такой народ выливает свою душу в литературе.

Литература есть кристаллизация того, что бродит в воображении, и вместе с тем она является опорным пунктом для кристаллизации самой общественности. Он придавал литературе общественно–воспитательное значение.

Но существовавшая в то время учительная литература была крайне неудовлетворительна. Это была дидактическая официальная литература, которая преподносилась в виде проповедей, прописей, басен и разных других форм морали, большей частью поповского или полупоповского типа. Против такой литературы Лессинг выступил со всей силой. Он заявил, что дидактическая поэзия лишена способности воздействия. Художник, по его мнению, должен быть свободен и должен заняться подлинным искусством, т. е. изображать страсти вообще как они есть, отражать жизнь, возможно более сгущая ее, сводя к квинтэссенции. Ничем другим, по мнению Лессинга, художник не должен задаваться.

Но конечно, Лессинг этим не хотел сказать, что искусство должно быть безыдейным. Он считал, что, поскольку художник станет так страстно, пристально и эффектно изображать жизнь, он как бы невольно внесет туда свои идеи, свои настроения, но они уже сделаются действительно художественными, они перестанут быть чисто интеллектуальными, чисто умственными, насильственно привнесенными величинами. Они сделаются такими силами, которые через посредство образа, ритма непосредственно вольют в сознание читателя то, чем живет душа художника. Так что, с одной стороны, Лессинг защищал самостоятельность искусства как великой функции общества от дидактики, от педагогического искусства, а с другой стороны, сам писал, и сознательно писал, такие вещи, которые были пронизаны идейностью, заботясь, однако, о том, чтобы это была не проповедь в беллетристической форме, а широкое искусство, вовлекающее в свой мир и определенные идейные представления и тенденции.

Лессинг был не только критиком литературы, он старался проповедовать правила и для других видов искусства.

Он старался, чтобы Германия имела искусство свободное, серьезное, являющееся действительно какой–то осью, вокруг которой формируется общественное сознание страны растерзанной, погруженной в мрак, но жаждущей возрождения. Лессинг часто впадал в ошибки, Критиковать Лессинга — интересная задача, потому что и его правильные положения, и его ошибки могучи, светлы.

Лессинг был художественный критик–общественник.

Вы можете совершенно те же тенденции найти в статьях Белинского. Белинский беспрестанно нападает на дидактичность, на тенденциозность искусства. Вы можете подумать, что он хочет безыдейного искусства. Но если бы вы тогда жили, вы поняли бы, что значила тогда дидактичность искусства. Это было искусство, навязывавшее прописи, навязывавшее отсталую реакционную мораль.

Поэтому Белинский страстно боролся против него за свободу искусства, за свободу игры образов, за свободу изображения конфликтов страстей. Но это не значит, что, по его мнению, совершенно безразлично, какова будет игра воображения. Для него несомненна предпосылка, что, если художник взялся за перо, он имеет сказать что–то важное. Вы у Белинского найдете постоянную внутреннюю работу, искание, как примирить требование глубокого идейного искусства и борьбу за свободу искусства от дидактики, от навязывания морали. Постановка этого вопроса у Лессинга и Белинского тождественна. Белинский еще больше, чем Чернышевский, был в подлинном смысле нашим Лессингом.

Лессинг не считал себя большим художником, но, оглядываясь вокруг, он не видел художников. Надобны художники, а их нет. Зная, что путем простой публицистики и критики нельзя подействовать на сердца человеческие достаточно сильно, да и цензура тут строже, поняв, что посредством искусства, и в особенности театра, который он считал самой сильной, самой общественной, самой демократичной формой искусства, можно воспитывать умы своих соотечественников, он взялся сам за литературу.

Был ли у Лессинга большой талант драматурга, трудно сказать. Он был человек очень умный, великолепно понимал, что нужно в этой области германскому народу, и поэтому, конечно, неумной и бездарной вещи написать не мог. Слишком много было у него для этого сердца, знаний, чуткости. Конечно, настоящей драматургической гениальностью он не отличался, но, однако, достиг таких успехов, что некоторые из его произведений оказались не только предшествующими великой немецкой драме, не только ступенями, ведущими к ней, но и значительными произведениями, переведенными на все языки мира и живущими еще и сейчас. Это огромное достижение. Если сравнивать Лессинга с Шиллером и Гёте, ясно, что Шиллер и Гёте — гении, а Лессинг нет; но Лессинг настолько был умен, благороден, так содержателен, что некоторые его произведения поднялись на один уровень с произведениями гениев…

…Мы подходим к шедевру Лессинга, который он создал в конце своей жизни, — «Натану Мудрому». Эта пьеса малосценична и в театре скучновата, но до такой степени насыщена благородными идеями, такая светлая, что не удивительно, что ее причислили к величайшим шедеврам мировой литературы. В «Натане Мудром» выведен еврей как главное и положительное действующее лицо. Никто до Лессинга не осмеливался этого делать.

Были три известных пьесы, в которых еврей играл главную роль: это пьеса Марло «Мальтийский жид», в которой еврей изображается чудовищем, затем пьеса «Венецианский купец» Шекспира, в которой Шейлок говорит, правда, много чрезвычайно серьезного против преследования евреев, но сам изображается в виде ростовщика, готового вырезать кусок мяса из человеческого тела в уплату по векселю. Личность во всяком случае двойственная и скорее антипатичная, хотя она и вызывает некоторое сострадание к себе. А тут Натан Мудрый является учителем всех действующих лиц: и Саладина, султана мусульманского, и рыцаря–тамплиера, благородного представителя христианства. Натан учит тому, что религиозная рознь не должна отталкивать людей друг от друга. Мы видим в финале брак молодой пары, людей разных национальностей. Сущность проповеди Натана остается важной и до нашего времени. Эта драма пользуется самой искренней ненавистью антисемитов. Но как бы они ни стремились использовать мелкий и гнусный аргумент — отыскать у Лессинга в роду евреев, им даже это нисколько не убедительное средство не далось, так как предки Лессинга все сплошь оказались пасторами самыми христианскими.

Между прочим, в «Натане Мудром» приводится басня, которая издавна сложилась в умах передовых людей.

Неизвестно, кто ее автор, Лессинг великолепно изложил ее. Натан Мудрый в ответ на вопрос, какая же религия из трех великих религий — еврейской, магометанской и христианской — лучше, рассказывает басню о том, как отец, умирая, дал своим детям три кольца, причем было известно, что только одно из них настоящее. Умирающий сказал, что то кольцо окажется настоящим, которое даст своему обладателю возможность прожить наиболее добродетельной и светлой жизнью. Значит, нужно было доказать подлинность сокровища, которое держишь в своих руках, превзойдя других великодушием, любовью к окружающим. Эта идея и положена в основу «Натана Мудрого». Эта пьеса знаменует собой смену религиозного представления о готовой истине светской моралью, положением, что праведный человек тот, кто поступками своими показывает действительность своего человеколюбия…


1 Лессинг, Готхольд Эфраим (1729—1781) — великий немецкий писатель и критик, один из основных деятелей немецкого просвещения XVIII в.

А. В. Луначарский высоко оценивал значение Лессинга в истории борьбы за освобождение от гнета религии. В связи с 200–летним юбилеем Лессинга (22 января 1929 г.) А. В. Луначарский отправил юбилейному комитету в Брауншвейге письмо, в котором выражалось сожаление, что Наркомпрос РСФСР не мог быть представлен на торжестве, посвященном великому имени Лессинга.

В телеграмме А. В. Луначарский писал:

«Одной из первых работ Чернышевского была книга, посвященная Лессингу, полная громадной любви к нему, сильного уважения, полная конгениального понимания не только того, что у Лессинга было открыто указано, но и того, о чем Лессинг заставлял догадываться наиболее дружественного писателя. Эта книга остается одновременно чудесным памятником и Лессингу, и его почитателю. С тех пор в передовой России и в той, которая пришла под знаменем коммунизма, никогда не меркнет пламя великого уважения к самому последовательному, самому честному, самому смелому борцу передовой буржуазии немецкого народа за прогресс. Такие люди, как Лессинг, выходят далеко за пределы того класса, которому они непосредственно служили. Их влияние, свет их гения простираются далеко вперед и остаются значительным вкладом в культуре нашего класса — пролетариата, развертывающего дальнейшую степень культурного роста человечества.

Наркомпрос РСФСР от имени всех трудящихся этой страны шлет горячий привет почитателям Лессинга в Германии и присоединяется с чувством безграничной благодарности к энтузиастическим почитателям этого человека, фигура которого в прошлом красуется как фигура великого провидца, благословляющего движение вперед» 

(«Красная газета», вечерний выпуск, 1929, 22 января, № 19).

2 Имеется в виду книга Н. Г. Чернышевского «Лессинг, его время, его жизнь и деятельность» (1856—1857) (Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. 3. Пг., 1918).

3 В 1907 г. товарищество «Знание» выпустило русский перевод книги Франца Меринга «Легенда о Лессинге» под ред. А. В. Луначарского.

4 Автор передает здесь своими словами мысли Ф. Ницше (см. «Несвоевременные размышления». — Полное собрание сочинений, т. 2, 1909).

5 Здесь автор пересказывает своими словами известное место из переписки Ф. Г. Якоби с М. Мендельсоном в сочинении первого «Об учении Спинозы в письмах к Моисею Мендельсону» (1785) (см. издание этой переписки на немецком языке: «Главные сочинения к спору о пантеизме между Якоби и Мендельсоном». Издал Г. Шольц, Берлин, 1916). На стр. 78 Якоби приводит категорическое заявление Лессинга: «Нет никакой другой философии, кроме философии Спинозы».

Comments