РЕПОРТАЖ ИЗ ЖЕНЕВЫ С 5–й СЕССИИ ПОДГОТОВИТЕЛЬНОЙ КОМИССИИ К КОНФЕРЕНЦИИ ПО РАЗОРУЖЕНИЮ

(15—24 марта 1928 г.)

I

«Правда» № 72, 25 марта 1928 г.

В письмах-корреспонденциях из Женевы А. В. Луначарский освещал ход работы 5-й сессии Подготовительной комиссии к конференции по разоружению (с 15 по 24 марта 1928 г.).

В центре внимания делегатов сессии был советский проект конвенции о всеобщем, немедленном и полном разоружении. На многочисленных заседаниях — в ходе так называемой «показательной» дискуссии — представители буржуазных государств были вынуждены выказать свое отношение к этому важному вопросу. Приняв резолюцию об отклонении советского проекта конвенции о разоружении, 5-я сессия не выполнила своей задачи и потонула в бесплодных дискуссиях и заседаниях.

5–я сессия Подготовительной комиссии по разоружению начинается в обстановке, мало для нас благоприятной *.

* Имеется в виду обстановка, сложившаяся после разрыва Англией 27 мая 1927 г. дипломатических отношений с Советским Союзом. — Прим. ред.

Пометки Луначарского А. В. в настольном календаре. Москва, 1928 г. (Из архива Розенель–Луначарской Н. А.)

Буржуазные правительства, буржуазные партии, буржуазное общественное мнение, выражаемое прессой, крайне агрессивны по отношению к СССР Их тон напоминает худшие времена непосредственно после разрыва дипломатических сношений с Англией и дни кампании против нашего представителя.

Если такова общая политическая обстановка, то как обстоит дело специально с перспективами нашей работы в комиссии?

Как известно, в прошлую сессию делегация СССР внесла проект о всеобщем разоружении, самом радикальном и полном.

После краткой, но не безынтересной дискуссии комиссия решила отложить рассмотрение предложения до следующей, т. е. открывшейся вчера сессии.

Нет никакого сомнения, что буржуазия всех стран поставлена была нашим предложением в затруднение.

Ее пресса сделала все, от нее зависящее, чтобы осмеять наши предложения как бессмысленно наивные или опорочить как нагло коварные. Нечто подобное сквозило и во внешне вежливой речи Поля Бонкура, которой он старался сразу же отпарировать удар т. Литвинова.

Но уже в первые дни выяснилось, что эта попытка далеко не увенчалась полным успехом. Неуспех этот стал еще более явственным теперь, в дни новой сессии.

Уже тогда лорд Сесиль, сенатор Жувенель и др., вопреки деланному смеху и раздраженному визгу вульгарных журналистов, отметили и глубокое значение нашего предложения и затруднительность созданной им Для буржуазных правительств политической ситуации.

Несмотря на весь шум, поднятый для дискредитации проекта делегации СССР, он нашел сильный отзвук Даже в кругах мелкобуржуазного и меньшевистского пацифизма, не говоря о горячей симпатии со стороны коммунистических и широких беспартийных масс пролетариата.

Предисловие Понсонби к ныне опубликованным материалам делегации, статья Ллойд–Джорджа и т. п. в значительной степени парализовали старания представить предложение о всеобщем разоружении как несерьезный трюк.

Тем не менее перед нашим отъездом сюда мы читали даже в наших газетах о состоявшемся будто бы соглашении отвергнуть после краткой мотивировки наше предложение без обсуждения. Однако по приезде в Женеву мы нашли несколько иное положение.

Первая же наша информация показала нам, что наше предложение будет во всяком случае рассматриваться и притом «внимательно». Ллойд–Джордж не попусту похваливал готовность британского представителя в комиссии лорда Кешендуна «тщательно рассмотреть советский проект». Именно Кешендун в предварительных беседах высказывался в этом духе, по–видимому, не находя серьезных возражений.

О! Мы, конечно, понимаем, что это «тщательное рассмотрение» будет сделано отнюдь не для того, чтобы переубедиться и восторженно стать на нашу точку зрения. Тут, разумеется, мы имеем перед собой политический маневр. Но чем он объясняется?

В Германии, во Франции, может быть, даже в Англии в относительно близком будущем предстоят выборы. Большая публика очень волнуется по поводу достаточно реальной угрозы возникновения новой сумасшедшей истребительной войны. Удобно ли правым правительственным партиям идти в избирательные бои под обвинением в том, что наиболее радикальное предложение, способное спасти мир от разгрома, ими не было даже рассмотрено? Неудобно. Невыгодно. Вот первая и главная причина формального изменения отношения комиссии к нашему предложению.

Далее. Державы очень боятся приступить ко второму чтению того бледного и мало говорящего документа, который носит громкое название — «проект международной конвенции». Между Америкой, Англией, Японией, Францией нет даже такого элементарного сговора, который позволил бы без скандала рассматривать столь бесцветный документ, как проект конвенции.

Но удобно ли выступить перед избирателями, обнажив такую глубину хищных и воинственных разногласий? Неудобно. Невыгодно. Лучше заняться показным, декоративным рассмотрением советского документа, на отрицательном отношении к которому так легко добиться подавляющего большинства.

Однако такое рассмотрение предполагает несколько дней дебатов против советского предложения по конкретным пунктам разоружения. А это разве удобно? Очевидно, пришлось выбрать из двух зол меньшее.

Теперь перейдем к впечатлениям, связанным с нашим приездом и первым заседаниям, имевшим место утром 15 марта.

Наше путешествие по Швейцарии на этот раз не сопровождалось никакими особыми явлениями. В Фрибуре, Берне, Лозанне толпа не пялила на нас глаза и группы переодетых полицейских не бросались нам в глаза.

В Женеве были приняты кое–какие меры, «телохранители» и сейчас нас сопровождают, но все это отнюдь не выходит за рамки более или менее обычного.

Газеты этой гостеприимной страны на этот раз не нашли нужным (может быть, чтобы не повторяться) давать клеветнические характеристики членам делегации. Иностранная пресса — прилична. Только эмигранты суетятся, сплетничают, лгут и помогают себе таким образом в том скучном умирании, которое выпало им на долю.

Первое заседание не было особенно содержательным. Приходится отметить отсутствие Поля Бонкура, предавшегося целиком избирательной кампании и замененного в Женеве вторым делегатом, чиновником министерства иностранных дел графом Клозелем.

Зато сильно увеличилась делегация САСШ. Во главе ее стоит теперь более опытный дипломат — американский посланник в Брюсселе Гибсон. К нему присоединены два адмирала и один генерал. Это заставляет некоторых ждать какого–то сюрприза с этой стороны.

Более или менее интересно отметить в коротком первом заседании три момента: 1) речь председателя, в которой имелось два небезынтересных проекта, 2) турецкий инцидент и 3) вопрос гр. Бернсторфа.

Не останавливаясь на разных формальных частях Речи председателя Лоудона, выделяю только две фразы. Первая относилась к нашему проекту. Буквально, или Вернее, в точном переводе, она звучала так:. 

«Вторым Пунктом порядка дня стоит у нас рассмотрение предложения делегации Союза Советских Социалистических Республик о полном и немедленном разоружении. Дело комиссии судить, насколько этот проект соответствует всему духу ее работ, нынешнему положению государств и психологии нашего времени. Но во всяком случае, каково бы ни было окончательное суждение об этом предмете, предложение заслуживает самого внимательного изучения».

Другая, не лишенная значения фраза Лоудона относилась к третьему пункту, т. е. докладу об общем состоянии работ самой комиссии. Этот пункт понимается как постановка щекотливого вопроса о втором чтении вышеупомянутого проекта международной конвенции о сокращении вооружений.

Лоудон, сделав огорченное лицо, сказал следующее: 

«К сожалению, я должен отметить по третьему пункту, что некоторые державы до сих пор не могут сговориться между собой по существенным пунктам проекта, что является препятствием к нормальному продолжению работ комиссии. Мне остается «только еще раз, как я неоднократно делал это, просить означенные державы ускорить их предварительные переговоры».

Вторым моментом, на котором можно остановиться, является «турецкий инцидент».

Вопрос о приглашении правительства Турецкой республики был поднят т. Литвиновым еще 6 марта. Этим днем датирована телеграмма советской делегации, адресованная генеральному секретарю Лиги наций.

Согласно статуту Лиги наций, предложение о включении нового члена может быть сделано только державой, являющейся членом Лиги. Однако Лига наций не ответила т. Литвинову в этом духе, а ограничилась следующей телеграммой, подписанной ее генеральным секретарем Друммондом.

«Совет является единственно компетентной инстанцией для приглашения новых членов в Подготовительную комиссию по разоружению. Ввиду этого ваша телеграмма касательно приглашения Турции будет ему представлена».

Однако вместо такого представления через два дня, 8 марта, мы имеем своеобразную перемену декорации, а именно ноту г. Друммонда, в которой он сообщает о предложении касательно приглашения Турции, посту пившем со стороны… Польши!

Польское предложение выражено в несколько вычурной форме. Обращает на себя внимание то, что вместо коренного и ясного мотива, выдвинутого делегацией СССР, Август Залесский, министр иностранных дел Польши, ссылается на прецеденты, на участие, которое Турция уже принимала в некоторых совещаниях, и тому подобные формальные моменты, очевидно, чтобы не повторить аргументации т. Литвинова. Затем в заявлении Залесского говорится, будто бы Польша три месяца собирала сведения, как отнесутся другие делегации к такому предложению, и т. д.

Все это — почти детская игра, которой хотели замазать факт приглашения Турции именно по инициативе СССР.

Третьим моментом, не лишенным интереса, был вопрос графа Бернсторфа, обращенный к председателю: возможно ли будет по третьему пункту поставить на обсуждение любой вопрос, касающийся разоружения? Председатель ответил утвердительно.

Однако, по–видимому, вопрос германского представителя не имеет в виду обеспечить какую–нибудь широкую дискуссию по третьему пункту, касающемуся самых принципиальных вопросов. Дело идет скорее о желании Германии выдвинуть предложение об обязательстве всех государств точно сообщать о состоянии своих вооруженных сил и военных ресурсов индустрии. Подробно разработанную записку, содержащую это предложение, уже разослали делегациям.

II

«Правда» № 80, 4 апреля 1928 г.

В виду некоторого опоздания моих писем к вам и весьма подробной передачи хода первых заседаний комиссии по телеграфу, я считаю за лучшее совсем опустить описание всех заседаний до 4–го, поскольку они Не представляли собой ничего особенно выдающегося И притом уже достаточно известны в главных чертах Читателям «Правды». Начинаю прямо с 4–го заседания, Которое было первым, посвященным борьбе между советской делегацией и дружно сплоченным фронтом почти всех остальных участников сессии. Надо сознаться, что атака, поведенная на нашу делегацию, свидетельствовала о серьезной подготовке и твердом намерении опровергнуть наши позиции в глазах общественного мнения, не пожалев для этого труда.

«Огонь» открыл старый итальянский генерал де Маринис, обладающий столь слабым голосом, что его можно было скорее понять по зычному английскому переводу, чем по собственной его французской речи, подобной лепету. Нечто от такого лепета имеется и в содержании речей этого сентиментального фашистского генерала. Однако если как следует вникнуть в смысл еле слышного бормотания почтенного делегата, то горький привкус самого подлинного фашизма перебьет те доли сахарина, которыми маскирует его не лишенный лукавства старец.

Оказывается, что генерал, видавший военные виды, стал, как он утверждает, искреннейшим другом вечного мира и с этой стороны всей душой готов был бы поддержать наши «радикальные и великодушные» предложения. Но, видите ли, у него есть сомнения, которые он просил бы т. Литвинова рассеять. Маринису хочется не просто мира, а мира справедливого. Между тем у Литвинова ничего не сказано о том, как гарантировать эту справедливость. В чем же видит справедливость старый фашистский генерал? «В возможности свободно жить и свободно расширяться».

Все ясно. Италия все время думает об экспансии, считает свои планы в этом отношении верхом справедливости. Но в нашем малосправедливом мире она очень не прочь опереться на более или менее солидный меч.

Дальше следовала речь французского представителя графа Клозеля. Эта первая его речь была столь несвязна и малозначительна, что я совсем не остановлюсь на ней, отметив только неясные намеки на то, что одновременно где–то кто–то от имени держав сговаривается, во многом уже сговорился и т. д. Позднее эти клозелевские намеки сыграли некоторую роль. Основным «блюдом» 4–го заседания и самой крупнокалиберной пушкой, из которой выпалили по нашей позиции, оказался британский представитель лорд Кешендун.

Лорд Кешендун играет на нынешней сессии гораздо более активную роль, чем на прошлой. Уже сама наружность почтенного лорда делает его одной из замечательнейших фигур всей комиссии.

Лорд Кешендун — седой великан с характерным лицом диккенсовских времен. Все в нем выдает богатого и знатного барина. Он одет просто, но как–то особенно комфортабельно. Он держится необыкновенно уверенно и непринужденно, словом слон среди мелких зверюшек. Говорит он превосходно, медленно, ясно, просто, слегка подыскивая слова, что придает речи приятную фамильярность. Он острит, не улыбаясь, и грозит, не возвышая тона. Он всегда — джентльмен; приготовляясь сказать вам самую кислую неприятность, он раньше непременно заверит вас в своем личном к вам уважении.

Я остановлюсь на важнейших положениях его речи, которой буржуазная печать придала значение «разгрома» советской позиции и которая потом сама была действительно и буквально во всех своих частях опрокинута т. Литвиновым. Лорд Кешендун начинает с признания необходимости серьезного рассмотрения советского предложения.

Позднее Чемберлен на запрос в палате прямо признал, что именно подобная позиция была предписана английским правительством своему представителю, «который–де и выполнил это поручение с замечательным умением». «Умелый» лорд тотчас же, однако, сознательно или нет, исказил полностью мысль т. Литвинова о том, что прежде, нежели рассматривать советское предложение по пунктам, надо условиться, принимаются ли его основные принципы. Лорд понял это как требование обязательно и без обсуждения либо принять, либо отвергнуть все предложение целиком. В этом лорд горько и долго упрекал т. Литвинова.

Если это было результатом ошибки, то такая ошибка серьезно противоречит расхваленной Чемберленом «умелости» лорда Кешендуна; если это была хитрость, то — наивная, все результаты которой были позднее легко уничтожены т. Литвиновым. Двум основным вопросам т. Литвинова лорд противопоставляет два свои: Первый — практично ли советское предложение, и второй — если да, то как именно его обсуждать.

Но прежде лорд хочет со всей откровенностью, на Которую да не посетует глубоко им уважаемый товарищ Литвинов, поставить некоторые предварительные вопросы. Во–первых, лорд Кешендун упрекает Советское правительство, что за все эти годы оно ничем не помогло Лиге наций в деле разоружения (как будто Советское правительство с момента своего возникновения многократно совершенно независимо от Лиги наций не предлагало разоружения). Лорду кажется, что предложение наше является каким–то изменением политики, неожиданным в такой большой стране, как Россия.

Очевидно, лорд плохо знает историю нашей иностранной политики. Лорд Кешендун сильно подозревает Советское правительство в «презрении к Лиге наций»; он видит подтверждение этого в статьях «Известий», которые он цитирует. Словно мы когда–нибудь скрывали наше более чем скептическое отношение к Лиге наций и словно мы одни безнадежно смотрим на это «предприятие»!

Лорд Кешендун утверждает, что советская пресса заранее предвкушала «саботаж», которому будет подвергнут со стороны членов комиссии советский проект. 

«Ну, так вот, — сказал оратор, величественно поворачивая свою характерную голову огромного сенбернара к т. Литвинову, — я вас разочарую… Я не только не собираюсь саботировать ваш проект, но, наоборот, я хочу подвергнуть его самому внимательному рассмотрению.

Мы не собираемся вас саботировать, — продолжает лорд, положив руку в карман и глядя поверх спустившихся на кончик сиятельного носа очков, — но вы в вашем проекте действительно саботируете Лигу наций».

И тут лорд посвятил много усилий для того, чтобы взломать открытую дверь и доказать, что во всем проекте, всюду и всегда мы избегаем всякого упоминания о Лиге. В свое время т. Литвинов великолепно использует эти старания британского барона, в этом месте уже начавшего слегка потеть от усердного выполнения поручений своего правительства.

Следующим ударом, который старается старый парламентский боксер нанести, употребляя выражение Диккенса, «в середину жилета уважаемого мистера Литвинова», заключается в постановке вопроса о гражданской войне.

«Против каких войн вы выступаете? — монументально подсиживает делегацию Кешендун. — Только против международных? Но разве войны гражданские не являются самыми ужасными? Почему же, если вы такие противники войны, вы ни одним словом не обмолвились о методах пресечения возможности возникновения войн гражданских?» Эта военная хитрость приводит в восхищение дипломатов комиссии. Даже среди журналистов слышен почтительный одобряющий гул.

С полной уверенностью Кешендун заявляет, что СССР повсюду старается раздувать восстания. Недаром, утверждает он, предлагают они разоружение. Этим они открыли бы беззащитные бока многих цивилизованных стран для нападения «полудиких и беспокойных соседей».

Далее оратор распространяется на бонкуровский лад о легкости вооружиться вновь для сильных государств, о том, что при всеобщем разоружении некому будет удержать или наказать нарушителей мира и т. д. Лорд Кешендун забыл, что эти соображения Поля Бонкура были устранены еще во время короткой дискуссии, последовавшей после общего суммарного предложения советской делегации в декабре прошлого года.

Критикуя советские предложения в параграфах, посвященных полицейским силам и праву частных лиц иметь револьверы, лорд совершенно зря подозревает здесь всякие хитрости. Журнал «Голуа» позднее прямо объяснил все наши предложения «желанием обезоружить мир, ринуться на него ордой в 150 миллионов вооруженных револьверами, ножами и дубинками».

К сожалению, недалеким от этого дурацкого «толкования» оказался и представитель Великобритании. С особенным кокетством, грузным, но добротным, лорд шутил насчет того, что–де, конечно, советская делегация предлагает вооружать полицию ружьями. Но что поделаешь с нами, чудаками англичанами, конституционными джентльменами: мы не даем нашим констеблям ничего, кроме палок!

Не меньшими варварами показывают себя, по мнению Кешендуна, большевики и тогда, когда требуют в своем проекте целого ряда законодательных актов. Как будто Лига наций имеет право приказывать парламентам издавать законы, какие ей заблагорассудится.

«У нас, — с горечью заявляет представитель просвещенных мореплавателей, — парламент крайне ревнив по части своих прав!» Далее следовали поучения о том, что такое большое дело, как разоружение, можно делать только очень медленно и т. д.

За всем тем с высокомерной снисходительностью лорд, вернувшись к своим двум вопросам, нашел, что, быть может, проектом все же следует заняться. Отдельные положения, видите ли, например отказ от строительства подводных лодок, могут пригодиться. Как же использовать проект? Разослать его правительствам как материал.

После малозначительного, но довольно злостного заявления японца Сато, что советские предложения не следует вовсе рассматривать, так как они противоречат статуту Лиги, и заявления представителя Канады, что его правительство еще не установило свою точку зрения, заседание объявляется закрытым.

III

«Правда» № 81, 5 апреля 1928 г.

Подводя итоги прошлому заседанию, о котором я подробно сообщал в последнем письме, приходится прийти к следующим выводам.

До нашего приезда, несомненно, велись переговоры о том, как бы угробить наше предложение.

Сперва, по–видимому, было принято решение отказаться рассматривать его ввиду противоречия плана всеобщего разоружения «пакту» Лиги, который говорит лишь о сокращении и ограничении вооружений.

В этом духе и поручено было дать мотивировку отклонения японцу Сато, как лицу относительно нейтральному.

Однако у французов на носу выборы. Формальное отклонение радикального предложения могло бы быть использовано противниками и дать им тысячу голосов искренних пацифистов в самых различных демократических кругах.

Отсюда вытекло, по–видимому, второе решение, о котором довольно долго говорилось как об окончательном: после очень короткого разговора отдать предложение в подкомиссию экспертов. И не отвергли, дескать, и не приняли. А после выборов видно будет.

Но окончательно возобладало третье решение, или, вернее, директива, посланная из Лондона Кешендуну: «Постарайтесь раскритиковать предложение, сделать по крайней мере вид, что оно уничтожено».

На это и пошли, сговорившись открыть перекрестный огонь, выставив 6–дюймового лорда как главного чемпиона.

Не знаю, потел ли живописный и породистый брит, когда прилежно «работал» над нашими документами. Но речью своей он заслужил и похвалу Чемберлена в парламенте и аплодисменты женевской залы. Во–первых, она была доскональной, свидетельствовала о предварительном труде; во–вторых, она была недурно рассчитана на эффект, произнесена в тоне, смешанном из аристократического равнодушия, юмора и простоты и, наконец, высказана буквально «в поте лица». Пот под конец градом катил с массивного лба и увесистых щек сановника, так что один товарищ из советской делегации не без благородства сказал: «Не все же заставлять пролетариев лить пот, вот и пролетарии заставили попотеть лорда».

Расчет был правилен, но лишь наполовину. В самом деле произошло худшее, чем могли ждать наши враги: Литвинов раскидал кешендунову речь, не оставив что называется ни одной кегли стоймя. Но буржуазные делегаты не унывают.

Правда, зал, в котором мы заседали, стеклянный, в широкие сплошные зеркальные окна глядят солнце и деревья. Но мы в саду, окруженном решеткой с полицией, и сквозь эти окна и издали на нас не посмотришь. Правда, заседание публичное. Другими словами, в зале сидят 200 журналистов. Но из них верных 190 — враги наши, искренние или купленные прихвостни буржуазии.

Таким образом, «реляции о битвах» они дадут, какие надо. И если бы почтенный лорд оказался положенным на обе голиафовские свои лопатки, то и тогда желтая братия протрубила бы всему миру весть о его победе.

Пятое заседание целиком было занято атакой против советского предложения. Представитель Голландии Рютгерс в длинной речи старается быть серьезным. Он хочет опровергнуть проект с двух точек зрения:

1) Можно ли считать доказанным, что вооруженное состояние народов есть единственная причина войн?

2) Можно ли считать доказанным, что выполнение разоружения в пределах, предложенных советским правительством, сделает войны материально невозможными?

Ответ Рютгерса ясен: люди воюют не только потому, что у них есть оружие, но и потому, что для войн есть причины экономического и всякого другого характера.

Подумаешь! А мы и не догадывались. Как будто в нашем предложении есть хоть слово о том, что наличие оружия «есть единственная причина войн». Но эту глупость нам продолжали навязывать и позднее тот же Рютгерс и Сокаль.

Шведский представитель высказывается в том смысле, что разоружение немыслимо без опасности и т. п. Но вот встает представитель С.—А. Соединенных Штатов г. Гибсон.

Момент важный. Разве не звонил Келлог с большой колокольни в Вашингтоне, что войну надо объявить преступлением и изгнать ее раз навсегда из числа методов политики? Разве не заявлял он, что не хочет делать исключения даже для так называемых «оборонительных войн»? И разве т. Литвинов не обратился к Гибсону с достаточно прямым приглашением согласовать взгляды своего министра с нашим, во многом параллельным предложением?

Увы! Келлоговские спичи, как и можно было ожидать, только смесь старческой болтливости, пуританского лицемерия и избирательной тактики.

Г–н Гибсон поднимается с сардонической улыбкой на своем сухом гуронском лице. Он явно доволен собой и заранее рад тому, что скажет. С той же сардонической улыбкой поведет он и дальше свою линию, самую оппортунистическую из всех, клонящуюся просто к ликвидации всей работы комиссии.

Что же сказал Гибсон в первой своей речи?

Америка, видите ли, никак не может поддержать «радикального предложения, здесь сделанного», так как «не видит связи» между своими предложениями об отказе от войн и разоружением (!). Разоружение не достигнет цели (?!). Сначала надо, чтобы все пришли к желанию устранить войну. Вывод? Вывод тот, что г. Гибсон предлагает вовсе не рассматривать советского предложения.

Этими заявлениями келлоговщина разоблачена совершенно достаточно. Недаром граф Бернсторф, который долго был послом в Вашингтоне, сказал одному из членов советской делегации: «Я слишком хорошо знаю американцев, чтобы хоть на одну минуту поверить в серьезность широковещательных разговоров мистера Келлога».

Последним на этом заседании говорил польский представитель Сокаль.

Он не сумел дать ничего нового, кроме мнимых доказательств неразрывности формулы: арбитраж, безопасность, разоружение, формулы, позволяющей без конца обманывать наивных пацифистов. К тому же Сокаль прибавил, что планы Литвинова могут привлечь симпатию «среднего человека, человека улицы», который может преувеличить мощь Лиги наций к ее невыгоде.

В промежутке между малоинтересными заседаниями, заполненными речами целого ряда второстепенных делегатов, не представлявших и по содержанию этих речей ничего замечательного со дня произнесения лордом Кешендуном его речи, вся советская делегация работала самым напряженным образом.

Первый делегат Советов т. Литвинов сочинял свою ответную речь, переводил ее на английский язык, проверял текст французского перевода, наши эксперты наводили справки, чтобы ни одно, даже второстепенное, замечание лорда Кешендуна, главного оратора противников, не осталось без ответа. Весь технический персонал, не покладая рук, приготовлял копию речи на обоих языках для своевременной раздачи делегатам и журналистам.

Веселая работа при всей своей напряженности, веселые ночи, полные до зари кипучей дружной работой. Почему веселые? — Да именно в силу этой уверенности!

Делегация, разумеется, с самого начала была убеждена в правоте и несравненной силе позиций советской власти перед лицом комиссии.

Внешний успех Кешендуна, его самодовольство, восторги перед ним всей международной его свиты нисколько не заслонили от делегации существенной слабости его аргументации.

Но, по мере того как т. Литвинов читал сотрудникам новые и новые страницы своего ответа, по мере того как строились бастионы советских доводов, росло веселое настроение делегации и всех ее работников.

И эффект оказался полностью отвечающим ожиданиям.

Когда после незначительных ораторов и их незначительных и почтительных заявлений, что они вполне согласны, конечно, с британским делегатом, слово получил, наконец, т. Литвинов, по залу пронесся шум, волнение и ожидание, и он сейчас же замер, превратившись в гробовое молчание.

Затаив дыхание, слушал весь зал: президиум делегации, персонал комиссии, журналисты и гости. В течение двух часов Литвинов читал свою речь твердо, громко отчеканивая каждое слово. Речь, текст которой вы знаете, речь убежденную и убедительную, смелую, язвительную и разящую.

Во многих местах враждебная аудитория не могла удержаться то от смеха, то от движения удивления. Интерес рос все больше. Любопытно было следить за тем, против кого направлялись главным образом меткие стрелы речи: лорд с лицом, принявшим какое–то детское выражение, слегка открыл рот и не отрываясь смотрел на Литвинова, время от времени загораясь ярким румянцем. Так и казалось, что у него того и гляди развяжется галстук: как известно, признак крайнего замешательства у подобных ему джентльменов в романах Диккенса.

Со времени отповеди Литвинова лорд старался, так сказать, не «замечать» его. При всех дальнейших выступлениях советского делегата он смотрел на него с некоторым страхом, как на своего рода чудовище, от которого нужно держаться подальше, потому что оно очень больно кусается.

После окончания речи Литвинова поднялся такой шум, что в течение многих минут переводчик не мог приступить к французскому переводу. Советская делегация наслушалась многих поздравлений иногда самых неожиданных людей.

А за пределами зеркального зала собраний? Толков и шуму было, как вы знаете, более чем достаточно. Английская печать, правда, старалась пожимать плечами и величественно замалчивать поражение своего чемпиона. Зато французская пресса почти вся без исключения совсем вышла из себя и разразилась бешеными ругательствами. Кричали: «Чего же и ждать от этих грубиянов, позвали их на свою голову, теперь кайтесь!» Прозрачно намекали в иных газетах, что раз в Подготовительной комиссии завелась такая большевистская червоточина, то лучше совсем отбросить самую комиссию.

Но раздавались и злорадные голоса по адресу Англии. Многие итальянские газеты хихикали, прикрыв рот рукой, и с видимым удовольствием передавали все «дерзости», которых довелось наслушаться большой барыне Великобритании.

Что касается немецкой прессы, то, за исключением подлейшей газеты этого языка — социал–демократического «Форвертса», эта пресса открыто воздавала дань уважения и восхищения «глубокой и искусной» речи Литвинова.

Во всяком случае сессия, которой предрекали бледную короткую жизнь, затянулась и загорелась огнем: на несколько дней весь мир повернулся лицом к Женеве.

IV

«Правда» № 84, 8 апреля 1928 г.

Еще в конце того заседания, когда говорил т. Литвинов, с противной стороны выступил представитель Франции граф Клозель. Задачей его речи было показать, что, несмотря на все, что сказано т. Литвиновым, они–де остаются на прежней своей позиции, с них–де как с гуся вода.

Если бы речь т. Литвинова была более или менее заурядной, то тогда граф Клозель с его внешним изяществом и пустыми фразами, переполненными всяческими выражениями вежливости и скользящими вокруг и около вопросов, совершенно не задевая их, был бы, по крайней мере протокольно, уместен. Но после речи, в которой сокрушительный удар литвиновской антикритики произвел настоящее опустошение в аргументации псевдоразоружителей, речь графа Клозеля прозвучала совершенно фальшиво. Он выразил свое крайнее удивление и огорчение по поводу того, что Литвинов так непочтительно говорил о высокоуважаемом представителе Великобритании и обидел будто–бы страну, которая оказала нам гостеприимство. Откуда взял это обвинение в бестактности ультравежливый представитель господина Поля Бонкура, невозможно понять. По–видимому, ему показалось крайней бестактностью то, что т. Литвинов отметил наличие револьверов у женевской полиции. По замыслу президиума или той руководящей группы, которая совещается за кулисами сессии и старается направлять ее, граф Клозель должен был поставить здесь, так сказать, окончательную изящную виньетку после всей дискуссии, так, чтобы председатель мог сразу перейти к резолюции и похоронить с соответствующими не очень богатыми почестями наше предложение. Самую форму погребения Клозель предлагал в виде посылки нашего проекта правительствам на предмет извлечения из него тех крупиц, которые могли бы оказаться полезными при важном деле рассмотрения ни к чему не ведущих формул, носящих громкое название конвенции, о втором чтении которой потом поднимется столь яростный спор.

Однако перевес аргументации советской делегации по сравнению со всем тем, что было выставлено нашими противниками, был настолько очевиден, что следующее, восьмое заседание, имевшее место утром 22/III, оказалось вновь посвященным обсуждению нашего проекта. Правда, началось заседание с неожиданного инцидента, смысл которого теперь совершенно ясен. Дело в том, что представитель Соединенных Штатов Гибсон взял первым слово. Мы ожидали, что его речь будет вновь направлена против советского предложения, а так как Гибсон ведет себя достаточно развязно и с сознанием мощности стоящего за ним государства, то мы готовились выслушать ряд более или менее колких неприятностей и решили в свою очередь не остаться в долгу.

Однако ничего подобного не случилось. Гибсон заговорил на совершенно другую тему, относящуюся к 3–му пункту повестки. Сущность его предложения заключалась в том, чтобы распустить комиссию, не назначая дня нового собрания. Он предложил уполномочить председателя Лоудона созвать ее, когда это понадобится, с тем, однако, чтобы предварительное соглашение спорных вопросов проекта конвенции было уже произведено заинтересованными великими державами.

Другими словами, вся работа комиссии объявлялась Гибсоном чисто декоративной, исключительно чиновничьей. Вы–де согласовать ничего не можете; согласовать должны хозяева, а вы потом должны будете оформить это на ваших публичных заседаниях. Но этого мало. Прозрачно сквозило в предложении Гибсона желание совсем покончить с комиссией, которая стала неприятной. Гибсон настолько поторопился, что выскочил со своим предложением раньше, чем окончилась дискуссия по второму вопросу. Это создало комическое и неловкое положение, из которого председатель Лоудон, вообще не отличающийся особенною находчивостью, вышел довольно тяжело. Разъяснив, что предложение Гибсона будет обсуждаться позднее, он дал слово Теффик Рюштю бей, представителю Турции, который занял на этот раз довольно уклончивую позицию. Он пришел к выводу, что предложение СССР должно быть дополнительно внимательно рассмотрено на втором чтении. Вышло ни за, ни против, — очевидно, в духе той политики, которую принято называть ловкой, но которая часто приводит к тому, что ловкий дипломат садится между двух стульев. Затем второй раз дано было слово представителю Голландии, Рютгерсу, аргументация которого считалась особенно веской и проработанной. В сущности говоря, отвечать т. Литвинову должен был бы лорд Кешендун, но, очевидно, никакая сила не могла заставить уважаемого лорда еще раз вступить в единоборство с «чудовищем». Он предпочел бороться с т. Литвиновым в его отсутствие, собрал журналистов и решил покрыть аргументы т. Литвинова большим британским козырем, именно тем фальшивым предложением о морском разоружении, которое чуть ли не на следующий день было с откровенной усмешкой отвергнуто как Америкой, так и Японией, как слишком прозрачная хитрость лондонского кабинета. Таким образом, на высоко поднявшуюся чашку весов нашего противника налегли господа Рютгерс и Политис. Один из них считается обладателем самых веских по существу аргументов, а другой — блестящим фехтовальщиком и любимым оратором господ–разоружителей Вы помните, что Рютгерс в первой своей речи настаивал главным образом на том, что полицейские силы, которые сохранил наш проект, могут быть потом использованы для войны. Товарищ Литвинов привел ряд возражений в доказательство того, что эти полицейские силы не могут быть легко обращены в армию; кроме того, он заявил, что если, по мнению других держав, следует сократить такие силы, то во всяком случае СССР возражать против этого не будет. Рютгерс во второй своей речи заявил, что возражения т. Литвинова его не удовлетворяют и опять длинно и скучно доказывал, как вооруженная полиция может напасть на соседей, как может возникнуть война даже между отдельными общинами, раз в руках у их полиции будет оружие и т. п. Совершенно невразумительным бормотанием, не только вследствие крайне тихого голоса, но и вследствие невыносимости аргументации, было разъяснение генерала Мариниса.

Представитель Италии занял пикантную позицию, Он заявил в своей первой речи, что не может принять наш проект, ибо он за «справедливый» мир. Товарищ Литвинов ответил: «Очевидно, представитель Италии считает, что нынешний мир — несправедливый. Несправедливость его может быть исправлена только двумя способами: или с оружием в руках, или путем договора. Генерал Маринис возражает против саморазоружения. Что же это значит? Это значит, что он считает безнадежным исправление несправедливого мира иными способами, кроме войны».

Так оно, разумеется, и есть. Муссолиниевская Италия полагает, что ей нужно прирезать значительное количество земли, прежде чем она посчитает себя сытой.

Выбиться из этих железных клещей т. Литвинова генерал Маринис, конечно, не мог. Он бормотал что–то о существовании слишком богатых и слишком бедных государств, о необходимости какого–то уравнения, но никак не мог направить свою мысль так, чтобы сделалось ясным, почему же Италия, как он заявил, ужасается перспектив войны, но не хочет разоружения из–за «несправедливости» нынешнего мира. Тут мы имеем перед собой совершенную беспомощность.

Не то у ловкого Политиса. Правнук афинских софистов, помноженный на современного парижанина, произнес речь очень тонкую и изящную. Прежде всего, он доказывал, что советское предложение еще не разрешает всех вопросов на свете. С улыбкой подчеркнул он, что Литвинов, правда, заявил, будто в его портфеле имеется план осчастливить все человечество и что было бы–де весьма любопытно познакомиться с этим планом, который вряд ли совпадает с простым проектом всеобщего разоружения. Остальное представляло собою юридическую аргументацию, которой Политис стремился отклонить пронзающий удар Литвинова против заявления самого Политиса и других его сателлитов, что всеобщее разоружение противоречит уставу Лиги наций. В заключении Политис счел нужным иронически поблагодарить советскую делегацию за то, что оба ее предложения дали возможность развернуть аргументацию ортодоксов Лиги наций и, таким образом, укрепить перед всеми свою позицию.

Как видите, дополнения, подкинутые в последний час, уже после заключительной речи Литвинова, на чашку весов противника, были не бог весть какими грузными. Все же советская делегация сочла нужным ответить, что и сделал Луначарский.

Он с удивлением спросил Рютгерса, не имеет ли тот в виду внести немедленное предложение о полном разоружении, которое уничтожило бы также и силы полиции?

Рютгерс был несколько испуган такого рода выводом.

«А если нет, — продолжал Луначарский, — то ведь ваше соображение относительно опасности оставлять полицию в еще большей мере значимо по отношению ко всякой сокращенной армии. Другими словами, господин Рютгерс занял позицию убийственного пессимизма; выхода нет. Мы менее пессимистичны и предлагаем наилучшую и наирадикальнейшую меру из всех возможных». Обращаясь к Маринису, оратор советской делегации сказал, что советская делегация, более чем какая–нибудь другая, стоит за установление справедливости на земле, но никак не может понять, в чем может способствовать Установлению справедливости существование армии. Генерал Маринис прав: некоторые богатые страны должны были бы уступить кое–что бедным, но ведь богатые страны являются вместе с тем и наиболее сильно вооруженными.

Мы очень охотно последовали бы совету г–на Политиса и развернули бы здесь общий доклад о путях, которыми могут быть разрешены пугающие вопросы всевозможного социального зла. Но вряд ли сам Политис нашел бы, что такая широкая пропаганда коммунизма соответствует задачам комиссии. Во всяком случае, — закончил т. Луначарский, — дискуссия, которая начата здесь и которая здесь кончена, отнюдь не закончилась в широчайших кругах человечества. Там дискуссия продолжается. Советская делегация в свою очередь благодарит своих противников и с совершенной верой передает на суд общественного мнения имевшую место дискуссию. Попытка противопоставить материальному разоружению идею предварительного разоружения мозгов — максимальная отговорка. Если бы правительства действительно выполнили предложение советской делегации, то ни одно из них не оказалось бы достаточно могучим, чтобы вернуть свои трудящиеся народы к состоянию милитаризма».

На этом дискуссия в собственном смысле окончилась, и началась некоторая возня над резолюцией.

Надо сказать, что никогда председатель Лоудон не показывал себя таким неловким, как в последующем заседании. Лорд Кешендун должен был неоднократно вставать и, тыча перстом в воздух, наставлять Лоудона, как нужно вести заседание. Дело в том, что спутались в один клубок несколько вопросов: вопрос о резолюции по нашему предложению, внесенный германским представителем, вопрос о необходимости второго чтения, о международной конференции, а также предложение Гибсона о роспуске комиссии без назначения срока ее созыва. Дискуссия была сильно отравлена внезапным обострением конфликта между графом Бернсторфом и графом Клозелем, т. е. между Германией и Францией, по вопросу о том, действительно ли даны не только моральные, но и юридические обещания Германии о том, что ее разоружение является первым актом разоружения всеобщего. Заявление графа Бернсторфа, что комиссия ровно ничего не сделала, что разоружение не идет вперед, вызвало раздраженную реплику лорда Кешендуна, старавшегося доказать огромные успехи разору жения Великобритании.

Наконец, нами внесено было второе предложение, т. е. совершенно законченный проект постепенного частичного разоружения с требованием немедленно приступить к его первому чтению. Даже председатель, более твердый и энергичный, чем Лоудон, мог бы запутаться между этими нитями дискуссии, заплетшимися в настоящую узорную ткань. У Лоудона получился окончательный, неразвязуемый узел, так что, наконец, г–н Перец, представитель Аргентины, маленький круглый человечек, похожий на мяч, вдруг подпрыгнул чуть не к потолку и закричал: «Я больше ничего не понимаю: резолюции появляются и исчезают, предложения вносятся и неизвестно когда будут рассматриваться. Первый советский проект, второй советский проект, слухи о каком–то совещании, которое идет где–то рядом, опровержение этих слухов — все это вместе создает такую атмосферу, что я должен вновь и выразительно повторить: «Я больше ничего не понимаю». Этот вопль г. Переца вызвал громадный взрыв хохота. Не смеялся только Лоудон, который старался выйти из положения и кое–как, наконец, вышел из него благодаря наставлениям лорда Кешендуна.

V

«Правда» № 85,10 апреля 1928 г.

Излагать путаницу в том виде, в каком она шла на заседаниях комиссии, нет никакой возможности, вследствие чего я выделю в дальнейшем моем изложении отдельные элементы весьма знаменательных происшествий последних дней Женевской сессии.

Такими отдельными элементами надо признать: 1) резолюцию по нашему предложению; 2) германский протест и связанную с ним дискуссию по вопросу об обязательствах других держав разоружиться; 3) внесение нами нового проекта разоружения; 4) вопрос о параллельных переговорах великих держав; 5) вопрос о дальнейшей работе комиссии.

Предложение о всеобщем и полном разоружении, возникшее притом же в эпоху выборов, вызвало в рядах буржуазных политиков значительное смущение. Некоторая часть их боялась, что простая формула, отвергающая это предложение, может быть использована против Них в избирательной кампании. Ведь этим же соображениям обязаны мы и «внимательным рассмотрением» нашего проекта, т. е. попытке обесценить его в глазах общественного мнения, прежде чем отвергнуть.

Так как обесценения заведомо не получилось, то похоронить проект решено было с некоторыми почестями. В предложении, внесенном президиумом, сказано было, что проект наш отвечает идеалам человечества, но не может быть осуществлен в наше время и т. д.

Решающим моментом при обсуждении проекта резолюции явилась речь польского делегата Сокаля, которая клонилась к тому, чтобы отбросить все комплименты и попросту сказать: проект отклонен. Комиссия решила продолжать прежнюю линию работы. Здесь встретились две линии: одна более «культурная», более стесняющаяся перед лицом пацифистских течений общественного мнения, другая — более варварская. Помимо большей решимости, большей развязности, которая свойственна польским фашистам по сравнению с средним типом ответственного работника Лиги наций, надо еще принять во внимание и то, что в Польше выборы уже кончились. Во всяком случае предложение Сокаля было принято с удовольствием. После заседания Сокаль с большим любопытством расспрашивал советских делегатов, не огорчены ли они его предложением. Выходило так, как будто он действительно беспокоится, не обидел ли он своих дорогих соседей по столу. На деле же ему ужасно хотелось получить доказательство того, что ему удалось сделать больно этим гордым «москалям». Ответом, конечно, был залп смеха. Что нам за дело, отвечали советские делегаты, сопровождаете ли вы отклонение нашего проекта по–лоудоновски, благочестивыми фразами, или, по–сокальски, циничной откровенностью? В том и другом случае важен сам факт отклонения, за который в свое время и в своем месте вам всем придется держать ответ.

Теперь началась та часть женевской эпопеи, где первым героем выступил граф Бернсторф. Надо отдать ему справедливость, что он справился со своей ролью очень хорошо. Он был красноречив, настойчив и откровенен. Позицию Бернсторфа, в которой он резюмировал результат нынешней сессии, можно изложить в таких словах: мы, немцы, готовы поддержать всякий радикальный и нерадикальный шаг, реально ведущий к разоружению*

Поэтому мы сочувственно отнеслись к предложению СССР Вы отклонили его. Мы думали, что, отклонив это радикальное предложение, вы найдете в себе силу сделать хоть что–нибудь для разоружения, что вы не окажетесь настолько лишенными всякой жизненной энергии, чтобы решиться противопоставить отвергаемому вами максимуму простой нуль. Нам, немцам, дано было обещание, подтвержденное Клемансо и Бонкуром, охарактеризованное как не только моральное, но и юридическое обязательство вслед за разоружением Германии приступить к разоружению других стран. В этом направлении не сделано ровно ничего. Все бесчисленные заседания, имевшие место до сих пор, как правильно указывала советская делегация, не дали ни малейшего результата. Мы просили вас приступить по крайней мере ко второму чтению такой минимальнейшей конвенции, как та, которую предложили в комиссии в первом чтении. Вы отказываетесь от этого. Вы не только отказываетесь от этого, вы даже не намечаете день нового созыва комиссии; вы ставите его в зависимость от сил, которые находятся вне вашего распоряжения. Вы признаете этим, что наша комиссия не имеет ровно никакого влияния на свои правительства. Ввиду того, что мы действительно зашли в полный тупик, мы требуем от вас обратиться к Совету Лиги наций с просьбой как можно скорее собрать международную конференцию.

Смущение и возмущение в рядах «лигеров» было огромное. Одни старались доказать, что не может же комиссия, выбранная для того, чтобы подготовить работу конференции, заявить: «Так как мы подготовить ничего не умеем, надо собрать конференцию без подготовки». Другие, как лорд Кешендун, доказывали, что разоружение, помимо комиссии, идет на полных парах, вызывая этим утверждением только скептические улыбки. Граф Клозель старался отразить смертельный удар немецкой критики пустым слухом о том, что где–то рядом с сессией Идет успешное совещание представителей держав о морских разоружениях. Самым интересным было то, что спор обострился и приобрел высоко политический характер. Когда граф Клозель попытался отрицать обязательства, взятые на себя державами по отношению к разоруженной ими Германии цитированием писем и документов, становилось ясным, что Франция хочет разорвать свои векселя. Если граф Бернсторф был красноречив и патетичен, а часто и колюч в своей иронии в начале борьбы, выдержанной им, то к концу он, видимо, почувствовал себя в положении безнадежном. Германия сделала все от нее зависящее, чтобы добиться хоть чего–нибудь от комиссии. Она потерпела полное поражение. Ей ни на полшага не пошли навстречу, да и не могли пойти. Как раз из этого столкновения последних дней выяснилось с очевидностью, что комиссия есть только собрание чиновников, которым поручено делать вид, будто они хлопочут о разоружении.

Если уже после неприятной истории с первым нашим предложением и в прессе и у многих правительств возникла мысль, не лучше ли закрыть лавочку с женевским разоружением, то уж, конечно, в ужас пришли все наши противники перед лицом второго нашего предложения. Характерно, что чрезвычайно враждебно против нас выступавший представитель Бельгии, барон Ролин Жамин, ужасно похожий на разозленную ворону с белой головой, на этот раз вдруг смягчился и заявил, что новый проект, по–видимому, содержит в себе весьма много «разумных» черт. И по представителям других мелких держав заметно было, что многое и многое в новом проекте пришлось им по сердцу.

Тем большее негодование царило на Олимпе комиссии. Граф Кешендун, грозно облокотившись кулаками на стол, заявил: «О мотивировке нового предложения, вносимого уважаемым г–ном Литвиновым, я ничего не буду говорить, кроме того, что оно очень ловко составлено для тех целей, которые преследует». Это был своеобразный комплимент, ибо он должен был означать следующее: вы преследуете цель раздувания всемирного пожара социальной революции, и очень хорошо делаете все, что сюда относится, за что я желаю вам от души как можно скорее исчезнуть с лица земли вместе с вашими Советами.

Действительно, думали, что как–никак перешли через препятствия, поставленные на пути мирно журчащего свою невинную болтовню женевского ручейка этими бестактными восточными медведями, как вдруг, едва–едва лишь зажурчал и заболтал ручеек, смотришь, опять вырыта огромная яма! Есть от чего прийти в отчаяние. Лоудон прямо заявил, что первого чтения этого предложения не будет, что его придется отнести к следующей сессии. Товарищ Литвинов резко ответил на это, что председателю не дано правя единолично решать подобные вопросы. Товарищ Литвинов доказал, что английское и французское предложения, из которых родилась, впрочем, международная конвенция, были заслушаны сейчас же по внесении. Лоудон сконфузился и заявил, что, разумеется, решать будет комиссия, решение которой, впрочем, было наперед ясно.

Факт, что следующая сессия должна быть с точки зрения наших противников вновь глубоко отравлена большевизмом, что придется опять на еще менее удобной почве принять бой, должен был действительно повергнуть их в глубокое отчаяние.

Мне кажется, вряд ли стоит распространяться здесь о причинах, побудивших нас иметь про запас рядом с нашим главным предложением о всеобщем полном разоружении и проект частичного разоружения. Сущность нашей позиции заключается в следующем: вы хотите сделать вид, что отказываетесь от нашего проекта, потому что он слишком радикален. Вы заявляете, что к полному разоружению мир не подготовлен, но что вы искренно и охотно готовы работать над частичным разоружением. Прекрасно. Так как ваш собственный проект — это лохмотья, полные дыр, работать над которыми праздно, то вот вам вполне подработанный и конкретный проект: давайте вместе работать по программе–минимум. Это–то лорд Кешендун и нашел «ловким». Поэтому все, чего мы добились, — это решение рассмотреть наш проект на следующей сессии.

Главной силой в наших руках и в руках немцев был, конечно, убийственный итог — нуль, в который уперлась комиссия. Поэтому хотели утешить мир. Для этого и пущен был Клозелем слух, что где–то кто–то переговаривается и даже почти сговаривается. Причем лорд Кешендун величественно кивал головой с высоты своего монбланоподобного тела. Однако тут не обошлось без Инцидента. Все, конечно, почувствовали некоторую неловкость. В самом деле, в то время как официальный Представитель держав — комиссия, занималась ратоборством против большевиков и сопротивлением хотя бы Минимальной практической работе, рядом кто–то никому Неизвестный секретно проделывает подлинную работу.

Но в особенности обиделся итальянский представитель Маринис, он даже перестал шептать и нашел в своем голосе какие–то металлические нотки: «Мы ничего знаем об этом совещании. Может быть, оно действительно происходит, может быть, даже оно преуспевает, но я, как представитель Италии, заявляю: для нас оно все равно не имеет никакого значения. Для нас оно не существует. У нас есть свои претензии, мы их высказали. На это совещание нас не пригласили, поэтому решения этих таинственных собраний для Италии — ничто».

Курьезнее всего, однако, то, что, по–видимому, граф Клозель и лорд Кешендун говорили неправду. Вероятно, их ввели в заблуждение, а, может быть, они и сами хотели ввести в заблуждение слишком поникшую головой комиссию. В самом деле, о результатах этих переговоров мы ничего не слышим. Зато мы знаем, что трубными звуками возвещено было то самое британское предложение о морском разоружении, которое сейчас уже всемирно объявлено блефом.

Болтовня, происходящая в комиссии, даже независимо от победы, которую в дискуссии одержала советская делегация, начала уже представляться предосудительной. «Пенелопа», как изящно назвал комиссию комплиментщик граф Клозель, может, конечно, обманывать своих женихов и в течение известного времени саботировать свою ткацкую работу. Но не на век же! Один из делегатов скаламбурил по этому поводу: «Перед такой Пенелопой может, наконец, пенелопнуть терпение всех пацифистов». Уже поэтому одному прав был мужественный американец Гибсон, заявивший: «Зачем вам собираться и давать повод видеть все ваше бессилие, пока ваши хозяева не сговорились?»

Но помимо этого случилась пренеприятная вещь – Комиссия — это платформа, построенная посреди мировой ярмарки, где должны происходить торжественные разговоры о разоружении, так, чтобы люди, встречаясь на этой ярмарке разговаривали между собой в таком духе: «Ну, что ж, кум, как разоружение?» — «А вот видишь, там такие приличные господа важно разговаривают между собою. Это они подготовляют разоружение». Особенного внимания к тому, что там говорят важные господа тихими голосами, ни у кого нет, но есть все–таки приятная уверенность, что кто–то серьезно занят этим важным делом. И вдруг на платформу вваливаются советские люди, разговаривать начинают громко, так что вся ярмарка оборачивается к ним лицом, делают предложения, всякому понятные, всякому приятные, по крайней мере из числа тех сокалевских «людей улицы», к которым он отнес чуть не весь мир, кроме буржуазной олигархии и ее дипломатии. Серьезные люди, которые якобы занимаются разоружением, приходят в смущение, стараются доказать, что белое — черное, что сахар — соленый и, кроме того, совершенно явно показывают всю фальшь своих собственных позиций.

Скажите, пожалуйста, разве этот самый женевский балаган не превращается в явное зло? Неприятно только одно: в свое время балаган был прорекламирован, и его внезапное закрытие может еще подлить масла в огонь, загоревшийся в сердцах после речей русской делегации.

Но вот вам превосходное предложение. Комиссия не делает себе харакири, она только расходится и заявляет: председателю поручается собрать нас вновь, ноне прежде, чем рак свистнет (т. е. когда державы договорятся между собой). Может быть, и соберутся, может быть, и не соберутся, либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет. Даже граф Клозель был несколько смущен американской размашистостью гибсоновского жеста. Заметив это, Гибсон сейчас же пошел на уступку. Он демонстративно обошел стол заседания, склонился своей гуронской головой над молодым чехом по фамилии Веверка, пошептал что–то ему на ухо, и внезапно Веверка оказался озаренным вдохновением. Он вскочил и предложил вместо неприемлемой для Гибсона фразы: «Предоставить председателю по своему усмотрению собрать комиссию, но не позже ассамблеи Лиги наций», написать «по возможности не позже», и все тотчас же с удовольствием приняли блистательный компромисс Веверки. Вот какими пустяками занимаются эти несчастные люди, поставленные своими правительствами в смехотворное положение.

И конец сессии не обошелся без инцидентов как драматического, так и комического характера. Лоудону вздумалось сказать заключительную речь. Он признал в ней, между прочим, большие заслуги советской делегации в качестве, так сказать, «допинга»*, но вместе с тем счел себя в праве бестактнейшим образом обратиться к нам с просьбой, чтобы впредь мы являлись для созидательной, а не для разрушительной работы. Эту бестактность почтенный председатель сдобрил таким юмористическим пассажем: мы старые, а вы молодые. Вам кажется, что можно мир перевернуть, а мы уже сивки, которых уходили крутые горки. Слушайтесь же нас, присматривайтесь к нам, и очень скоро вы тоже сделаетесь старыми.

* Допинг (англ.) — возбуждающие средства, вводимые скаковым лошадям перед состязанием для повышения их резвости. В переносном смысле — различные средства, ослабляющие чувство усталости и увеличивающие работоспособность. — Прим. ред.

Я, конечно, несколько более рельефно выявляю внутренний смысл рассуждений Лоудона о «старых» и «молодых», но я утверждаю, что смысл этот я передаю совершенно точно. Товарищ Литвинов вынужден был позднее послать письмо Лоудону с требованием присоединить его к протоколам, где он вновь отмечает, что советская делегация явилась отнюдь не в целях разрушения и предложила именно настоящую практическую работу и что последнее слово председателя, которое должно быть образцом объективности, в данном случае заключало в себе явную бестактность.

Надо вообще констатировать, что Лоудон — слабый председатель. Это не мешало представителю Чили прочиликать ему какую–то не совсем вразумительную хвалу. Тут слово попросил т. Литвинов. Все обомлели: какую еще дерзость скажет на прощанье, когда уже все, все кончено, этот неуживчивый человек? Но т. Литвинов только выразил горячую благодарность, как он надеется, от всех участников сессии за великолепную и действительно объективную работу, которую вели секретариат и служащие Лиги наций. У всех отлегло от сердец. Но вместе с тем, шушукались: «Тоже маневры, тоже демократизм». Лорд Кешендун поднялся и, обратив расцветшее детской улыбкой лицо к т. Литвинову, с хитриной в глазах заявил ему: «Я с удовольствием констатирую, что на этот раз я оказываюсь в полном согласии с советской делегацией». Взрывом смеха закончился весь этот акт женевской комедии.

С внешней стороны, конечно, комедия, и по замыслу своих авторов — тоже комедия. Но по внутреннему смыслу своему — серьезнейшая драма. Если это еще не похороны Лиги наций, то, во всяком случае, страшный удар по ее пьедесталу. Недаром один крупнейший работник Лиги наций говорил советской делегации: «Для честных пацифистов это катастрофа».

Да, это серьезная драма и потому еще, что здесь рухнула не только Лига наций, но рухнули и наивные ожидания большого количества пацифистов–массовиков. Но нам по этому поводу, конечно, нечего унывать.

Comments