РЕПОРТАЖ С ЖЕНЕВСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ ПО РАЗОРУЖЕНИЮ

(февраль — июль 1932 г.)

Последний репортаж А. В. Луначарского из Женевы с первой международной конференции по разоружению.

I Хвалебный хорал и торжественное ариозо

«Вечерняя Москва» № 32, 9 февраля 1932 г.
2 февраля началась конференция по разоружению.

Отдаленным аккомпанементом к той прославляющей мир музыке, которой сегодня полна Женева, служат треск пулеметов в Шанхае, взрывы бомб в Нанкине и стоны раненых и умирающих.

Но не пугайтесь: мир не нарушен. Войны никакой нет. Стреляют, поджигают, убивают. Это правда. Но несчастья в этом нет. Япония хотя и наносит смертельные удары своему великому соседу, но, к счастью для всех морально и религиозно настроенных пацифистов, она проливает кровь без объявления войны. Китай, обиженный, доведенный до бешенства, отвечает как может. Но и китайское правительство полно такта: оно не объявляет войны.

И все же трагический шум, который чуткому политическому уху слышен из Женевы, чертовски напоминает шум самой настоящей войны.

Но в самой Женеве, в старинном соборе Св. Петра все делегации собрались, чтобы послушать ангелическую музыку самого католического из всех новых классиков: композитора Цезаря Франка. Орган и хоры исполняют ораторию: «Блаженство». Эта оратория изображает отверстое небо, полное света и чарующих мелодий, а также «на земле мир и в человецех благоволение».

Музыка, конечно, хорошая вещь, и Цезарь Франк был большой мастер. Но так как этот концерт есть не что иное, как заммолебна, то советская делегация решила уклониться от насыщения своей бунтовской души умиротворяющим сладкопением музыкального поповства. Вероятно, это единственная делегация, блиставшая своим отсутствием в почтенном обществе знаменитых политиков, которые «с выражением на лице» благоговейно вслушивались в потусторонние гармонии, благославляющие конференцию на предстоящий труд.

Но это происходит в соборе Петра.

А если вы прислушаетесь к тому «хоралу», в который сливаются мнения государственных людей и приветствия прессы, то вы сразу заметите, что «в человецех» весьма мало «благоволения» по отношению к конференции. Выберем несколько таких голосов.

Предполагается, что Америка сыграет выдающуюся «миротворческую» роль на конференции. Прислушаемся поэтому прежде всего к голосу ее официального представителя, гр–на Стимсона.

В своем докладе в комиссии иностранных дел Вашингтонского конгресса он выразился так: «Конференция по разоружению — это самое важное международное совещание, на каком когда–либо принимали участие САСШ. Перед конференцией большие возможности как в добре, так и в зледля всего мира, включая и САСШ. Таких возможностей не имела ни одна конференция, в какой мы когда–либо участвовали».

Подчеркнутые слова достаточно рисуют ту тревогу, с которой уважаемый мистер Стимсон, и без того встревоженный кризисом, неплатежеспособностью должников и развязностью японцев, едет в Женеву. Что касается Макдональда, то с присущей ему актерско–пасторской манерой он заявил, что всем прощает, ни на кого не сердится, ждет самого лучшего, но не мог не прибавить, что конференция начинается в «неприличной обстановке». Позиция Англии на конференции будет безличной и бесхребетной.

Зато у Франции хребет чугунный. Она не гнется.

Впрочем, и во французской семье не без урода.

Господин Даладье, весьма влиятельный вождь радикальной партии, вероятно, из симпатии к официальному представителю Франции, известному дельцу и ловкачу Тардье, решил несколько поплевать ему в кашу.

В газете «Республика» он вдруг заявил, что «французы,, которые утверждают, будто бы Франция сделала уже очень много для разоружения, лгут». А эти «французы» сидят во французском правительстве. Даладье громко заявил, что с 1913 года до 1931 нет ни малейшего уменьшения военных сил Франции и что Франция тратит на военные цели 17 миллиардов франков, втрое больше, чем Германия, вдвое больше, чем Италия Ввиду этого Даладье требует от конференции «энергии». Отчего же не требовать? Но, как самая красивая девушка в мире не может дать того, чего сама не имеет, так и конференция насчет «энергии»… гм, гм…

Стефан Лозанн накинулся на Даладье, ибо во французском семействе хитрый и жесткий Лозанн отнюдь не «урод». Доказавши Даладье как дважды два четыре, что всякое разоружение есть понятие бессмысленное в самом себе, Лозанн заключает свою сегодняшнюю статью в «Матен» такими словами: «Прежде, чем ограничивать вооружения, нельзя ли было бы ограничить эгоизм и лицемерие?»

Шутник Лозанн. Ведь он по себе знает, что эти качества у современных политиков неограниченные и неограничимые.

Послушаем еще один французский голос. Это говорит влиятельный «Энтрансижан». Его редактор Бэльби прежде всего умоляет: «Не отдаваться легкому удовольствию насмехаться над мирной конференцией, начинающей свои труды под грохот японских пушек».

Кроме того, он воздает хвалу французской делегации; но для того, чтобы светлые лица господина Тардье и его спутников вырисовывались как можно более лучезарно для публики, господин Бэльби набрасывает для них очень любопытный фон. Картина господина Бэльби выглядит так: «Французская делегация — это образ самого нашего народа… Она состоит из людей добросовестных, желающих отдать все силы своего ума и сердца на то, чтобы спасти Европу от припадка коллективного сумасшествия, жертвой которого она является».

Итак, на конференции мы будем иметь очень большую группу сумасшедших, представляющих Европу, и маленькую группу психиатров, представляющих Францию.

Представитель Турецкой республики Махмуд Эссад находит еще более резкие ноты в своем приветствии. Он пишет: «Не проходит дня, чтобы ревностные сторонники разоружения не спускали новых военных судов, не усиливали бы своих армий, не строили бы укреплений. Вот обстановка, в которой идет пропаганда в пользу мира. Ряд наций стонет в тисках Версальского и других ему подобных договоров. Голодные, голые, они работают на победителей, чтобы те могли еще больше вооружаться. Могут ли помириться с этим рабы, которых теперь во сто раз больше, чем поработителей? Занавес конференции подымается под мрачный лязг кандалов страдающих народов».

И чтобы кончить этот хор голосов, как некое рондо, приведем приветствие обычно столь угодливого «Журнала де Женев», которое своеобразно совпадает с двусмысленным прогнозом Стимсона.

«Господа члены конференции по разоружению! Добро пожаловать. Вы приехали к нам в тяжелый час. Вы собрались со всех краев горизонта. Ваши мнения различны. Мы не знаем, выполните ли вы то, чего ждут от вас народы. Но мы точно знаем, что ваши труды, каковы бы ни были результаты, отметят в истории мира гигантскую дату в добром ли или во злом, так как и то и другое может вытечь из работы конференции».

Словом, этот хвалебный хор более реальный, чем сочиненный Цезарем Франком, склоняется к тому, что конференция вряд ли причинит маленькое благо, но, весьма вероятно, причинит большое зло.

В Женеве есть свой пролетариат. Он относится к «гостям» с враждебной иронией. Я присутствовал при такой сцене: красноречивый Поль Бонкур со своими сединами кандидата в гении, со своими хитрыми и колючими глазами и жестами фокусника выступает с пацифистской, речью с экрана звукового кино. Сейчас же вслед за этим на экране появляется зловеще могучая лента гигантов американского военного флота. Наверху, где сидят бедные, подымается резкий несмолкающий свист, который продолжается во все время показа американского бронированного кулака.

А тут еще этот архиепископ Йоркский. Принесла его нелегкая в Женеву.

Этот духовный джентльмен представляет собой личность коренастую и румяную и обладает характером, сильно напоминающим бульдога. Я готов пари держать, что высокопоставленный служитель божий ест очень много бифштексов и плом–пуддинга, поливая все это добрым старым хересом. Отсюда некоторая неуравновешенность его темперамента.

В Женевской англиканской церкви он произнес большую проповедь, которую почти все присутствующие без исключения (публика была фешенебельная) признали при всем уважении к высокому авторитету второго по рангу епископа Великобритании бестактной. Архиепископ говорил о несправедливом Версальском мире, о необходимости пересмотреть договоры, о близорукости политиков, ведущих слепые народы в бездну войны и т. д.

Президент конференции «рабочий вождь» мистер Гендерсон, говорят, чрезвычайно переполошился от этой проповеди. Он даже сделал ряд новых поправок в ту речь, которую ему составили его секретари и которая явится торжественным теноровым ариозо, имеющим открыть многознаменательную конференцию. Женева, 5 февраля.

(Окончание завтра)

Хвалебный хорал и торжественное ариозо

(Окончание)

«Вечерняя Москва» № 33, 10 февраля 1932 г.

Гр–н ГЕНДЕРСОН в своей речи постарался как можно ближе держаться к основным тезисам «Блаженства», прозвучавшего в соборе Св. Петра, и как можно дальше от проповеди, сказанной в англиканской церкви и засвидетельствовавшей раздражительность архиепископа Йоркского, происходящую, вероятно, от несварения желудка. Господин Гендерсон решил все переварить в своей речи и в переваренном виде представить всю сложность текущего момента на утешение конференции.

В чем же заключался политический смысл и какова была политико–эстетическая форма большого вступительного ариозо нынешнего дирижера небывалого симфонического оркестра держав?

Самой основной чертой речи Гендерсона, которую даже «Журналь де Женев» называет «увертюрой к конференции», является ее необычайная тусклость.

Если женевский журнал прав, что в «увертюре» обыкновенно даются все основные темы самой «оперы» и предустанавливается ее характер, то надо думать, что та публика (а она составляет большинство), которая предполагает заранее, что «опера» будет невыносимо скучной, окажется правой.

Несмотря на то, что речь Гендерсона была произнесена в тот же день, когда английский министр Томас экстренно собрал Совет Лиги наций под председательством Тардье, взволновав этим всю Женеву, а затем Швейцарию, Европу и мир, чтобы уведомить о новых — ну, скажем, не очень энергичных, но все же ощутимых шагах Великобритании, — Гендерсон отмахнулся от мучительного японско–китайского вопроса буквально одной минутой своего ораторского времени и десятком ничего не значащих слов. В течение часа, который заняло «пение» господина Гендерсона, он главным образом развлекал зал скучным повторением истории, работы, проделанной до сих пор в направлении разоружения. В этой основной плоскости (в полном смысле плоскости) его речи видное место занимало воздаяние похвал Подготовительной комиссии, изготовившей те самые «рельсы» для конференции, о которых т. Литвинов сказал в своем последнем резюме, что, катясь по ним, конференция, без всякого сомнения, заедет в тупик. Такая похвала из уст председателя уже заранее обеспечивает во всем существенном движение конференции именно по этому фатальному пути.

Над сахароподобной плоскостью 40–минутной речи Гендерсона возвышались как бы два пригорка: вступление и эпилог. Тут было несколько более живых мест. Нечто вроде, впрочем, довольно чахлых оазисов. Во вступлении Гендерсон сказал, между прочим: «Мы должны быть решительны в преодолении всех трудностей. Мы должны быть убеждены в успешности нашего дела, которое должно открыть перед человечеством новую и славную эру». Как видите, нечто вроде попытки по крайней мере ораторски поднять значение конференции на некоторую высоту.

Другое место, в котором характеризуется состояние общественного мнения.

Гендерсон сказал об этом: «Нынешнее поколение все более и более убеждается в той истине, вполне подтверждаемой фактами, что нет более серьезной и более верной угрозы миру и безопасности, как сохранение нынешних ужасающих военных сил».

Далее Гендерсон говорил об «ужасном катаклизме, каким явилась бы следующая война». Он прибавил: «Я убежден, что все делегаты, собравшиеся в этом зале, горячо надеются, что можно будет спасти человечество от этой катастрофы, самая мысль о которой заставляет воображение застыть от ужаса».

Так же точно и в эпилоге Гендерсона, в котором он постарался придать своему мягкому и вялому голосу некоторое подобие силы и заставить его сентиментально тремолировать, он высказал несколько более рельефных, скорее, впрочем, «барельефных» положений. Он сказал тут о том, что каждый год вооружения стоит человечеству 4 миллиарда долларов. Он призывал к «чувствительному сокращению вооружений». Он восклицал, патетически восклицал он: «Я даже отказываюсь вообразить возможность неудачи этой конференции, потому что никто не может предсказать всех ужасающих последствий, которые могли бы проистечь из такой неудачи».

«Готовы ли мы приступить к нашей задаче? Готова ли каждая нация, — спрашивает оратор, — следовать политике, построенной на убеждении, что с войной покончено, что мы искренне отказались от войны, как орудия национальной политики?»

В случае утвердительного ответа Гендерсон — новый Моисей — обещал «привести народы в обетованную землю». Как известно, первый Моисей вел один только народ 40 лет в первый черед да 40 лет во второй черед, прежде чем привел его в обетованную землю.

Что же — это возможно. Чехословацкий Бенеш уже говорит, что нынешняя конференция продлится минимум год, а затем понадобится созывать такие же конференции каждую пятилетку. Очевидно, в обетованную землю приведет народы правнук господина Гендерсона.

Удобная штука библейские выражения. Им никогда не присуща какая–либо степень точности. В самом деле, в какую обетованную землю ведет нас Гендерсон? Социализм? Государственный капитализм? Или нечто неизвестное? Обетованная земля, в которую привел евреев Моисей, оказалась местом ужасающей бойни, при которой древние евреи пустыни с неслыханной жестокостью, во имя Иеговы, кровожаднейшего из богов, истребляли мужчин, женщин и детей и разрушали города земледельческого Ханаана *

Годится ли при таких условиях, мистер Гендерсон, ваша наиболее высокая нота, которой вы кончили свое ариозо? Вы, вероятно, хорошо знаете библию. Вы — англичанин и притом, говорят, благочестивый. Для тех, кто знает библию так же хорошо, как вы, ваша высокая нота прозвучала зловеще и фальшиво.

Речь президента была покрыта аплодисментами, жидкими, как та английская каша, которая довела каторжников одной из английских тюрем до отчаянного восстания.

Еще жиже были аплодисменты, долженствовавшие засвидетельствовать единогласный восторг собравшихся по поводу предложения Гендерсона избрать швейцарского президента Мотта почетным председателем конференции. И было очень смешно, когда Гендерсон по поводу этих расслабленных аплодисментов стал говорить о «горячих чувствах», выраженных таким образом собранием, и когда сам Мотта также благодарил за проявленную по отношению к нему и его стране яркую демонстрацию дружбы и любви.

Если эти манифестации, едва поднявшиеся выше нуля, уже могут быть квалифицированы как горячие, то можно себе представить, какова средняя температура, царящая в зале конференции.

Вообще, начать эту конференцию более серо и бездарно было бы чрезвычайно трудно.

II Бронированный «пацифизм»

«Вечерняя Москва» № 41, 19 февраля 1932 г.

Довольно долго тянулись в Женеве различные прелиминарии. Они были лишены сколько–нибудь серьезного значения. К прелиминариям приходится отнести также и то специальное, так сказать, ручное общественное мнение, которое было допущено на конференцию для выражения своих чувств.

* Ханаан — древнеегипетское название Финикии. — Прим. ред.

Большая часть этих пацифистов и пацифисток не представляла собою ничего, кроме обычной патоки, противной на вкус и на запах и давно уже приевшейся даже самым неприхотливым современникам.

Однако среди выразителей ручного пацифизма выступили и две крупные личности, из которых один должен был олицетворить собою максимум деловитости, соединенной с богобоязненным и добропорядочным идеализмом, а другой — сыграть роль титанической фигуры, поднявшейся из низов и принесшей с собою небольшую дозу океанического шума из мира масс.

Первую роль играл известный английский артист лорд Сесиль.

Как всегда, он стоял на кафедре в несколько беспомощной позе очень большой неуклюжей птицы и, свесив голову на одно плечо, со спокойной уверенностью, граничащей, по мнению его поклонников, прямо–таки со святостью, вырисовывал те пожелания, которые выдвигает «общество Лиги наций», насчитывающее полтора миллиона людей, и каких людей — самых респектабельных и фешенебельных.

Те, кто слышал позднее речь английского министра иностранных дел Саймона, поняли, что выступление Сесиля, вызвавшее взрыв аплодисментов, было пущено, как своего рода голубой фон, на котором потом уже смелой адвокатской рукой (я бы сказал, языком, но мой образ не был бы тогда выдержан) сэр Джон набросал профиль программы Англии. Тут уж всякому должно было стать ясным, что английское правительство, так сказать, недалеко ушло от своего передового общественного мнения, а, стало быть, оно явно популярное и достаточно демократическое правительство.

Другое дело не менее известный артист бельгийской и международных сцен, фокусник и баритон г–н Эмиль Вандервельде.

Когда он стоял на кафедре и пускал фейерверки, тянул красные ленты из ноздрей и вынимал попугая из маленького кошелька, всякий понимал, что перед ним настоящий великий фокусник. Действительно, сколько у этого человека всяких мелодий, всяких форте и пьяно, всяких захватывающих жестов! Сколько в нем прежде всего того, что делает его обаяние абсолютно непобедимым, именно беззастенчивой, многоопытной и совершенно уверенной в себе фальши!

Этот человек, от которого за версту разит заматерелым обманом, которого надо бы развозить по миру и показывать как редкий тип шарлатана большого стиля, представлял на конференции, по его словам, да и по мандатам, если хотите, 28 миллионов политически и профессионально–организованных пролетариев! Это было бы совсем ужасно, если бы не твердая надежда, что этот скандал не продлится долго. Так, например, женевские социалисты (не коммунисты!) на предложение старичины Эмиля устроить у них тот же сеанс престидижитаторства ответили самым решительным отказом: «Будет–де, старик, мы не дети».

Прелиминарии подлинной дискуссии получили свой настоящий вес только оттого, что к ним приходится отнести предложение французской делегации, сделанное господином Тардье в довольно необычной форме.

Английский министр иностранных дел настоял на том, чтобы говорить первым, а Тардье хотелось как можно эффектнее хватить по голове конференцию заранее заготовленной дубинкой.

Дубинку заготовляли чрезвычайно секретно. Французы ходили потом, выпятив грудь, и говорили направо и налево: «Каково! Сколько министров, советников и генералов разрабатывали уж несколько недель наше предложение — и никто не проболтался! Ай да мы!»

В этом смысле действительно показана была высокая школа. Тардье роздал свое предложение, так сказать, внезапно: «Нюхайте и чихайте, господа».

Многие полагали, что вообще французское предложение есть необыкновенно ловкий маневр. В самом деле, войдите немножко в положение Франции.

Формула Франции на самом деле такова: «Я — государство очень сытое. Есть государства очень голодные. Голодные государства хотели бы поживиться за мой счет, т. е. отобрать у меня кое–что из моей добычи, у них же своевременно награбленной. Я этого допустить не могу. Я, Франция, только в таком случае могла бы сколько–нибудь уменьшить свою гигантскую, подавляющую вооруженную силу, если бы мне гарантировали абсолютную безопасность моего капиталистического пищеварения на веки веков».

Но говорить открыто так нельзя. Неприлично. Говорить надо что–то другое. Поэтому Поль Бонкур, который замечательно точно знает, где зимуют раки, где зарыта и чем пахнет собака, сумел придумать соответственную формулу: «Да, разоружение, но при условии безопасности».

Ах, вы спрашиваете, в чем же заключается безопасность, как добиться безопасности? — Извольте: мы, французы, вам скажем.

— Прежде всего, давайте объявим гражданский флот интернациональным.

— Постойте, постойте, — говорит испуганный собеседник, — какое же отношение имеет это к безопасности?

И ему разъясняют: у немцев очень большой гражданский авиафлот, а большие гражданские аэропланы легко превратить в бомбовозы. Есть такие немцы, которым снится, как их гражданский флот вдруг превратился в стаи голубей и стаю орлов, полетел к Парижу и посыпал Париж известным количеством очень сильно действующих веществ. Так вот, чтоб немцам больше такие силы не снились (и чтобы французам тоже спалось спокойнее), давайте омеждународим гражданский воздушный флот.

Этого, однако, мало! Мы, французы, согласны многое омеждународить. Всю крупную военную авиацию, дальнобойную артиллерию, одним словом, все явно наступательное — особенно разрушительное оружие. Не уничтожить, как требуют легкомысленные люди. Зачем же уничтожать такие хорошие вещи, продукты гениальной человеческой мысли? Нет, их просто надо объявить международными, они будут принадлежать Лиге наций. Они будут летать, плавать и разрушать только по приказу генерального штаба Лиги наций и под командованием международных офицеров. Но против кого будут употребляться эти орудия высокого напряжения, воспрещенные для национального употребления? — спрашивает непрерывно чихающий от удивления собеседник.

— Для международных преступников, поясняют французы, для тех, кто начнет несправедливую войну. Надо еще прибавить Лиге наций известное количество сухопутных войск, мы охотно дадим несколько десятков тысяч человек. Другие тоже. И вот вам мощная международная полиция. Вот вам стражи безопасности.

— Другими словами, — резюмирует собеседник, — вы хотите, кроме французской армии, иметь в вашем распоряжении еще международную армию, которой, так сказать, все позволено. Преступниками вы будете объявлять тех, кто вам, Франции, не нравится, кто так или иначе возмутится против клетки, в которую вы собираетесь посадить мир?

Французы торжествующе хихикают, им даже приятно, что их «поняли», но для виду возражают: «Позвольте, ведь там же будем не мы одни!»

Американский сенатор Бора, когда ему показали это предложение, пожал плечами и сказал: «Французы хотят надеть на Европу смирительную рубашку».

Надо сказать, что не только немцы и итальянцы, но даже англичане сразу довольно определенно заговорили о том (в газетах по крайней мере), что это наглый блеф.

Позднее оказалось, что трюк г–на Тардье мало чем помог Франции. Он не вывел ее из ее относительной изолированности, он не создал дымовой завесы для ее маневров. Он не оказал никакого сопротивления твердому удару Литвинова, направленному прямо в грудь этому фантому — французскому миролюбию. Но на первый взгляд многим показалось, что хоть это и мошенничество, но мошенничество очень ловкое.

Только сейчас люди, вроде Пертинакса, с небрежностью ярмарочного факира заявляют: «В ефтом случаи фокус не удалей».

Таковы были прелиминарии. А потом… потом «грянул бой», если так можно выразиться о том изящном бело–перчаточном менуэте, в форме которого происходит лютая борьба одних буржуазных клик против других.

Об этом в следующем письме.

III И грянул бой…

«Вечерняя Москва» № 44, 23 февраля 1932 г.

В самом ли деле грянул бой? Разве конференция не является сплошной комедией лицемерия?

Разве не все, кроме нас, заинтересованы тут в том, чтобы обмануть общественное мнение?

Разве не все внутренне убеждены, что никакого толку из этой конференции выйти не может?

Нет, это не совсем так. На конференцию стянуты силовые линии довольно большого напряжения. И далеко не простой фразеологией является часто повторяющееся в устах многих ораторов положение: неудача конференции может явиться причиной больших осложнений и бедствий.

Надо помнить, что существует очень много по–своему искренних сторонников разоружения. Конечно, не полного, но идущего очень далеко.

Сюда относятся страны, уже разоруженные, с Германией во главе, и страны плохо вооруженные.

Франция, угнетаемая страхом воздаяния за свое издевательство над великим побежденным народом, меньше всего склонна сейчас думать о возвращении Германии оружия. Что же тогда остается немцам, как не категорически требовать разоружения?

Канцлер Брюнинг, человек сдержанный, проводящий у себя дома фактическую диктатуру буржуазии против пролетариата, с соблюдением необыкновенных церковных и даже приятных манер, отнюдь не рассчитывал дразнить гусей на конференции. Тем не менее «гуси» не могли не загоготать во всех журналах и газетах победителей, ибо Брюнинг — и по настроению большинства немцев вообще, и по давлению гитлеровской оппозиции, и по мандату своих настоящих господ, т. е. помещиков и капиталистов Германии, — при всей воркующей округлости своей речи и при всей подкупающей благочестивости своего облика и своего способа выражаться тем не менее не мог не сказать, что германская делегация будет всемерно высказываться за очень далеко идущее разоружение, будет настаивать на принятых на себя прежде победителями обязательствах и, стало быть, будет собирать вокруг себя все и всех, кто только способен сопротивляться французскому тезису «благословенны имущие» и вытекающему отсюда положению «оружие нам нужно, потому что нам, богатым, есть, что охранять от вас, нищих».

Респектабельность Брюнинга не доходит до той высокой марки, когда можно быть смелым. Речь канцлера была почтенна, но труслива. Однако, кроме этого бенедиктинского монаха в пиджаке, в лагере побежденных оказалась фигура, до такой степени респектабельная, что она решилась даже быть острой по отношению к Франции.

Этой фигурой был венгерский министр граф Аппоньи.

Аристократический род Аппоньи имеет за плечами много веков. Его предки рыскали еще верхом на маленькой степной лошади во главе всех тюркских орд, которые врезались в самое сердце Европы. С тех пор графы Аппоньи, опираясь на свои дружины и замки, жили за счет своих и чужих крестьян, вели войны и служили своим королям, не боясь от времени до времени заставлять служить своих королей себе.

Неисчислимое количество государственных людей из генералов давал этот род Венгрии и Австро–Венгрии.

Все это написано на выдержанно–аристократической фигуре старика Аппоньи. Ему 84 года. Он все еще числится одним из самых умных и блестящих ораторов Венгрии. Он все еще высок и прям, и его носатое лицо какого–то бородатого орла и сейчас преисполнено импонирующей силы.

84–летний старик был, между прочим, единственным оратором конференции, который не читал свою речь по бумажке, а прямо импровизировал ее по–французски.

Огромный опыт предостерег Аппоньи от невежливой формы. Говорит он на языке в высшей степени салонном, но это не помешало некоторым его словам произвести сильное впечатление.

Он говорил, между прочим: «Если моя страна подписала унизительные условия обезоружиться и отказаться от первого и естественного права всякого народа — сопротивляться, если на него нападут, — то верьте, это только потому, что мы были уверены в честности наших контрагентов, которые обещали нам такое же разоружение всех держав и новую эру, в которой защитой для всякой страны будет порука союза всех стран. Если бы это было не так, если бы мы представляли собою народ, который действительно способен даже в самых тяжелых условиях отказаться от права носить оружие для самозащиты, — вы должны были бы с презрением вытолкать нас за ворота общества народов».

«Мы уверены, — продолжал старик, — что никому не придет в голову отказывать нам не в равенстве вооружений, конечно, а в справедливой равноправно установленной пропорциональности их, и мы уверены, что нам незачем ломиться в эту открытую дверь. У кого хватит печального мужества захлопнуть ее перед нами?»

Так как Франция дверь эту захлопнула, а ключ положила в жилетный карман и рассеянно посвистывает с видом тюремщика, в крепкую дверь которого постукивают какие–то бессильные руки, то, естественно, вся речь старого венгра приобретала остро антифранцузский характер. И хотя французов и французских прихлебателей в зале чрезвычайно много, тем не менее речь Аппоньи была, пожалуй, первой, которая вызвала искренние аплодисменты.

Но если на чашку весов разоружения Брюнинг еле слышно, мягкой рукой осторожного попа положил свою заметную гирю, а Аппоньи с великовельможным блеском бросил на нее свою, то опаснее для другой чаши весов оказалась все–таки речь фашиста Гранди.

Италия тоже заинтересована в разоружении.

Флот Италии невелик. Она охотно готова отказаться совсем от линейных кораблей. Это значит стремительно принизить французский уровень вооружений к итальянским. У нее почти нет тяжелой артиллерии. Правда, Италия требует также уничтожения авиации как оружия воздушной бомбардировки. Дело, однако, в том, что хотя Италия охотно стала бы бомбардировать других, но ей вовсе не хочется, чтобы бомбардировали ее. Между тем при ее длиннейшей границе, весьма доступной со стороны Франции и моря, защищаться ей гораздо труднее, чем нападать.

Когда послушаешь Гранди, можно подумать, что Муссолини превратился в величайшего гуманиста. Это совсем не так. Просто хищная фашистская Италия боится хищной буржуазной Франции. Италия — хищник голодный, нуждающийся в новых колониях, твердо рассчитывающий на завоевательные войны. Ее сдерживает только одно. Ей не по силам вырастить слишком длинные и острые клыки и когти. Поэтому она высказывается за короткие клыки и когти. Так ей будет сподручнее драться.

Таковы были главные участники боя со стороны, так сказать, миролюбивых троянцев *.

* Троянцы — название одного из древнейших греческих племен, известного по эпосу о Троянской войне и по раскопкам археологов. — Прим. ред.
И грянул бой…

(Окончание)

«Вечерняя Москва» № 45, 24 февраля 1932 г.

Вчера мы писали о главных участниках боя со стороны, так сказать, миролюбивых троянцев. Посмотрим теперь на Ахиллесов с фронта войнолюбивых данайцев *.

* Данайцы — в гомеровском эпосе — древнейшее греческое племя, участвовавшее в войне против троянцев. — Прим. ред.

Что касается мелочи, среди которой было очень много интересного, то об этом мы тоже еще поговорим. Наблюдать эту мелочь в некоторых отношениях столь же забавно и поучительно, сколь и хищную крупную рыбину.

В качестве крупных хищных рыбин выплыли, щелкая челюстями, господин Тардье и господин Мацудайра.

Читателям уже известно, что господин Тардье выкинул фортель. Из явного врага разоружения он превратился в его… фальсификатора. За разоружение, конечно, господин Тардье не высказался, но вместо разоружения он подсунул, как вы знаете, вооружение. Только не национальное, а интернациональное. При том для всех само собой понятном условии, что это интернациональное оружие будет всегда к услугам «святой Франции».

Словесный текст речи Тардье на конференции был, конечно, достаточно лицемерен, но вся его фигура, жесты, повадки, были достаточно откровенны.

Тардье слывет сильным человеком. Он, вероятно, и есть сильный человек. По конференции он ходит грудь вперед с колючими глазами и крепко сжатыми челюстями. Так и слышишь: «сторонись, я сильный человек: голову откушу!»

Когда господин Тардье надевает котелок, который он носит несколько по–военному, а ля Клемансо, вставляет в зубы длиннейшую папиросу, которая торчит наперекор всему свету, словно какой–то чертов хвост, да еще берет подмышку тросточку на перевес, то он прямо становится олицетворением империализма. Надо было бы нарисовать его либо немцу Гроссу, либо нашим советским Кукрыниксам.

Веским партнером для Тардье был господин Мацудайра. Как и следует японскому самураю, господин Мацудайра похож на огромного краба. Впрочем, он одет в пиджак. Возможно, что если бы с него кто–либо стащил пиджак, то мы увидели бы те черные лакированные латы с разными скобами и шипами, которые самураи как бы скопировали с панцырей морских чудовищ.

Внешним образом Мацудайра был мягок: он даже сказал, что Япония давно и искренне настроена против воздушной бомбардировки. Он хотел этим намекнуть, что гуманные сердца и тонкие нервы японцев, несомненно, расстраиваются от необходимости бомбардировать этих несносных упрямых китайцев.

Так распределяются главные силы на прямо противоположных фронтах.

Но в том–то и дело, что ни на том, ни на другом фронте нет Англии и Америки. Англия и Америка по поводу французского предложения сказали: «Гм, гм». Кроме того, они сами предложили разоружение. Каждый предложил уничтожить то, чего у него нет, но, к несчастью или счастью для Франции, у нее–то все это есть! Очевидно, нужно сговариваться. Англия и САСШ могут на 3/5 вдруг присоединиться к Германии. Тогда скандал, Уже самый развязный из крупных французских журналистов Пертинакс прямо говорит французскому правительству: «Надо выбирать: либо вооружить Германию, либо разоружиться самим, либо послать конференцию к черту», причем мнение Пертинакса явно склоняется к последнему методу.

С огромным напряжением слушалась известная вам уже речь Литвинова. Первое, что после нее говорили, это: а ведь в общем он был вежлив. Но почему же т. Литвинову было не быть вежливым? Разве его слова нуждались в ругательствах, чтобы стать крепче? Крепче по существу нельзя было сказать.

Всеми буквами и неопровержимо было показано, что французское предложение есть блеф. Всеми буквами и неопровержимо было показано, что единственное действительное разоружение есть разоружение до конца. Всеми буквами и неопровержимо было показано, что басня о безопасности одной страны от других при всеобщем максимальном вооружении — ложь и что надо думать о другой безопасности: о безопасности человечества от войны. И было сказано об уверенности оратора в том, что все эти неразрешимые вопросы о войне и мире разрешит только социализм, правя тризну на могиле капиталистического строя.

Сейчас конференция осиротела, ее бег, лишь слегка превосходивший бег черепахи, начинает стремительно замедляться. Дело в том, что сам Ахиллес из стана данайцев выбыл. Помахав надушенным платочком и чуть не раскусив свой мундштук крепкими зубами от сдержанного волнения, господин Андрэ Тардье отбыл в Париж, где у него случился непорядок.

На конференции очень многие злорадствуют. Иным взгрустнулось. А между тем, что такое этот малюсенький кризис. Не кризис, а кризисенок. Тот же Тардье снова возвращается в Женеву. Им сейчас довольны одинаково все французские буржуа. Линия Тардье — ведь это линия -французского капитала.

Но пока бой затих, мы в следующем письме будем рассматривать в некоторой степени в микроскоп разные чудасии из числа мелкой международной рыбешки.

IV Литвинов и маски

«Вечерняя Москва» № 50, 1 марта 1932 г.

Срывать всяческие «маски» — такова, конечно, основная задача советской делегации на Женевской конференции.

Как раз сейчас вся Женева оклеена афишами: «Мюсс или школа лицемерия», и все думают, что дело идет именно о конференции. Срывать маски можно двояко: можно прямо подойти к тому или иному джентльмену в маске и дерзким жестом сбить ее с его физиономии и обнажить за лакированным папье–маше дипломатического образца ту или другую «харю» звериного эгоизма.

На советском жаргоне эта тактика носит благозвучное название: «лордам по мордам». Однако т. Литвинов слишком тонкий и культурный человек, чтобы здесь, под знаменитым кисейным колпаком пленарной залы мировой конференции, действовать со столь плебейской несдержанностью.

Есть другой способ срывать маски, противопоставить настоящее, живое, искреннее человечное лицо всем этим казенного образца благообразным «ликам». Это и сделал Литвинов.

С каким эффектом?

Речь Литвинова отбросила ряд световых бликов и теней вокруг себя. В общем «пресса» Литвинова на этот раз просто изумительно благоприятна. Немецкие газеты преисполнены похвалами силе критики, благоразумной сдержанности и политической глубине его речи. Итальянская пресса, минуя то, что для фашистов в речи т. Литвинова совершенно неудобоваримо, восхваляет ее, в особенности за решительность и действенность его критики французского проекта. Приблизительно так же звучит и английская печать.

Французская печать, разумеется, в своей официальной части рвет и мечет. Очень характерно, что, не имея никакой возможности возразить на речь т. Литвинова по существу, кроме повторения разной клеветы о советском милитаризме, некоторые французские газеты устремились по легкому пути критики английского языка т. Литвинова. Однако и английский язык критиковали именно французы, отнюдь не англичане, напротив, газета «Дейли геральд» сочла нужным особенно подчеркнуть «превосходный английский язык мистера Литвинова».

Но и французская пресса не оказалась единодушной. Так, например, очень интересно замечание газеты «Энтрансижан»: «Надо сказать правду, — пишет женевский корреспондент этой газеты, — ясная, категоричная, порой, правда, наглая, издевательская речь московского делегата произвела громадное впечатление. Эту речь называют булыжником, брошенным в застоявшееся болото».

Мне, конечно, незачем передавать здесь содержание речи т. Литвинова. Оно давно и хорошо известно читателям. Им известно более или менее и содержание речей различных интересных масок, которые выступали в генеральных дебатах на конференции. Причем, едва заслышав голос каждой маски, можно не без некоторого оттенка отвращения сказать ей: «Маска, я тебя знаю».

Я позволю себе все же провести перед читателями всю серию этих масок. Первой маской был сэр Джон.

Сэром Джоном называется сокращенно великий шекспировский тип Фальстафа, но, к сожалению, мы имеем дело не со столь сочной фигурой. Сэр Джон Саймон — английский адвокат и по общему свидетельству — «величайший юрист» Англии. Это значит, что он — человек, который за очень большие деньги выигрывает капиталистам сомнительные дела в суде. Если бы дела были бы не сомнительные, то зачем было бы звать «самого» Саймона и зачем платить большие деньги?

Сэр Джон Саймон — оратор того типа, которые продают самое добротное красноречие (не хуже самого хорошего английского сукна) по столько–то десятков фунтов за «локоть». Сейчас он являтся адвокатом своей страны, своей буржуазии, своего правительства. Конечно, он развернул соответственное количество «локтей» самого лучшего сукна британского красноречия.

Сэр Джон — человек гладкий и благообразный.

Немножко социальной психологии, очень много коммерческого благоразумия, еще больше гуманной благожелательности и вежливое, ко заметное подчеркивание разницы великобританской точки зрения по сравнению с французской: правительство его величества — за разоружение. Правительство его величества — в особенности за уничтожение подводных лодок, которые совершенно не нужны его величеству и даже портят его величеству и всем его подданным непоколебимое спокойствие души.

Правительство его величества не возражает против сухопутного разоружения, так как Англия сравнительно мало сухопутно вооружена, но правительство его величества ни слова не сказало о танках, потому что ими Англия снабжена впрок, ни об авиации, потому что здесь бабушка надвое сказала: то ли дорогие соседи разрушат Лондон, то ли Лондон разрушит дорогих соседей. А кроме того нет лучшего успокоительного средства против нервных припадков у разных неуравновешенных народов, например, арабов, индусов, индо–китайцев, чем некоторая гуманная воздушная бомбардировка.

На конференции притворились, будто бы американский представитель, господин Гибсон, сказал много нового и неожиданного. По существу же господин Гибсон сервировал конференции те же английские щи, только пожиже.

САСШ принято делать комплементы, что бы они ни сказали. Так как по поводу содержания речи господина Гибсона можно было сказать очень мало, то швейцарская печать вышла из затруднения, заявив, что пиджак господина Гибсона сшит, несомненно, у первоклассного портного.

Но этим самым образовался некоторый англо–американский фронт против Франции. Фронт безобидный только на первый взгляд. У Франции очень много врагов. Все, кто плохо вооружен или разоружен (а их ведь огромное большинство), — против Франции. И если к этим обезоружным или малым нациям присоединятся Великобритания и Соединенные Штаты, то кое–что Франции придется уступить или прямо заявить, что именно она, Франция, является помехой всему делу.

Вот тут–то уместно процитировать замечательную статью Пертинакса, озаглавленную: «Экспозе господина Литвинова». Пертинакс — это значит «упорный», но означенного публициста французы называют сами «нагло–упорным человеком».

Выводы Пертинакса таковы: либо Франция должна позволить дополнительное вооружение Германии, либо она должна пойти на серьезное разоружение, либо, наконец, «потопить конференцию».

Черт возьми! Потопить конференцию, находясь почти в единственном числе, имея соучастницей только весьма непопулярную Японию да заведомо проданные потроха польские, румынские и югославские, — это довольно рискованно, даже для такого французского бульдога, как крепкий господин Тардье.

Но господин Тардье старается продолжать делать вид, будто бы он нашел удивительную шахматную комбинацию и сделал шах всей конференции.

Надо только посмотреть на господина Тардье, чтобы понять, какие люди нужны Франции!

Квадратный и крепко стоящий на ногах Тардье, с ледяными глазами и железным лицом, с челюстями, которые могут раздавить любую кость, Тардье соединяет в себе удачливого и беззастенчивого биржевика, колониального устремителя и самоуверенного апаша.

«Гениальный» шаг господина Тардье — известный читателям французский план — как видно из статьи Пертинакса, мало поправил положение Франции. Но Тардье не сдается. Замечательна сама ораторская манера этого господина. С одной стороны, он реалист, нечто вроде героя известной пьесы Мирбо: «Дела — это дела», и поэтому его речь, если ее читать, является пределом сухой деловитости. Здесь «чуть–чуть циничный» и умный человек обращается к другим умным и «чуть–чуть циничным» людям. Так изящно и умеренно задуман текст его речи.

Текст господина Тардье обращается к уму, а его декламация — к сердцу.

Что же касается его жестикуляции, то она ведет самостоятельную жизнь. Господин Тардье жестикулирует охотно. Он даже по–наполеоновски скрещивает руки на груди, когда хочет показать, что ему даже и руки не нужны для защиты своих положений, до такой степени они сами по себе бесспорны.

Господин Тардье нашел поддержку в речи японского делегата, встреченной довольно холодно. Самой пикантной частью этой речи было заявление делегата о том, что Япония питает величайшее отвращение к воздушной бомбардировке и желала бы, чтобы ее как можно скорее запретили. Вместе с тем, однако, господин Мацудайра призывал к «терпению». Особенно терпеливым должно быть, очевидно, китайское население.

Поддержал Тардье еще польский министр иностранных дел Залесский. Польский министр прочел свою речь безучастным голосом, каким судебные приставы читают во время процессов перечень вещественных доказательств. Он сделал бы хорошо, если бы в начале своей речи сказал: «Нами получен для прочтения на конференции следующий документ Ке д'Орсэ».

Тем не менее его речь нельзя считать бессодержательной. Как больной организм выделяет сахар, так польская дипломатия выделила для употребления конференции несколько граммов сладкого моралина.

Выделенный господином Залесским моралин был тотчас же подобран шустрой французской газетой «Матэн», которая уже продаст его в очень изящных коробочках с очень эффектными этикетками.

Вот что пишет «Матэн»: «Как прежде закон преследовал оскорбление величества, так теперь Польша требует, чтобы он воспретил для прессы, кино, театра и школы всякое оскорбление его величества мира».

Никогда сам Залесский не додумался бы до такой этикетки!

Но об этой интернациональной и цензурно–полицейской охране «его величества мира» мы будем еще писать, так как, по–видимому, поляки добьются того, чтобы этому вопросу посвящена была особая подкомиссия.

Другие секунданты Франции — бельгиец Гиманс, который уже говорил, румыны и югославы, которые еще готовятся к речи, — ничего в существе дела изменить не могут.

V Московский ветер

«Вечерняя Москва» № 52, 4 марта 1932 г.

В моем последнем письме я обещал «взять под микроскоп» малые величины, фигурирующие на конференции, и попытаться найти в их физиономиях, поведении и высказываниях кое–что характерное и помогающее при составлении общей картины состояния современного политического мира.

Однако этим небесполезным делом у нас еще будет время заняться. В этом же письме я хочу остановиться на трех речах т. Литвинова, которые представляют собою на самом деле огромные центры притяжения общего внимания и подлинные симптомы той фактической перегруппировки сил, которая пока намечается лишь медленно, но которая когда–нибудь пойдет вперед с революционной стремительностью.

Талантливый испанский рассказчик Мадарьяга, выполняющий обязанности второго делегата Испанской республики, ее посла в Париже и веселого развлекателя конференции, попросив т. Литвинова не сердиться, рассказал или, вернее, повторил анекдот, имеющий неизменный успех в международных кругах. Видите ли, звери собрались говорить о разоружении. (Вы замечаете: точь–в-точь в Женеве.) И каждый зверь требовал отмены оружия другого зверя. Орел ничего не хотел слышать про рога, буйвол про когти, а лев с презрением отвергал клюв, как оружие политики. Оригинально выступил медведь: он требовал полного разоружения и провозглашал «всеобщее объятие».

Господин Мадарьяга почти с клоунской игривостью сделал при этом жест, иллюстрировавший, как затрещат кости доверчивых зверей в могучих медвежьих объятиях.

Товарищ Литвинов в своей реплике на речь дона Эзопа Мадарьяги отметил, что все–таки Мадарьяга прошел мимо одного факта: это верно, что все звери хотят разоружения других и оставления в силе своего оружия, но ведь советская–то Россия не оставляет ни себе, ни другим ровно никакого оружия, вовсе не отстаивает какие–то свои особые «медвежьи» вооружения.

Товарищ Литвинов был, конечно, прав, но на анекдот Мадарьяги можно ответить и глубже. Этот легкий анекдот в сущности довольно тяжелым камнем скатывается назад на голову самого «баснописца» и тех, кто стоит за ним.

В самом деле, представьте себе эту картину: ряд звериных держав ссорится из–за того, какие вооружения отбросить и какие оставить. И вот выделяется фигура, которая выдвигает особого рода вооружение: всеобщее объятие. Всеобщее объятие? Но ведь это значит — единство, согласие, мир. Почему же державы–звери так испугались? Да потому, что СССР есть рабочая держава, вот почему ее объятие так сокрушительно могуче. Если, по слову Шиллера, миллионы обнимутся, то кое–чьи косточки могут затрещать. Так и другой поэт — Александр Блок — в свое время грозился, как бы не «хрустнул хрупкий скелет» Европы в «скифских объятиях». Но под Европой и хрупким скелетом здесь можно разуметь только господствующие классы европейского общества.

И в своих трех речах т. Литвинов говорил о мире, но эти речи заставляли кое–кого побледнеть. Он говорил о всеобщем объятии, предсказывая, однако, что таковое совпадет с повсеместной победой социализма. Но представителям буржуазии, собравшимся в Женеве, это объятие казалось смертельной опасностью, а потому коварством.

Содержание всех трех речей т. Литвинова читателям известно, и нет нужды здесь повторять его.

Первая речь Литвинова прослушана была в битком набитом большом зале конференции в напряженнейшей тишине.

На все хитросплетения дипломатов Литвинов ответил своей формулой: безопасность от войны.

Влияние давнишней и упорной работы советской делегации с Литвиновым во главе сказывается на буржуазном лагере. Начинает явным образом организовываться крайнее левое крыло пацифизма.

Так, около 1500 различных обществ передали на днях английскому правительству свою резолюцию, фактически повторяющую резолюцию советской делегации о немедленном и всеобщем разоружении, а равно и относящуюся сюда аргументацию.

Подобное же движение замечается и в САСШ. Именно американский клуб в Женеве был инициатором устройства через так называемый Международный клуб завтрака в честь Литвинова с большой его речью.

Столовая клуба не может вместить больше 250 человек. Она была переполнена до невозможности. Как оказывается, записалось до 800 человек, огромное большинство которых, разумеется, не попало в зал. Публика была по преимуществу буржуазная и мелкобуржуазная, но более или менее пацифистская, хотя присутствовали и определенно враждебные лица. Православные женщины Женевы, т. е. несколько проживающих здесь русских кумушек, визгливо протестовали против завтрака в честь представителя правительства, являющегося «гонителем» верующих и противником бога. Большого внимания на это никто не обратил.

Спокойная, юмористическая речь Максима Максимовича на этом завтраке была в своем роде шедевром.

Очень хорошо сформулировала впечатление от этой речи Литвинова английская газета «Манчестер гардиан», которая писала: «Атмосфера конференции напоминает собою воздух фабрики по изготовлению варенья на патоке, и чрезвычайно благотворным было дуновение свежего и резкого московского ветра, который принесла с собою речь советского министра иностранных дел Литвинова на завтраке в Международном клубе».

25 февраля т. Литвинов в короткой, крепкой, как сталь, речи при мрачном и сосредоточенном молчании всей аудитории еще раз сокрушительно мотивировал правильность основной точки зрения СССР.

Большие политики больших государств решили воздержаться от прямого столкновения со слишком серьезным противником. Против т. Литвинова выпущено было нечто вроде миноносок, или подводных лодок: адвокат Политис и анекдотист Мадарьяга.

На аргументах того и другого останавливаться не стоит. Это были более или менее банальные отговорки. Выпускались разноцветные газовые завесы, за которыми пытались скрыть убожество защитных средств против советской аргументации.

Но Мадарьяга в качестве талантливого рассказчика, души общества и мелкобуржуазно–прекраснодушного всеобщего друга решил сделать попытку помирить пролетарскую советскую власть с буржуазными великими державами. Мещанскому утописту такая вещь кажется чрезвычайно легкой. С легкомыслием, достойным испанской танцовщицы, господин Мадарьяга сделал изящный пируэт и, состроив Кармэн глазки направо и налево— ну чем не Кармэн, — предложил взять советские основания и сделать из них буржуазный вывод. Господин Мадарьяга взвился, как ракета, к небу международной славы и стал на пять минут почти великим человеком.

Через три часа собрались вновь. Турецкий делегат заявил, что испанская мешанина ему совсем не по вкусу и что он предпочитает резолюцию Саймона о принятии за основу работ рамок Подготовительной комиссии.

То же самое заявил германский делегат Надольный. Наконец встал Литвинов. Он сказал: «Я благодарю г–на Мадарьягу за его доброе желание, но он взял советские основания и отверг вывод. Я был бы более доволен, если бы он сделал наоборот. Во всяком случае в такого рода смешении мы не нуждаемся. Вы отвергли всеобщее разоружение. История и трудящиеся массы отметят это, а теперь приступайте к вашей работе, а мы постараемся внести в нее возможные сколько–нибудь животворящие поправки».

Курьезнее всего была перемена настроения журналистов. За три часа до того они готовы были поднять господина Мадарьягу на щит, и вдруг они сразу поняли, что он чрезвычайно неуклюже кинулся между двумя непримиримыми силами и что его существенно ущемило между ними. И вот журналисты при каждой попытке Мадарьяги взять слово стали шумно кашлять, шаркать ногами и всячески выражать нетерпение. А тут еще Литвинов в ответ на приглашение Мадарьяги, чтобы «государства, стоящие до сих пор вдали от Лиги наций, приняли участие в ее повседневной жизни, в будничной работе, способствуя, таким образом, созданию международной обстановки», заметил, что это немножко странно слышать от представителя республики, недавно заменившей собою монархию, но продолжающей, в полном согласии с традициями этой монархии чуждаться дипломатических сношений со страной, которая так тепло приглашается к международному сотрудничеству.

Господин Мадарьяга почернел и увял. Мелкобуржуазные попытки путаться между ногами у великих мировых сил приводят к тому, что мелкобуржуазную траву топчут и справа и слева.

VI Второй акт комедии

«Вечерняя Москва» № 92, 21 апреля 1932 г.

Перед пасхальными каникулами заправилы женевских совещаний обещали усиленно продуктивную работу начиная с 11 апреля.

К 11–му апреля все участники «драмы» или, если хотите, комедии оказались уже налицо.

Новое здание Лиги наций отлично построено. В духе глубокой деловитости. В его залах и кулуарах нет ничего лишнего, никакой роскоши. Много места, много света, стены и мебель окрашены в серо–синий или желто–коричневый цвета с небольшим прибавлением черного, и все вообще выглядит так, что здесь, право, можно было бы отлично поработать и по–настоящему. Эта рамка тем более подходяща для работы, главная цель которой и заключается в том, чтобы выдать себя за «настоящую».

Лица отдохнувших делегатов полны бодрости и готовности. Того и гляди разоружатся!

Вот проносится своей локомотивной походкой господин Андрэ Тардье, и его длинная папироса оставляет дымный след. Вот длинный и почтенный старец Аппоньи, надломленный около крестца, но тем не менее весьма патриархальный. Вот мышкой пробежал Бенеш, воробьем проскакал Мадарьяга. Маленький Сато лукаво поблескивает своими глазенками и т. д., и т. п. Среди публики много дам. Журналисты в сборе и готовы выполнить свой долг в качестве глаз и ушей ее величества публики.

Еще до начала работ разнесся слух, что Соединенные Штаты хотят дать всему делу крепкий живительный толчок.

И, действительно, улыбающийся господин Гибсон, к типично туземному лицу которого так пошла бы трубка мира, так сказать, распечатывает свой американский пакет и одаряет Европу заокеанскими подарками.

Америка это очень любит. Мистер Гибсон тоже. Уже не в первый раз при трубных звуках и развевающихся звездных флагах Гибсон возвещает большие американские новости. При этом всякий раз оказывается то же, что и теперь оказалось. Америка просто повторяет с торжественным видом некоторые зады, уже давно предложенные другими, и притом повторяет в урезанном виде. При этом американец делает вид, будто бы до него ничего не существовало, будто бы он носится в виде голубицы над хаосом и произносит слова: Да будет свет! Формально предложение Гибсона о скромном разоружении есть незначительная и выгодная для чисто морских держав выдержка из многих ранее сделанных предложений: скажем, итальянского, немецкого, датского.

Швейцарский президент Мотта, которого здесь держат в особенности для парада (в виде такого убеленного сединами швейцара, которому очень пошла бы булава и густые ливрейные эполеты), пропел тотчас же соответственное аллилуйя американской голубице — Гибсону. Что еще важнее, полированный адвокат сэр Джон от имени Великобритании присоединился к предложению Гибсона, особенно подчеркивая, что оно идет также навстречу Франции с ее вечной заботой о «безопасности». Но совершенно вне всякой программы выскочил многосильный Тардье и получилось так, как будто бы несколько пай–мальчиков построили из кубиков большой и красивый замок, а мальчик–озорник пнул его ногой, и ничего не осталось. Тардье весьма дерзко по отношению к великой заокеанской республике, с которой в Лиге наций принято говорить согласно шекспировскому рецепту — колени гнутся, с языка мед каплет, — заявил, что никакой Америки Америка не открыла, что все сказанное Гибсоном старо и недостаточно и что рассматривать американское предложение отдельно от других, а главное, без связи с гениальным французским предложением о всемирном жандарме, — никак нельзя.

Италия, Германия констатировали после этого в мягких выражениях, что предложение Гибсона есть не более как частичный плагиат из их собственных предложений. Выяснилось, таким образом, что Америка хотела, во–первых, сделать вид, что дельные предложения исходят от нее (хоть пасха и прошла, но такое яичко было бы дорого Гуверу, теперь уже не к христову дню, а к приближающемуся дню президентских выборов), во–вторых, не только не расширить, а, наоборот, ограничить рамки дискуссии тем, что угодно именно Америке.

С Англией при этом сговорились. С Францией нет. Но Тит Титыч Тардье не такой человек, чтобы позволить наступить себе на ногу: сам всякому наступит. Из американской диверсии в конце–концов ничего не вышло. Предложение Гибсона расплылось в остальных предложениях.

Таков был первый, не лишенный эффективности день работ конференции.

Второй день был еще содержательнее.

Начался он с обстоятельной речи т. Литвинова.

Речь т. Литвинова наши читатели знают, и мне незачем повторять ее. Она содержала сжатую, но чрезвычайно убедительную аргументацию и указывала на то, что если конференция отклонит и второе советское предложение о постепенном пропорционально–прогрессивном разоружении, то ничто не спасет ее от провала.

Речь возбудила большое внимание. Ряд делегаций отметил свое согласие с нею. Турецкая делегация, предложившая несколько другой путь, заявила, что в случае отклонения ее собственного плана она примкнет к советскому. С похвалой об этом плане говорили не только такие искренние пацифисты, как датский министр иностранных дел господин Мунк, но даже польский министр иностранных дел Залесский. Критику по существу постарался дать только Мадарьяга. Критика эта была крайне слаба, и сама не заслуживает никакой критики.

Однако временно внимание конференции было отвлечено в сторону от советского предложения. Вежливо оттеснивши турецкого министра иностранных дел своим всесокрушающим локтем, слово взял опять тот же Тардье. Когда Гендерсон, все еще больной, бледный, морщинистый и вялый, дает внезапно слово Тардье, он, с усилием подымая свои тяжелые веки, смотрит на конференцию несколько жалобно, как бы желая сказать: «Ну–да: я дал ему слово вне очереди. Пусть–ка кто–нибудь попробовал бы не дать!»

Тардье произнес очень сильную речь. Критики говорят, что ее главный недостаток заключается в ее чрезмерной силе.

Конечно, речь Тардье не осталась без возражений и притом очень сильных. На другой же день итальянский министр Гранди, защищая итальянское предложение, идущее гораздо дальше американского, направил против Тардье весьма веский аргумент: если мы не будем друг другу верить, если мы будем считать, что всякий пакт может быть ежеминутно нарушен, то, действительно, нам не о чем разговаривать, ибо при такой степени взаимного недоверия остается только каждому опираться на силу.

Этот аргумент заострил датчанин Мунк. Он сказал, попадая Тардье не в бровь, а в глаз: согласно французскому предложению, сильнейшие роды оружия не уничтожаются, а объявляются принадлежащими Лиге наций. Однако они остаются фактически в распоряжении держав, раньше ими располагавших. При том правиле общего недоверия, которое устанавливает Тардье, кто поручится, что эти страны (читай: Франция, которая будет главной владелицей этого «интернационализированного» оружия) не пустят его при первом удобном случае в ход для своих собственных целей?

Мадарьяга, подлинная Агафья Тихоновна, которая все время старается приставить нос Иван Иваныча к подбородку Петра Петровича, и который прославился своим желанием соединить советские доводы с французскими выводами, и на этот раз заявил, что по его мнению, можно очень легко помирить Гибсона с Тардье. У Мольера есть такая сваха, которая говорит, будто она в состоянии женить Великого Турка на Римском Папе.

Иное дело настоящий Улисс конференции господин Бенеш. Так как за первые дни делегации навалили новую кучу предложений (недаром Сквозник–Дмухановский говорил, что в этом городишке — городишко был вроде Женевы — нельзя поставить не только памятника, но даже и забора; сейчас же невесть откуда нанесут всякой дряни), то Бенешу было поручено разнести все вновь поступившее по старым рубрикам и подчинить общему правилу: все изучить и ничего не решать до конца конференции.

Проработав два дня, конференция распустила себя на четырехдневный отдых.

VII «Бомба» Гувера

«Вечерняя Москва» № 152, 3 июля 1932 г.

Мистер Гувер считает время от времени нужным «дергать» Женевскую конференцию.

Таким его жестом окончилась первая вступительная часть конференции. Итальянский делегат, министр иностранных дел Гранди, предложил, как известно, чуть ли не на первом заседании конференции так называемое квалитативное разоружение. На предложение это вначале не обратили особенного внимания. Прошли недели, и то же самое предложение, только в значительно менее ясной и ослабленной форме, было повторено Гибсоном от имени Соединенных Штатов. Правда, английский министр иностранных дел, сэр Джон Саймон, сманеврировал довольно ловко. В то время как на Америку сильно обиделась Франция и Тардье своим грубоватым выступлением против американского «дергания» лишний раз снискал себе сомнительную славу бестактного политика, полированный сэр Джон повторил предложение Америки и благодаря несомненной мешковатости Гибсона, Вильсона и других заокеанских дипломатов взял инициативу в свои руки.

Конференция пережила тогда, так сказать, вторичную медовую неделю (первой были дни ее открытия). Единогласно было проголосовано, что необходимо приступить к квалитативному разоружению, т. е. отказать отдельным государствам в праве иметь некоторые виды оружия, явно наступательного и особенно опасного для мирного населения типа.

После этого, как известно читателям, техническим комиссиям: сухопутной, морской, воздушной и позднее возникшим химико–бактериологической и по эффективам, поручено было установить определение таких орудий и вообще подготовить почву для дальнейшего движения в направлении квалитативного разоружения.

Мне незачем распространяться здесь насчет характера работ этих комиссий. Советская делегация во всех комиссиях многократно и с особенной силой опротестовала их лицемерие. Вряд ли когда–либо эгоизм отдельных держав выступал с таким смешным цинизмом. Франция доказывала, что танки есть орудие особо гуманное, а подводные лодки суть суда всецело оборонительные. Англия и Америка настаивали на том, что дредноуты являются в свою очередь исключительно оборонительным средством. При этом французские эксперты и французские журналисты желчно издевались над англо–американцами, а последние старались пристыдить французов. Посторонняя же этой распре публика смеялась с возмущением над теми и другими.

Сам мистер Гендерсон назвал то состояние, в которое комиссии привели конференцию, маразмом.

Между тем надо было выйти из маразма. Общественное мнение волновалось. Произошли также и серьезные изменения в составе правительств. Брюнинга сменил Папен, Тардье — Эррио. На носу висела Лозаннская конференция.

Какое же средство придумали для прекращения «маразма»? Решили обвинить в состоянии застоя и в смешной схоластике господ экспертов. Еще вчера, на том ярком заседании, о котором я сейчас расскажу, вежливый Саймон позволил себе довольно язвительную шутку насчет того, что эксперты–де — это люди, которые знают все больше и больше о все меньшем и меньшем.

Решено было передать дело вновь политикам. А чтобы руководители политики имели все удобства, Гендерсон объявил две недели частных разговоров между ними. Тем самым конференция благополучно вступила в маразм номер второй.

По поводу разоружения начались кое–какие разговоры, которые, однако, сразу показали, что дело вряд ли сдвинется с мертвой точки. Единственно подлинно–конкретное предложение было французское.

Поль Бонкур от имени Франции предложил сойтись на некоем «хоть что–нибудь». Это знаменитое «хоть что–нибудь», которое уже многократно появлялось на горизонте, в данном случае определялось как квалитативное разоружение в тех пределах, в которых все на него согласились, фактически в пределах отрицания такого оружия, которого либо вовсе не существует, либо отвергнуто техникой как чересчур дорогое и могущее быть легко замененным усовершенствованием орудий того же типа, но меньшего калибра. К этому Франция обещала прибавить некоторое снижение бюджетных расходов. Последнее вызывалось в сущности общим кризисом и легко могло быть произведено без фактического снижения военной мощи держав.

Вот в этот–то момент и «дернул» Гувер конференцию. Американский дядюшка был подвинут к этому шагу двумя обстоятельствами.

Во–первых, рядом с Женевской конференцией закопошилась вторая такая же в Лозанне. Здесь прежде всего проявилась неприятная для Америки тенденция придти к какому–нибудь соглашению, которое освободило бы Европу от военных долгов Соединенным Штатам. Но мало того, Лозаннская конференция, по примеру своей старшей Женевской сестры, тоже пережила медовые дни, когда прочитана была общая декларация пяти великих держав, и тоже с неожиданной скоропалительностью застряла в болоте маразма. Оказалось, что простить долги Германии, оставшись должниками Америки, трудно вообще для европейцев, а для некоторых (Франция, Югославия) просто неприемлемо.

Вот тут–то, поговорив по телефону с Вашингтоном, мистер Гибсон в лунную ночь помчался на автомобиле в Лозанну и, оторвав министров Макдональда и Эррио от их заслуженного вечернего отдыха, сказал им по секрету: «Если вы хотите, чтобы Америка серьезно подумала, не отпустить ли вам долги ваши, то извольте серьезно разоружиться; а вот и план!»

Смущенный Эррио и взволнованный Макдональд хранят секрет, но Гибсон, вернувшись на своем быстролетном автомобиле в ту же ночь в Женеву, этого секрета не хранит. Великое волнение. Недоумение. Вашингтонское опровержение, которое ничего не опровергло, и в результате — рано утром 22 июня извещение со стороны Гендерсона о внезапном созыве Генеральной комиссии по просьбе американской делегации.

Нужно сказать, однако, что ни женевский, ни лозаннский маразм не являются достаточным основанием для поведения Гувера. У этого поведения есть вторая причина: желание Гувера иметь хороший козырь в руках во время предстоящей избирательной кампании и страх, как бы демократическая партия не перещеголяла его в популярном деле разоружения.

Уже к 4–м часам зал «Г» и все прилегающие помещения были заполнены народом. Все те из публики, кто, имея входной билет, немного опоздал, не смогли войти.

Места для публики пестрели множеством дам в летних туалетах; на местах журналистов шел гул взволнованных разговоров; места делегации переполнены. Даже вечно отсутствующие делегации Гаити и Коста–Рики на этот раз налицо.

Гибсон не говорит речь, а читает «послание» Гувера к народам всего мира. Для тех, кто его текста раньше не знал, оно является, конечно, эффектным. Характерно, что и переводчик не переводит, а читает, как особо разъяснил Гендерсон, официальный американский перевод «послания» на французский язык.

К «посланию» Гибсон прибавляет только вычисление, чем именно в случае принятия предложения вынуждена будет поступиться его собственная страна. Затем следуют чрезвычайно характерные и интересные выступления всех великих держав.

Полированный сэр Джон протягивает Гуверу благоухающий благодарностью букет цветов. Но на этот букет, как в бульварных романах, раньше вылит флакон яда. Сэр Джон поучительно говорит о том, что плодом конференции должно быть соглашение, которое не может заменить чья–нибудь отдельная воля, и приводит примеры трудностей и недоуменных вопросов, порождаемых американским предложением, тонко заявляя, что это именно только примеры, число которых можно было бы весьма умножить. Сэр Джон имеет способность говорить очень длинно, красно, с богатой жестикуляцией и такой внешней выразительностью, что люди, не понимающие английского языка, всегда думают, что он в общем высказал что–то очень серьезное. Но когда дается перевод, оказывается, что сказал сэр Джон очень многими словами очень мало, и что речь его в сущности уклончива и пуста.

В тон ему говорил и Поль Бонкур. Эта близость Англии и Франции при нынешних постоянных разногласиях между ними была всеми отмечена.

Маленький Бонкур, у которого такая большая красивая седая голова, что даже хотелось бы переставить ее на более «видное» тело, говорил как всегда с искусством, смешанным из элементов адвокатских, поповских и актерских. Он то шептал, то гремел. Но по существу никого решительно не удовлетворил. Ему, как и англичанам, рукоплескали, правда, усиленно только клиенты и клевреты.

Гранди заявил о безоговорочном согласии Италии с американскими предложениями.

В зале находился на всех скамьях — делегатских, журналистских и частных — кусочек общественного мнения. Это общественное мнение так изголодалось по результату всех этих разговоров, что оно готово было даже сделать полуовацию «чужому человеку» — Литвинову, и сделало уже полную овацию человеку из своей буржуазной среды — Гранди, когда увидело в нем какую–то решимость идти вперед.

Многие после этого заседания радовались. Поздравляли друг друга. «Воскресло разоружение!» — «Воистину воскресло!» Вся эта радость, конечно, не только преждевременна, но даже наивна. В конце концов сам Гувер, а тем более Муссолини будут рады–радешеньки, когда благодаря Англии и Франции их затея провалится. И капитал будет сохранен, и слава приобретена.

Так же точно и реальные результаты на самой конференции ничтожны. Генеральная комиссия вновь распущена, период частных разговоров продолжается; только Гендерсон просил разговаривать быстрее и принять во внимание пожелание Америки. Господин Гувер «дернул» Женеву, Женева дрыгнула, как безголовая лягушка под влиянием электрического тока.

* * *

Настоящее письмо задержалось в пути. (Из Женевы до Москвы оно шло 3 дня, по Москве до помещения редакции… 6 дней.)

С того времени, как оно было написано, борьба вокруг плана Гувера в Женеве обострилась. Англия, Франция и Япония объединенными усилиями работают над кастрацией плана. Его обсуждение откладывается в долгий ящик с твердым намерением похоронить проект, превратить гуверову «бомбу» в безвредную отсыревшую петарду *. Маневр американского империализма, его движущие мотивы и контрманевр Англии, Франции и Японии лишний раз разоблачают империалистических «миротворцев» и подчеркивают тот факт, что единственным назначением Женевской конференции является саботаж разоружения под сладким соусом пацифистских фраз.

* Петарда — в данном случае вид комнатного фейерверка. — Прим. ред.

VIII В итоге…нуль!

«Вечерняя Москва» № 175, 30 июля 1932 г.

В нашем русском просторечии ходит юмористическая фраза из быта базарных фокусников: «фокус не удалей: факир был пьян».

Безусловно, женевский «фокус не удалей». Главная причина, разумеется, та, что «факир был пьян».

Конечно, мне могут сказать, что «факиры», представлявшие великие и малые державы, проявили, напротив, самую сухую, самую прозаичную, самую торгашескую, деляческую, эгоистическую трезвость.

В этом утверждении будет доля истины. Но эта трезвость произрастает на почве опьянения. «Факиры» опьянены своими классовыми интересами, притом даже не классовыми интересами буржуазии в целом, а по преимуществу крупной буржуазии и в особенности тяжелой индустрии, военных отраслей промышленности и военных профессиональных кругов.

Эта злокачественнейшая верхушка злокачественного буржуазного древа поистине тлетворна и заражает ядом, грозящим гибелью, весь мир.

«Фокус не удалей!» отчасти и потому, что до конца твердо проведена была линия главного антагониста «факиров», а именно делегации СССР.

Уже давно, как и я писал в моем последнем письме, конференция замерла. Она заменилась частными совещаниями представителей великих держав. Даже уже: представителями Англии, Соединенных Штатов и Франции.

И на этих тройственных совещаниях царили раздирающие разногласия. Хотя Гувер рассматривает свое пресловутое предложение почти исключительно как избирательный маневр, тем не менее он хотел, чтобы каким–то краем оно вошло в окончательную резолюцию. Англия же и Франция старались включить гуверовский «сюрприз» в настолько безвредной форме, что он от этого должен был приобрести дурацкий вид. Между Англией и Францией тоже оказалось немало разногласий в так называемых деталях, т. е. танках, воздушных бомбовозах и других изящных игрушках международного милитаризма.

Очень вероятно, что и мистеру Гендерсону, и всем участникам тройственного совещания, и ловкому Бенешу, который, словно Рейнеке Фукс, суетился тут же и помогал в поте лица — можно сказать с высунутым языком, — очень вероятно, говорю я, что всем им показалось, что они сделали серьезную работу, ибо как никак они осуществили свой давний план родить «хоть что–нибудь», отнюдь не компрометирующее милитаризм и могущее под душистым соусом сойти за первую закуску на грядущем пиршестве разоружения.

Во всяком случае в награду за свои усилия авторы резолюции склонны были требовать единогласного ее принятия. Хотя рождался мышонок и притом мертвый, выражаясь еще старым термином Литвинова, но надо было, чтобы он родился под звуки труб и при веянии пальм.

И действительно, почти все державы без исключения оказались столь бесхарактерными, что можно было опасаться единогласного принятия этой пустейшей издевательской резолюции. Доказывать читателям нашей газеты, что она пустейше–издевательская, не приходится. Они уже читали эту резолюцию и ее разбор.

Можно было рассчитывать, конечно, что Германия будет как–то сопротивляться, но вот и все.

Когда Литвинов, нарушая тщательно подготовленное торжество единогласия, заявил, что хочет критиковать резолюцию, Гендерсон, обычно столь вежливый, буквально окрысился на него. Окрысился настолько, что когда Литвинов послал ему письменный протест против его неожиданного неджентльменства, то ему пришлось на другой день принести публичное извинение советской делегации.

А советская делегация в лице Литвинова невозмутимо сделала свое дело. Она, как знают читатели, уже знакомые с речью Литвинова, переданной сегодня по телеграфу (т. е. в день, когда я пишу это письмо), не оставила камня на камне от всех надежд выдать политику «хоть что–нибудь» за удавшуюся. Нет, никакого «хоть что–нибудь», нет. То, что есть в резолюции положительного (химико–бактериологическая война), уже решено давно, то, что выдается за положительное, — пуфф и блеф.

Но самое заявление Литвинова, говоря по–андерсеновски, что «король гол», показалось всем или почти всем столь дерзновенным и выходящим из этикета, что в вечернем издании «Журналь де Женев» говорилось, будто своей «наглостью» советская делегация совершенно изолировала себя.

Каков же был конфуз, когда внесенные советской делегацией весьма радикальные поправки стали проходить при поддержке одних, воздержании других, таким образом, что в иных случаях против резолюции высказалось до 21 голоса при 29 поддерживающих ее! Вот так единогласие! Вот так трубы и пальмы!

Сегодня утром проходило именное голосование самой резолюции. И опять–таки более чем неважно. СССР и Германия высказались против, Германия с прибавкой, что, пока ее принципы не будут признаны, она вовсе отходит от работ конференции, а Италия и с нею еще семь стран воздержались.

Этим поставлено большое моральное клеймо на женевский окончательный пузырь. Пузырь же столь тонок, что он и без клейма еле держался, как мыльный пузырь. Клейма же выдержать не может.

Женевская конференция кончилась с позором. Можно сказать с уверенностью, — несмотря на софизмы различных Политисов, — что нет сколько–нибудь разумного человека с улицы, который не смеялся бы над ней горьким смехом. По этой линии руководящие правительства, не исключая Гувера, нанесли себе публичные пощечины. Только делегация СССР с начала до конца провела линию политики трудящихся всего человечества. Да только еще на лицах Германии и Италии да нескольких малых держав не красуется большой грязный самоплевок.

Так пока кончилось дело в Женеве. И так же будет продолжаться после каникул.

Женева

Comments