РЕПОРТАЖ С 6–й СЕССИИ ПОДГОТОВИТЕЛЬНОЙ КОМИССИИ

(15 апреля — 6 мая 1929 г.)

В письмах освещается работа 6–й сессии Подготовительной комиссии к конференции по разоружению; сессия заседала в Женеве с 15 апреля по 6 мая 1929 г. Эти и последующие корреспонденции из Женевы для «Вечерней Москвы» и других советских газет А. В. Луначарский подписывал псевдонимом: «А. Д. Тур» (иногда сокращенно «А. Д. Т.»).

I Перспективы

«Комсомольская правда» № 93, 23 апреля 1929 г.

Ну, какие же могут быть с нашей советской точки зрения серьезные перспективы у шестой сессии Подготовительной комиссии?

Мы же знаем, что собирается она потому, что английскому правительству неудобно идти на выборы, дав Ллойд–Джорджу козырь — упрек в банкротстве всей декоративной затеи женевского разоружения.

Заправилам комиссии от этой сессии нужны две вещи: первое, чтобы не сделано было ни одного шага вперед, и второе, чтобы была хоть какая–нибудь видимость продолжения хлопот вокруг бедного, больного «мира». Это–то в общем ясно. Но как именно повернуть дело, чтобы достигнуть этой цели? В какой форме устранить наше второе предложение о частичном пропорциональном разоружении? Как ответить на настойчивый меморандум председателя немецкой делегации графа Бернсторфа? Будут ли действительно сделаны новые предложения со стороны Турции? Китая? Быстро ли кончат канитель или затянут ее?

Осведомленная газета «Тан» в номере, выпущенном вечером, перед открытием заседаний, любопытно приоткрыла завесу. Да и вообще статья эта стоит того, чтобы на ней остановиться.

Газета констатирует прежде всего безнадежность положения: «Не замечается ни малейшего прогресса, — говорит она, — положение остается совершенно тем же, как в марте 1928 года». Самую конференцию по разоружению, которую подготовляет комиссия, теперь упорно называют «конференция по так называемому разоружению».

Внимание советской делегации давно уже обращает на себя тот факт, что и в официальных документах беспрестанно говорится об «ограничении и сокращении вооружений». Сокращение вооружений не есть разоружение. Ограничение (limitation) может даже означать установление границы выше нынешней!

Даже теперь горько жалуются на тех, кто помешал успеху франко–английского военно–морского компромисса, натравив на него Соединенные Штаты. По мнению газеты, именно этот факт был шагом вперед!

Гм…гм… Конечно. Но не даром же, однако, всполошились и Соединенные Штаты и Италия? Шаг–то шаг, но куда он вел?

Наконец, газета грустно опровергает слухи, будто Америка через Гибсона предложит попробовать найти с Англией компромисс по вопросу о тоннаже. Ведь без него, собирай не собирай комиссию, толку не будет. А дело простое. Америка заявляет, что свой тоннаж она хочет осуществить в форме крейсеров в 10 000 тонн каждый, с вооружением восьмидюймовыми орудиями. Англии же нужно оберегать свои длиннейшие морские пути. Ей для этого необходимо побольше крейсеров в 6000 тонн. Но при боевой встрече такие суда разбиваются об американские, как глиняные горшки о чугуны.

Но все же, по мнению «Тан», будет чем заняться. Во–первых, половчее устранить главную опасность: советское предложение. Оно ведь действительно серьезно. Этим–то оно и ужасно. Не так просто отвергнуть его. Общественное мнение напряжено. Опасность войны очевидна каждому. Надо лицемерить!

Немцы! Турки! Китайцы! Предложения! Предложения!

Но «кулаки» Лиги не хотят никаких предложений. Они не хотят даже второго чтения предложения самой комиссии. Они хотят дать комиссии занятие в виде штопания мелких дыр. Пусть повозятся. Вермишель — великая вещь! Любимое блюдо старой дипломатии.

Китай предлагает запретить воинскую повинность, Турция — установить максимум военных сил. Со стороны Германии — целый ряд предложений, довольно серьезных. Это все идет более или менее по нашей линии и целиком покрывается советским предложением, простым и ясным: уменьшить военные силы наполовину для всех, дав лишь маленькую льготу для маленьких государств. Соотношение сил остается прежним, а опасность войны и гнет военных расходов значительно уменьшатся.

Делегации все на месте.

Приехало сотни три журналистов.

Второй Интернационал тоже хочет пофигурировать. Он прислал своих «силачей» — де Брукера, Гендерсона, Реноделя, Адлера. Громкие имена, давно красующиеся на черной доске у революционного пролетариата.

Женева.

II Господин Лоудон увлекается

«Комсомольская правда» № 98, 28 апреля 1929 г.

К 11 часам со всех сторон Женевы на автомобилях и пешком с портфелями под мышкой подходят дипломаты и журналисты.

Погода неплохая. Солнце поглядывает на озеро, суетятся фотографы и кинолюди, стараясь зафиксировать ту или другую более или менее популярную личность. Такими являются, между прочим, и советские делегаты, хотя бы потому уже, что они — вороны среди голубей, представители «злого начала».

Зал заседаний расширен вдвое. И без того плохая акустика стала хуже тоже вдвое. Зал сохранил прежний характер — три стены из стекла с огромными окнами в сад. Входят в него теперь через импозантную библиотеку.

Делегации рассаживаются. На крайних концах большого стола покоем — Турция и СССР.

Встречи, любезные разговоры. К советским делегатам тоже подходят с широкими улыбками и протянутыми руками. Конечно, это представители «злого начала», но, во–первых, у них есть и друзья — немцы, турки, персы, а во–вторых, дипломатические формы требуют атмосферы любезности. Однако трудно себе представить, чтобы, Например, истинно достопочтенный (the right honorable) лорд Кешендун (так надо произносить, а не Кешенден, Как пишут у нас), похожий на ледяную гору, плывущую По Ледовитому океану, или просто достопочтенный (honorable) американец Гибсон, отдаленно напоминающий Гурона*, почувствовали потребность обменяться знаками дружеской привязанности с М. М. Литвиновым.

Председатель Лоудон звонит. Несколько формальностей, и раздается приветственная речь его, ставящая точки над «i» для нынешней сессии.

Прошу заметить те цитаты, которые я привожу здесь, потому что в дальнейшем будет ясно, как переврали (с участием истинно почтенного лорда и просто почтенного американца **) смысл программы работ, предложенной Лоудоном. (Полный титул этого, не всегда удачливого председателя тоже достоин внимания читателей «Комсомольской правды»: его превосходительство — юнкер, по–голландски Jonheer — доктор И. Лоудон.)

* Гурон — от франц. hure — голова кабана. — Прим. ред. 

** Имеются в виду английский лорд Кешендун и американец Гибсон — Прим. ред.

Итак, юнкер Лоудон говорит, стараясь быть сдержанно развязным и грациозно помахивая председательским молотком:

— «Господа, открывая шестую сессию нашей комиссии, я должен определенно заявить, что если я позволил себе созвать вас сегодня, то вовсе не потому, чтобы я считал наступившим время для второго чтения в целом проекта, выработанного в первом чтении, и для придания ему окончательной формулировки, что было бы завершением нашей работы. Все это в настоящий момент неосуществимо».

Так. Однако председатель «не теряет надежды на будущее». Он верит, что можно все же совершить полезное дело, занявшись некоторыми вопросами, невыясненными во время первого чтения и решение которых необходимо для второго чтения.

Очевидно, необходимо, как предварительное условие.

Далее председатель указывает на «растущее нетерпение общественного мнения». Он получил тысячи писем, за которыми стоят «не тысячи, а миллионы» людей, главным образом рабочих. Лоудон указывает изящным жестом на целую батарею черных листков, в которых припасены как вещественное доказательство «нетерпения», упоминаемые им письма.

Далее он делает робкую попытку доказать, будто предшествующие сессии дали какие–то положительные результаты. Но и у него выходит, что чуть не единственный «результат» — это отложение советского проекта о полном и немедленном разоружении.

В заключение в качестве порядка дня Лоудон предлагает «неразрешенные при первом чтении вопросы и рассмотрение второго предложения СССР».

После избрания испанца Коблана вице–председателем на место выбывшего чеха Веверка председатель зачитывает уже действительное предложение порядка дня.

Пунктом первым порядка дня он предлагает рассмотрение нашего предложения. К этому он дает такой комментарий: «Я должен напомнить, что наши работы должны идти и впредь уже намеченным путем. Таким образом, прежде всего надо исследовать, соответствует ли предложение СССР нашему проекту 1927 года» (!!).

Все ясно. Лоудону и пославшим его (т. е. кулацким державам) вовсе не хочется входить в рассмотрение нашего проекта по существу: они думают ограничиться одной–двумя речами, доказывающими, что это предложение несоединимо с проектом 1927 года и взамен принять путь, ими рекомендуемый.

Тут–то, на этом заявлении и даст завтра бой т. Литвинов. Такого рассмотрения нам не нужно.

Дальше у Лоудона идет рассмотрение германского предложения о взаимном осведомлении относительно военных сил и 12 пунктов, тщательно выбранных из проекта 1927 г., с исключением всего действительно важного по границам, разъясняемым им во вступительном слове: «не пришло время, сильные еще (!) не сговорились».

Граф Бернсторф заявляет, что он на другой день сделает ряд возражений против предложения председателя.

Казалось бы, тут и кончать заседание. Но еще рановато. Юнкеру Лоудону захотелось щегольнуть хоть некоторой самостоятельностью. Ведь все, что он говорил раньше, говорил он по шпаргалкам. А тут захотелось порезвиться. Кончилась резвость почтенного юнкера плохо.

Дело в том, что председателю комиссии очень понравилось письмо некоего гражданина Клифорда Гармона, именующего себя «председателем международной лиги авиаторов», и он решил доставить комиссии -удовольствие торжественным заслушанием этого литературного Произведения. Казалось бы, невинное удовольствие.

Письмо «благородное», никчемно утопическое. Сначала описываются ужасы грядущей воздушной войны, бесполезность огромных жертв, которые будут ее результатом, а потом от имени почтенного, но мало кому известного президента почтенной, но мало кому известной «лиги» делается глуповатое предложение организовать для защиты публики от бесчинства отдельных государств в воздухе международный воздухофлот.

С самого начала чтения насупилось покрытое вечными снегами чело лорда Кешендуна. На его лице постепенно отражалась все большая масса недоумения, смешанного с негодованием. Едва письмо было прочитано, как величественный джентльмен поднялся и… ухватил за ухо юнкера Лоудона.

Успокойтесь, читатели! Особенного скандала не было. Лорд ухватил юнкера за ухо фигурально.

Вот текст первой речи, произнесенной представителем Великобритании в назидание всем нынешним и будущим председателям, которые решаются или решились бы самостоятельно, не спросясь, читать в серьезных комиссиях все, что им «понравилось».

— «Я позволю себе спросить, на основании какого правила регулируются вопросы о заслушании документов, подобных только что оглашаемому? Лично я усматриваю серьезное возражение против торжественного зачтения здесь писем частных лиц. Всякий знает, что существует не мало организаций со звучными титулами, которые состоят, однако, только из комнатушки на пятом этаже и секретарши. Об организации, от которой исходит письмо, я ничего не знаю. Но зачем читать подобные письма? Этим мы приглашаем людей, жаждущих рекламы, писать письма в комиссию в надежде, что они, таким образом, обратят на себя некоторое внимание прессы. Насколько я могу судить, зачитанное письмо не имеет ровно никакого значения. Но допустим, что оно значительно. Допустимо ли, чтобы частное лицо без всякого мандата могло получить право на внимание столь официальной комиссии? Я не знаю наших правил на этот счет, но в свое время я внес предложение воспретить опубликовывать путем чтения в комиссии письма, которых мы не запрашивали и которые неведомо откуда взялись».

Кешендун был, конечно, формально прав. Но гнев его возгорелся особенно вследствие того, что Лоудон вдруг вздумал прочесть по существу антимилитаристское письмо. Может быть, Кешендуну хотелось бы поворчать и на обращение «вождей» II Интернационала, ведь у них тоже нет мандата. А тут такой прецедент!

Юнкер доктор Лоудон зарделся, как девушка, которую впервые поцеловал любимый парень. Он пробормотал, что ему просто захотелось почитать комиссии нечто, по его мнению, интересное, но что он подчинится, если лорд настоит на правиле, воспрещающем, и т. д.

Вся комиссия и все журналисты ласково улыбались. Эк, ведь, какой–де пострел. Не посмотри за ним только! Хорошо еще, что за ним есть строгий надзор. Но инцидент исчерпан. Пошлепали и довольно — все в порядке.

Газеты всего мира, однако, пересказали, хотя и в бледной форме, этот комический инцидент, скрасивший первый, скудный содержанием сеанс 6–й сессии.

Результаты? Явно выраженное намерение скоропалительно отделаться от предложения СССР и засесть за лапшу!

Женева, 24 апреля.

III Советский проект, или как мыши кота хоронили

«Комсомольская правда» № 103, 9 мая 1929 г.

Второе заседание шестой сессии открылось в 10 часов утра 16 апреля (1929 г. — Ред.).

Вы помните, что юнкер Лоудон начал с утверждения, что–де, к сожалению, время до второго чтения так называемого проекта 1927 года еще не пришло, так как до решения самими державами важнейшего вопроса о морских вооружениях серьезно сдвинуться с мертвой точки нельзя, потому–де, если он и созвал комиссию, то исключительно для того, чтобы предложить ей покушать лапши.

Представитель Германии граф Бернсторф заявил, Что он с мнением председателя не согласен. Он напомнил решение, принятое в конце прошлой сессии: «Комиссия поручает своему председателю созвать новую сессию, когда окажется возможным приступить к новому чтению проекта о разоружении».

Бернсторф напомнил, кроме того, что именно комиссии поручено «помочь государствам» найти выход из разного рода трудностей; никак не следует думать, что если государства увязнут в болоте, то и комиссия должна немедленно же увязнуть вместе с ними. Бернсторф поставил в упор вопрос: «Желает ли комиссия вслед за своим председателем формально отказаться от уже принятого решения о втором чтении?»

К общему удивлению, Лоудон вдруг ответил, что свою вермишель он и считает как раз вторым чтением проекта! Его предложение будто бы касалось только порядка этого чтения.

Гибсон поспешил на помощь председателю, подтверждая, что комиссия будет заниматься именно вторым чтением, которому предложение Лоудона придало «научное (!?) упорядочение (!)».

На другой день в 10 часов приступили к рассмотрению советского проекта.

День начался с любопытного инцидента.

Председатель комиссии дал слово т. Ланговому.

Самая речь т. Лангового произвела на комиссию и журналистов глубокое впечатление. Особенно вся немецкая пресса отметила ее «деловитость» и «военно–техническую осведомленность». «Дейли ньюс» отметил, что Ланговой — «самый молодой генерал в Европе», а «Руль», захлебываясь пеной в своем непрерывном хриплом лае, поспешил отметить: «Ланговой, которого почему–то называют генералом…»

Важным моментом речи Лангового было выделение трех основных принципов советского предложения, которые сыграли впоследствии очень большую роль.

Это следующие принципы:

1) не ограниченное, а существенное ограничение вооружений;

2) принцип пропорционального разоружения держав;

3) предварительное установление точного коэффициента разоружения.

Первым возражал японский представитель г. Сато. Маленькому японцу нельзя отказать в известной сметливости. Но он ухитряется говорить тусклым голосом и медленно, чуть не засыпая сам, длинные речи, целиком состоящие из дистиллированной воды. Редко–редко можно выловить из них хоть что–нибудь новое. Это послушное повторение того, что считается установленным для комиссии ее «учителями». Словом, дешевенькие, сатиновые аргументики и сатиновое красноречие.

По Сато каждая держава вольна разоружаться или вооружаться, как она хочет. Она одна знает, сколько ей нужно войска, чтобы чувствовать себя в безопасности.

К тому же Сато недоумевал, как может комиссия осмелиться устанавливать цифры. Ведь цифры может установить только сама конференция! Робость, осторожность, медлительность, — вот к чему призывал Сато, а всеми этими добродетелями от советского проекта и не пахнет.

Граф Бернсторф решительно поддержал советский проект.

Но так как графа Бернсторфа часто клюют и немецкие птицы (такая, например, нечистоплотная птица, как «Форвертс») за «сотрудничество» с советской делегацией, то он решил из предосторожности воспользоваться словами немецкого канцлера горе–социалиста Мюллера и доказать, что программа разоружения Мюллера совпадает с основными чертами советского проекта.

«Искреннее» желание немецкого буржуазного правительства добиться всеобщего серьезного разоружения объясняется тем, что сама Германияуже основательно разоружена.

Очень тонким захотел показать себя представитель Франции г. Массигли.

Ах, какая печальная замена Бонкура. Бонкур! Седые кудри артиста или модного ксендза, любителя дам и их любимца! Дикция и жесты трагика! Большая ловкость при этом. Этакое очаровательное плутовство, на которое Даже сердиться трудно. И авторитет! Поль Бонкур до такой степени воображает себя тем самым «сильным человеком», которого давно ищет Марианна (собственное Имя Французской республики), что его подручный граф Клозель даже назвал себя на пятой сессии: «Я — представитель Поля Бонкура», забывая, что он представлял Францию!

И вдруг Массигли!

У этого вид ни дать ни взять приказчика из «Grands magazins du bon marches (по–русски «великая лавка дешевки»), у него какой–то наследственный жест длинных рук, словно перед ним прилавок, и он все время развертывает дешевые материи, стараясь ослепить покупательницу.

Говорит он скороговоркой, и его плохо слышно. Франция! Не стыдно тебе? Мало у тебя говорунов? Все так привыкли, что твои представители говорят пусто, но красно, а ты послала на такую мировую «арену» человека, который — спору нет! — говорит отменно пусто, но и плохо же!

Аргументы Массигли сводились к тому, что и советский проект не избавляет от трудностей. Но, перечисляя эти трудности, Массигли попадал пальцем в небо, витая в первых попавшихся соображениях, которые при проверке им самим даже для него потеряли бы убедительность.

Это не мешает именно французской прессе отметить, что «с особенной силой и красноречием советской делегации отвечал Массигли». На всякий случай напоминаю, однако, это нам пригодится, что Массигли считает пропорциональность нелепостью и «математические методы» никуда негодными.

Ведь еще никто не знал, что именно к этим методам присоединятся САСШ.

IV Разговор двух трупов

«Комсомольская правда» № 107, 14 мая 1929 г.

Роль советской делегации в Комиссии по разоружению не дает спать героям II Интернационала. Они решились со своей стороны «конкурировать» с большевиками перед лицом общественного мнения. II Интернационал и Амстердамский профинтерн* не только не противодействовали, но поощряли тот поток писем рабочих организаций всякого рода, который заполнил черные ящики Лоудона. Рабочие же, конечно, охотно откликались на такие призывы, ибо ненависть к войне свойственна пролетарским массам всех стран и отраслей хозяйства. Решено было на фоне этих писем произвести внушительную демонстрацию, послать несколько видных «апостолов» II Интернационала — де Брукера, Реноделя и др. — в Женеву, чтобы «благоприятно» повлиять на ход событий.

* Международное объединение реформистских профессиональных союзов, созданное на конгрессе в Амстердаме в 1919 г. и существовавшее до 1945 г. Вся деятельность этой организации была тесно связана с политикой оппортунистических партий II Интернационала. — Прим. ред.

Возникшие отсюда разговоры были актом высокого, но поистине возмутительного комизма.

Нельзя удивляться, что, предвидя жалкое фиаско этих разговоров, женевские социалисты, которые лучше знают свою «Лигу», резко отстраняются от этой затеи, а их орган «Труд» называет разговор господ «вождей» с Лоудоном разговором с трупом. Однако кто с трупом разговаривал? Не менее отчетливо выраженный труп. Это был разговор двух трупов, на который, что называется, ни одна корова не чихнула.

Однако г. Пьер Ренодель в своем болтливом отчете в газете «Попюлер» оказался доволен.

«Высокая» делегация не была принята комиссией, никакая декларация «великого» рабочего Интернационала не была комиссией зачитана. Делегацию приняли, так сказать, с черного хода. Один раз говорил с ней столь хорошо известный нам, в одинаковой мере нерешительный и легкомысленный юнкер Лоудон.

Я давно не видел де Брукера. Он совершенно поседел и имеет необыкновенно почтенный вид. С него легко было бы писать апостола. Мирная, эпическая уравновешенность чувствуется во всех его движениях. Если рабочему Классу надо «врезать страшный путь» в «каменную грудь» буржуазии, то де Брукер не может быть «железной лопатой» для этого; это — деревянная лопата, которой разве можно только навоз разбрасывать для просушки.

Он говорил торжественную речь от имени, — черт побери! — рабочего класса такой же деревянной лопате — Лоудону.

Он упомянул о тысячах и тысячах антимилитаристов, Но сейчас же свернул на то, что мудрым мужам II Интернационала «прекрасно известны все трудности дела». Толчение воды в ступе и злобное сопротивление советским проектам этот мнимый представитель рабочего класса почтительно назвал «усилиями, которые отнюдь не были напрасными».

Трупным пожеланиям в ответ даны были трупные обещания. Лоудон ответил, что ему действительно трудно, ах как трудно! что он нуждается в активной поддержке общественного мнения. Но, валя с больной головы на здоровую, он заявил, что «общественное мнение» еще «слишком воинственно». «Производите же сначала моральные разоружение! — восклицал Лоудон, — настаивайте, милостивые государи, настаивайте!»

Вот и все. Милостивые государи ушли довольные приемом.

Сам Ренодель тоном величественного самодовольства заявил, что Лоудон, «конечно», не мог дать делегаций других надежд, кроме тех, которые он высказал, и что надежды эти слабы.

«Конечно, — говорит Ренодель, надувшись, — мы не поклянемся, что коммунисты не скажут, что наш шаг был лишен великого значения».

Социалистическая пресса «Форвертс» и «Пепль» полны не меньшей злобы против активности советской делегации, чем самая худшая буржуазная пресса.

«Пепль» озабоченно вздыхает: «Пусть комиссия протестует против пропаганды Литвинова, устранит его проект, — несчастье в том, что легко будет представить это как упорное нежелание разоружаться, что даст новую почву для той же пропаганды. Поздно будет говорить тогда, что Лоудон — это великолепный дурак, придется допустить, что и все государственные люди недалеко от него ушли!»

Что правильно, то правильно. Только надо прибавить, что и сами Ренодель и де Брукер, недалеко ушли от Лоудона. Все вы, миленькие, одним миром мазаны. Всем вам одна цена.

Жуо «энергично» требует поскорее изобрести проект лучший, чем советский, и соглашается, что иначе неловко.

Честнее других Розенфельд.

«Газеты торжествуют, — пишет он в социалистической газете «Попюлер», — по поводу того, что проект Литвинова нашел поддержку только в Германии и Турции, но они же сообщают, что Литвинову удалось так сформулировать его, что комиссия не посмела прямо голосовать против. Мы понимаем трудность положения комиссии. Для чего повторять: это — маневры Литвинова. И пакт Келлога — маневры. Кого хотят убедить аргументами, что–де Литвинов предлагает «разоружение», а СССР вооружен до зубов? А Соединенные Штаты? Одновременно с пактом Келлога Кулидж проводит закон о строительстве военного флота! Зачем вы кричите о ловушке? Вам неприятно принять проект Литвинова? Но у вас ничего нет своего. Вы не умеете сами идти вперед, вот и приходится следовать за другими. Если комиссия ответит «нет» на три принципиальных вопроса советской делегации, она покажет всему миру, что не в состоянии провести разоружение».

Когда так говорит враг (а Розенфельд — враг), — это хорошее свидетельство успешности работ советской делегации на шестой сессии комиссии.

V Фейерверк Гибсона

«Комсомольская правда» № 108, 15 мая 1929 г.

По примеру Кешендуна Гибсон тоже говорил не к порядку дня, согласно которому перед комиссией стоял вопрос об ограничении химической войны.

Но Гибсон говорил, несомненно, содержательнее лорда. Некоторым (кому по наивности, кому «нарочно») могло даже показаться, что речь его была крайне значительной.

Между тем речь эта была очевидным образом разделена на две части. Первая имела чисто деловой, до известной степени конкретный характер. Вторая была на Вид высоко принципиальной и как будто действительно Вносила что–то свежее в затхлую атмосферу комиссии.

Печать и правительство откликнулись, однако, лишь На первую часть, узкую и в сущности весьма малозначительную, и тщательно замолчали вторую часть, от которой потом и сам Гибсон отрекся самым трусливым, лицемерным и в то же время циничным образом.

Среди торжественно воспевавших гимны Гибсону голосов резко и холодно прозвучал голос прожженного, но Умного французского журналиста Пертинакса, сказавшего по этому поводу правду, что предложение Гибсона никак не разрешает подлинной проблемы и что всеобщая радость — явление либо деланное, либо до крайности наивное.

Повторяю, о второй, более интересной, части декларации Гибсона — все молчок! Почему?

Мистер Гувер захотел провещать миру устами своего пророка Гибсона нечто очень яркое, очень «симпатичное», очень радикальное. Но откуда же взять все это? Недалеко ходить: у советской делегации. Конечно, тщательно скрыв, у кого крадено все добро, послужившее Гуверу для его туалета. Но… не вышло! Во–первых, т. Литвинов сразу указал на марку «made in Russia» (сделано в России), а, во–вторых, этот табак для европейских лжепацифистов оказался слишком крепким. Сам Гувер покраснел от того звука, который вырвался из трубы, краденой у СССР и неосторожно использованной САСШ.

Все же это было забавно: ОАСШ на буксире у СССР!

Вторую часть своей речи Гибсон начал с велеречивого заявления, что он сам — близкий друг Гувера и имеет все основания сказать, какое огромное значение новый властелин судеб Северной Америки придает пакту Келлога. О значении пакта Гибсон, однако, не сказал ничего, кроме того только, что в своих речах уже сказал т. Литвинов. Но Гибсон сказал меньше, расплывчатее, чем Литвинов.

Но вот идет интереснейшая часть декларации. 

«Техническое оправдание больших вооружений покоится на опыте прежних войн и предвидении войн грядущих. Но пока будут существовать старые страхи и подозрения, дело вообще не пойдет вперед. Надо забыть уроки старой стратегии. Если мы искренни (гм! гм!), если наши торжественные обещания имеют хоть какое–нибудь значение (гм! гм!), то продолжение мира, беременного войной, не может быть оправдано. Большие вооружения — это пережиток прошлого, и этот пережиток будет существовать пока мы не выйдем из тупика (советская характеристика нынешнего положения комиссии!). Великие державы обязаны взять на себя инициативу в деле сокращения вооружений».

«Соединенные Штаты согласны на снижение до любого уровня, лишь бы это было сделано всеми пропорционально» (советский принцип пропорциональности!).

«В последние годы слово limitation (ограничение) употреблялось главным образом для обозначения таких соглашений, которые предполагали установление уже существующего уровня или даже известное его повышение, т. е. нечто, не имеющие ничего общего с сокращением (почти буквальное повторение доводов т. Литвинова). Не следует защищать это возражение (но его потом защищали при открытой поддержке самого зарвавшегося, сначала в увлечении популярными лозунгами, буржуазного дипломата Гибсона!). Будем смелее, отбросим этот термин, заменим его термином «общее сокращение вооружений!»

Это было требование советской делегации, но делегация САСШ, как мы увидим, поднявшись вслед за СССР на эту высоту, конечно на ней не удержалась, а позволила позорно провалить этот самый, ею торжественно повторенный принцип.

И дальше мысль Гибсона катилась по советским рельсам.

«Морская оборона — вещь относительная, — вещал он, повторяя Литвинова, — она определяется силами противника. Взаимоотношение сил может быть одинаковым и при больших и при малых вооружениях».

Способный ученик! Жаль, что только на словах…

Кое–кто уши развесил. Кое–кто даже труса праздновал. Но все это оказалось пустейшим холостым фейерверком.

Верный подголосок буржуазии «Лозаннская газета» и та не выдержала (ведь такие «рабы» иногда бывают очень «лукавы»; лакеи хорошо знают своих бар!) и заявила: «Г–н Гибсон не побоялся подпустить морали! — Если бы мы были искренни, говорит он. — Ну, да — тогда все было бы проще… Но…»

Какое милое «но» в устах лакейской газетки!

За заявлением Гибсона последовал хор похвал. Лоудон поздравил комиссию со столь значительным событием. Но все, в том числе и Кешендун, старались говорить, так сказать, политически невнятно. Открылся новый Путь для хитросплетений, в которых можно покрепче запутать бедную «птицу мира».

VI Мелочи и курьезы

«Комсомольская правда» № 109, 16 мая 1929 г.

Как известно, в 1925 году многими державами была подписана конвенция, воспрещающая употребление смертоносных газов и тому подобных средств взаимоистребления.

Советская делегация стала на ту точку зрения, что нужно помешать Подготовительной комиссии сделать в этом отношении шаг назад. А она была очень склонна к этому.

Одной из курьезнейших речей, произнесенных по этому поводу, была речь колумбийского представителя.

Старый «Пьеро», выступивший от имени «Коломбины», заявил, что Колумбия не имеет (это, конечно, моя редакция, но она строго отвечает сути дела) ни когтей, ни шипов и наподобие животного, известного под именем вонючки, не может ничем защищаться, кроме газов. Почтенный «сеньор» из Колумбии говорит: 

«Моя страна полагает, что для слабой страны, не располагающей сотнями пушек, ужасных дредноутов, танков и т. п., было бы просто глупо содействовать уничтожению оружия, которое, быть может, является единственным для защиты ее интересов».

Ни до, ни после этого «Пьеро» не произнес ни одного звука. Он нашел слово только для защиты газовой войны!

В общем, однако, при немалой затрате сил со стороны советской делегации удалось только остаться на уже завоеванных в 1925 году позициях, причем удалось провести советское предложение об обращении комиссии к державам, еще не ратифицировавшим «газовое соглашение», с тем чтобы они поторопились с ратификацией. Это предложение оказалось небезрезультатным. 1 мая Кешендун заявил, что Великобритания наконецратифицировала это соглашение.

В качестве вступления к рассмотрению вопроса о воздушном разоружении взял слово японец Сато. Он говорил хитро, поблескивая своими чуть косыми и чуть насмешливыми глазками. Суть речи заключалась в такой мысли: если–де хотите добиться соглашения, то не требуйте ничего! Надо изобретать такие каучуковые формулы, в которых можно найти все, что угодно.

Персидский полковник заявил, что Персия вообще за разоружение, но, видите ли, она находится в особом положении, которое заставляет ее пока (пока!) не разоружаться, а… вооружаться!

Далее Бернсторф произнес великолепную речь против «бомбардировки с неба».

Я считаю нужным привести здесь перевод некоторых мест этой речи. Он начал цитатой из речи де–Брукера: 

«Специалисты говорят нам, как будет выглядеть бомбардировка большого города. Авиабомбы производят пожар, которого нельзя потушить, целые кварталы пылают, город освещен ночью, как днем, и не может защищаться. Бомбы взрывают общественные здания и укрепления. Население выбегает на улицу. Но тут начинают действовать газы, смертельные при малейшем соприкосновении. Эти тяжелые газы проникают всюду — в подвалы, метрополитены, нет нигде спасения от них. Такая бомбардировка Парижа или Берлина в продолжение нескольких часов истребит не менее полумиллиона людей».

«Если мы не сумеем предотвратить всего этого, то война сделается не только ужасной, она станет трусливой, подлой, она приведет к ужасной нелепости, что только военные окажутся в безопасности. Одетые в свою совершенную защитную одежду, в маски и т. п., они будут истреблять стариков, детей и женщин беззащитных».

Граф Бернсторф продолжал: 

«И этот кошмар будет расти, если мы не положим ему конца. Нашу работу нельзя признать удовлетворительной, если мы положим предел газовой войне, но оставим возможность воздушной бомбардировки. Будет, наоборот, большим шагом вперед, если мы уничтожим такое явно наступательное оружие, как большие аэропланы и дирижабли с приспособлениями для сбрасывания бомб».

Польскому представителю пану Сокалю принадлежала честь первому возражать против этого требования Уменьшить ужасы войны. Он сделал это в форме нестерпимо циничной, в которой идиотизм и глупость присутствовали в равной мере.

Видите ли, надо помнить о пакте Келлога! Все державы отказались от войны! Что же скажет общественное мнение, если, пообещав не воевать вообще, державы Начнут сговариваться о том, как бы уменьшить ужасы Войны?

Конечно, Литвинов тотчас же ухватил пана за ворот.

Он сказал: 

«Единственным логичным выводом из пакта Келлога явилось бы полное разоружение, которое мы и предложили. К сожалению, при деятельном участии представителя Польши это предложение было отклонено. Комиссия поняла тогда, что надо все же считаться с возможностью войны. Раз так, то законно думать о том, как смягчить наиболее ужасные стороны ее».

Прижатый к стене Сокаль заявил, что его не поняли. Война, конечно, возможна, разоружение немыслимо. Пакт Келлога не дает абсолютной гарантии. Литвинов указал на полное противоречие его речей. Сокаль пытался еще как–нибудь вывернуться, но так и не смог.

Греческий философ Политис поспешил ему на помощь. Положение, которое он победоносно выдвинул, заключалось в следующем: 

«Г–н Сокаль прав. Фактически война воспрещена. Странно устанавливать законы после этого. Тот, кто начнет войну, будет преступником. Преступник, решившийся нарушить пакт Келлога, нарушит и всякие другие законы».

Этот довод привел, однако, к тому, что в яму, в которую свалил пана Сокаля т. Литвинов, обрушился и «сам» Политис. Юридическое сердце представителя Голландии Рютгерса не стерпело; он резонно сказал: 

«Г–н Политис занял позицию странную и опасную. С этой точки зрения всякое международное законодательство является нелепым. Вообще г. Политис приближается к такому принципу: не надо издавать никаких законов, так как преступник все равно их нарушит!»

В конце концов, немецкое предложение провалили. Но как трусливо! Его провалили огромным большинством голосов (против Германии, СССР, Турции, Китая, Швеции и Голландии) с оговоркой, что голосование против этого предложения (о мерах против бомбардировки воздушного флота) не означает, что голосовали за бомбардировку.

Фальшь, трусость на каждом шагу! Было бы страшно за человечество, если бы эти господа являлись его представителями. Но они только представители «господствующих», дни которых кончатся тем скорее, чем они подлее и чем подлость их очевиднее обнаруживается.

VII Могильщики наглеют

«Комсомольская правда» № 117, 25 мая 1929 г.

12–е заседание началось с того, что «большинство», т. е. компания саботажников, приготовилась с Массигли и Сато во главе провалить предложение Германии, клонившееся к тому, чтобы, сделав более точные таблицы по воздушному флоту, вытребовать потом на конференции уничтожение или по крайней мере сильное сокращение наступательных родов оружия.

Следующей проблемой 12–го заседания были на первый взгляд сходные предложения французской и советской делегаций.

Дело шло о том, что в таблицах, устанавливающих роды оружия для их позднейшего сокращения, воздушные силы метрополий (т. е. стран, владеющих колониями) и колоний показаны были отдельно.

В чем трюк французского предложения? На первый взгляд оно невинно: допустить для держав, которые этого пожелают, указывать раздельно воздушный флот метрополий и колоний. Однако цель ясна. Франция и Англия, имеющие колоссальные колониальные империи, хотели, чтобы сравнение между их воздушными силами и силами других держав имело место при условии оставления в стороне колониальных сил как добавочных, которые–де, во–первых, не могут быть призваны к военным действиям метрополии и, во–вторых, оправдываются особыми задачами.

При свете этого плана становится ясным сопротивление Италии, для которой французская «колониальная» авиация ближайших колоний — Корсики, Алжира, Туниса — будет являться в случае войны неразрывной частью общих сил врага.

После продолжительных словопрений поднимается симпатичный китайский генерал, раскланивается, как он всегда это делает, и говорит речь по–китайски, причем Ни один человек ни слова не понимает. Потом его секретарь переводит речь на английский язык, а далее она переводится и на французский. Китайский генерал приближается к советской точке зрения, указывает, что для Китая и ему подобных стран крайне интересно сокращение вооружений в колониях разных держав, поскольку колонии эти являются соседями.

Маринис (Италия): — Я согласен принять французское предложение при выделении в особую категорию только далеких колоний, как предлагал лорд Кешендун.

К Маринису присоединяется Бернсторф. Маринис слегка отодвигается и маленькими заплывшими глазками обводит комиссию. Массигли нахохлился. Не прошло!

Не прошла, конечно, и его попытка найти что–то общее между своим предложением и советским.

Конечно, советское предложение было провалено. С советской делегацией голосовала только Турция.

На том же заседании скверно, постыдно для комиссии провалено было и предложение советской делегации подчеркнуть, что дело должно идти о значительном сокращении воздушных флотов.

На 13 заседание советская делегация не без труда протолкнула воспрещение заранее придавать военный характер строящимся в мирное время гражданским аэропланам.

При этом характерно было вызвавшее смех замечание т. Литвинова: «Я замечаю, что делегаты очень неохотно высказываются по поводу предложений советской делегации, поэтому я предлагаю считать наши предложения принятыми каждый раз, как они встречаются молчанием». Эта мера побудила делегатов высказывать свои мнения.

Гибсон от имени САСШ отказался от прежнего требования относительно сокращения военнообученных резервов.

«Мы и сейчас придерживаемся прежнего мнения, — заявил Гибсон, — но я признаю, что другие делегации, которые защищают противоположное мнение, не менее нас проникнуты убеждением. Очевидно, нужно идти на взаимные уступки. При этом я выражаю надежду, что страны эти в свою очередь пойдут на серьезные уступки. Тут нет торгашества (!). Надо уметь приходить к соглашению путем взаимных уступок».

Граф Бернсторф сознался, что он сильно взволнован, и просит перенести его речь на другой день.

Но Массигли пропел серенаду Гибсону! День 26 апреля и речь Гибсона он назвал историческими.

Разговорами по поводу сдачи позиций Северной Америкой наполнено было и 14–е заседание.

Бернсторф от лица теперь уже окончательно всей буржуазией обманутой и покинутой Германии, ризы которой в эти самые дни делили в Париже на репарационной конференции, сказал: 

«Я очень охотно соглашаюсь с Гибсоном относительно необходимости делать взаимные уступки, чтобы ускорить срок созыва конференции. Но уступка мистера Гибсона уничтожает почти все перспективы сухопутного разоружения и тем самым делает сомнительным и разоружение морское. Отказ от всякого сокращения резервов делает все разоружение кажущимся, декоративным. Гибсон отрекся от всякого торгашества, но если на его уступки, касающиеся сухопутной армии, будут сделаны обратные уступки, например, в морских разоружениях, то общественное мнение прямо увидит в этом торгашество. Я считаю крайне важным, чтобы здесь как можно прямее и как можно скорее было сказано, о каких уступках идет речь!»

Большинство представителей малых стран произнесло совершенно рабские речи. Исключение составили Голландия и Швеция.

Речь Рютгерса, крупного юриста, не лишенного здравой логики, в этом отношении примечательна.

«Да, — сказал он, — день, в который мы решились на такую уступку, можно назвать историческим! Это — день отказа от реального разоружения. Голландия не может взять на себя ответственность за такую уступку».

Но… увы… продолжение речи было другое.

«Я рад сделать уступку, — с прелестной улыбкой продолжал голландец, — но мне показалась более честным подчеркнуть, с каким разочарованием мы вынуждены пойти на нее!»

Швед Весман коротко повторил речь Рютгерса, И противоречия его выпучились еще неприличнее. Выходило так: мы делаем глупость, мы делаем гадость, но… ведь не мы решаем дело! Нам остается только подчиниться.

Конечно, т. Литвинову выпало на долю сказать то, что нужно было сказать.

«Если комиссия считает себя вынужденной идти по Наклонной плоскости, то пусть по крайней мере не лжет, Не говорит о шагах вперед. Этим она не убедит никого.

Нам тоже остается лишь надеяться на давление общественного мнения, которое, может быть, сумеет заставить правительства, сопротивляющиеся разоружению, прекратить свой саботаж».

Совершенно невыразительно и скучно промямлил свою речь Кешендун. Его тема была: «хоть что–нибудь» (quelque chose!). Выражение спившихся и обнищавших бар, которые, прося милостыню на водку, хотят показать, что говорят по–французски.

Какие жалкие жулики!

Мужественно, энергично, хотя кратко, высказался китайский делегат, полностью присоединившийся к т. Литвинову. Уклонилась, как она часто это делает, турецкая делегация. Затем, видимо скучая, заслушали длинную мотивировку китайской делегации, защищавшей советское предложение о воспрещении воинской повинности, и быстро бесцеремонно похоронили это предложение.

Итоги Женевского «разоружения»

(Для газеты «Правда»)

«Правда» № 106, 12 мая 1929 г.

12 заседаний! 36 часов работы, не считая закулисной! Пора подводить первые итоги. Каковы же они? С точки зрения результатов в деле разоружения они буквально равны нулю. Не шутя!

36 часов разговора, чтобы не сделать ни намека в смысле движения вперед.

Первая половина той части сессии, которая протекла до сих пор, была занята позорной борьбой против советского предложения, являющегося веревкой, брошенной в яму, где сидят представители 25 держав.

Им нельзя вылезать из ямы. Они обязаны быть верными наказу пославших их, который гласит: «Не смейте делать дела, не смейте и признаваться, что его не хотят делать, делайте вид, будто делаете дело».

Унизительный наказ, который с упорством, хотя и без искусства исполняют эти дрессированные человечки!

Тужились доказать непрактичность советского предложения. Как облака дыма ветром — так развеивалась вся эта мнимая аргументация от логики, от политики Литвинова.

Долгая возня расстраивала нервы барыни–буржуазии. Она была действительно неуклюжей. Зачем все эти «ужимки», которые только повышают репутацию советской делегации? спрашивал не лишенный влияния не только «швейцарский», но и «камердинерный» «Журналь де Женев».

«Тайме» писала о кризисе председательствования, так как Лоудон не умеет показать сильной руки, «Дейли телеграф» — о проявленной комиссией трусости!

Наконец отклонили проект, не решительно, не совсем, оглядываясь на негодующее общественное мнение масс.

И Кешендун с развязной флегмой заявил после этого, что он все время молчал, ибо комиссия вынуждена была «заниматься не серьезным делом».

Государственный муж принял меры, чтобы никак не ангажировать Великобританию. «Морские вооружения, — сказал он, — должны стоять в стороне: великие державы моря еще не договорились. В остальном Британия не милитаристическая страна. Ее силы на земле и в воздухе не велики, она уже сделала все в отношении разоружения. Но другие державы должны поторопиться. Комиссия должна приступить к серьезной работе, иначе она станет посмешищем мира (так и сказал величественный лорд!). Этому будет радоваться советская делегация, прибавил он, но это будет бедствием».

Ну вот. Прошло еще шесть заседаний с тех пор.

За это время отвергли германское и советское предложения о химической войне. Отвергли германское предложение, поддержанное советской делегацией, о бомбометании. Отвергли советское предложение о сокращении колониальных аэрофлотов и об общем сокращении их.

А приняли–то что?

Ничего!

Правда, Лоудон поздравлял комиссию с «многосодержательной декларацией Гувера — Гибсона».

Событию постарались придать большое значение.

Выскочил в прессе французский «социалист» Поль Бонкур вне себя от радости, что Гибсон согласился на компромисс в вопросе о методах учета сил флота, которые он когда–то предложил. Американский морской живоглот Бриттен заявил, что САСШ пошли на такую уступку, которая равносильна для Англии выигранному у Америки морскому бою и т. д.

Но все это сущие пустяки и сущая реклама.

При ближайшем рассмотрении гибсоновской декларации выяснилось, что конкретного в ней ничего нет.

Именно отсутствие в ней конкретности и заставило Гибсона обернуть свое предложение в гуманные принципы, в нечто, что могло бы завоевать широкие симпатии. Но… тут Гибсона ожидал курьез, сразу подмеченный и отмеченный Литвиновым как только он вздумал «заговорить благородно», он попросту повторил ряд положений советской делегации. У Литвинова взято было положение не ограничения, а сокращения вооружений со всей аргументацией. У Литвинова взята была защита малых армий, получаемых из больших путем пропорционального сокращения, у Литвинова взята была характеристика пакта Келлога.

Когда Литвинов указал на все это, Гибсон расхохотался со смесью хитрости и конфуза, как фокусник, ловкую «штучку» которого разоблачили, признавая его ловкость.

Но с тех пор Гибсон уже показал, что высокие принципы, надетые им для праздника, как плюмаж на шляпу, уже сняты ими, и что все эти «словеса» для него одно шарлатанство, а не горькая серьезность, как для трудящихся масс, представителем которых без различия стран земного шара является советская делегация.

«Journal de Geneve», подловатая, клеветническая и до мозга костей мещанская газетка, раболепствующая перед большой буржуазией, вдруг для красного словца сказала в своей передовице от 25 апреля по поводу Гибсона подлинную фразу. Вот что мы читаем там:

«В своей декларации г–н Гибсон не побоялся немного поморализовать: «истинное разоружение, — сказал он, — вытечет из нового отношения к употреблению силы… Если мы честны, если наши торжественные обещания чего–нибудь стоят, то нам не нужен мир, отягощенный вооружениями»».

«Очевидно! Все в этом», — восклицает забывшая свое раболепие желтенькая газетка. «Если бы мы были честны… все стало бы иным… Но…»

Превосходное «но».

Вот в этом отношении результаты заседаний комиссии богаты. Не смею сказать, что это наилучшее свидетельство бесчестности буржуазии, какое видел мир, но это одно из лучших.

Луначарский А. В. на прогулке в Венеции. 1930 г. (Из альбома Розенель–Луначарской Н. А.).
Comments