ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ О ХУДОЖНИКЕ А.И.КРАВЧЕНКО

Машинопись. ЦПА ИМЛ, ф. 142, оп. 1, ед. хр. 295, лл. 113—116.

Публикация Н. А. Трифонова.

Алексей Ильич Кравченко (1889—1940) — художник–график, профессор Высшего государственного художественно–технического института, лауреат международных конкурсов. Многие его станковые работы посвящены современной советской действительности (серии «Днепрострой», «Жизнь женщины в прошлом и настоящем» и др.) и историко–революционным темам (русская революция 1905 г., Парижская коммуна). Находился вместе с некоторыми другими художниками у гроба В. И. Ленина, создал серию гравюр, посвященных великому вождю. Особенно известны иллюстрации Кравченко к книгам русских и зарубежных писателей (Пушкина, Гоголя, Некрасова, Короленко, Горького, Маяковского, Леонида Леонова, Байрона, Бальзака, Гюго, Гофмана, Диккенса, Ш. де Костера, А. Франса, Ст. Цвейга), а также его пейзажи Москвы и зарубежных стран.

Ценя работу Кравченко, Луначарский содействовал его поездке в 1926 г. за границу для изучения творчества мастеров прошлого и современной графики и полиграфии. Однажды нарком посетил его мастерскую (в Москве, в Чистом переулке, д. 8, кв. 9) и долго беседовал с художником. Вероятно, тогда же Кравченко нарисовал портрет Луначарского (воспроизводится впервые в настоящем томе).

В конце 1920–х годов издательство «Всекохудожник» задумало серию монографий о советских художниках, в том числе и книгу о творчестве Кравченко. Над макетом этой будущей книги работал сам художник. Так как издательство вскоре перестало существовать, книга не вышла в свет.

Наше искусство, несомненно, меняется в самом своем существе. Новые требования со стороны основной нашей публики обращены прежде всего на тематику, причем определенные, отвечающие запросам нашего времени темы должны быть выражены четко, мы смело можем сказать, с литературной ясностью, и в то же время быть одеты тем своеобразным очарованием наглядности, живости, композиционной стройности и красочности. которыми обладают изобразительные искусства, прежде всего живопись.

Изобразительные искусства у нас перестраиваются, причем глубокая внутренняя параллельность заметна в развитии искусства как реалистических приемов, так и приемов стилизующих. Трудно, однако, сказать, достигли ли мы уже в этой области серьезных успехов. Наличие нескольких школ, отрицающих друг друга в принципе, имеет здесь свое влияние, но как наша собственная публика, так и заграничные судьи, отмечая несомненные достижения наших живописцев и скульпторов, проявляют <к ним> все же несколько колеблющееся отношение.

Но вне всякого сомнения стоит высокая репутация нашей графики. Здесь основные имена мастеров не отвергаются художниками–критиками противоположных направлений; суд как внутренний, так и иностранный громко отметил исключительные достоинства работы наших графиков.

Богатое развитие графики в послереволюционное время объясняется просто: графика, по крайней мере предметная, изобразительная, является по самой своей задаче иллюстрирующей, т. е. на наглядном графическом языке передающей то или иное конкретное содержание. Прежде всего здесь идет большая полоса иллюстраций в собственном смысле слова, т. е. гравюр, рисунков и т. д., долженствующих «онаглядить» то или другое литературное произведение, дать внешний облик созданным писателем типам и положениям. Недавно Тынянов высказал1 такое мнение, что иллюстрировать изобразительным методом литературное произведение нельзя — на том–де основании, что литературное произведение есть явление искусства словесного, а художественно–словесное описание какого–либо явления ничего общего со зрительными образами не имеет.

Это мнение Тынянова глубоко ошибочно, <оно> вытекает из некоторых принципов школы формалистов.

Во–первых, все искусства вообще переводимы с одного языка на другой. Гейне гениально описывал в словах музыку Паганини 2, а Шуберт гениально восстанавливал поэтические замыслы Гейне в музыке 3. Таких примеров сколько угодно. Можно сыграть на скрипке любую статую, любой пейзаж. Если кто–нибудь скажет при этом, что это будет только вариация на некоторую основную тему художественного произведения, взятого в другом искусстве, да еще к тому же вариация субъективная, — то это ни в малейшей степени нас не смутит, ибо на самом деле почти все люди на свете, слушая музыку, например, неясно, инстинктивно переводят ее на язык чувств непосредственных, слов, пластических и красочных видений и т. д. 4 То же относится и к другим искусствам. Почему талантливый читатель литературного произведения, являющийся в то же время музыкантом и поэтому несомненно ассоциирующий подлинно поразившее его литературное произведение с определенными звуковыми сочетаниями, не может предложить свое оригинальное отражение испытанного впечатления как иллюстрацию к нему, как художественный комментарий?

Но особенно это относится к литературе и графике. Я не могу не сказать Тынянову, что когда я читал его высокодаровитый роман5, то я все время или почти все время видел перед собою определенные типы и положения. Но, конечно, я, как и другие читатели, был бы рад, если бы талантливый художник помог и мне видеть их до конца.

Тут, конечно, могут быть различные роды иллюстраторов. Может быть иллюстратор конгениальный, который сумеет с изумляющей и убедительной для тысяч читателей и зрителей чуткостью проникнуть в замысел автора и воплотить его для глаза; тут может быть и художник с резко выраженной самостоятельностью, творчество которого, оплодотворенное литературным произведением, даст нечто своеобразное, что–то прибавляющее, как–то, может быть, очень неожиданно, в глазах самого литератора и многих из его читателей неверное, но тем не менее ценное в себе и своей комментирующей родственностью с произведением иллюстрируемым.

РАССТРЕЛ УЧАСТНИКОВ ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ Гравюра А. И. Кравченко, 1924 Собрание К. С. Кравченко, Москва

РАССТРЕЛ УЧАСТНИКОВ ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ

Гравюра А. И. Кравченко, 1924 Собрание К. С. Кравченко, Москва


ЛУНАЧАРСКИЙ. Рисунок А. И. Кравченко

ЛУНАЧАРСКИЙ

Рисунок А. И. Кравченко (итальянский карандаш), вторая половина 1920–и годов. Мемориальный кабинет А. В. Луначарского, Москва


Но когда я говорю, что графика является наиболее демократическим, наглядным, помогающим реальному восприятию искусством, и называю его прежде всего иллюстративным, — я отнюдь не ограничиваю дела иллюстрациями к произведениям художественной литературы.

Наоборот, самой главной и чрезвычайно широкой задачей графики является иллюстрировать жизнь, бросать в массы легковоспроизводимые и остающиеся подлинно художественными во всех своих оттисках отклики на жизнь: графика иллюстрирует историю, наше настоящее, наши надежды и т. д.

Изумительный мастер, которому посвящена эта книга, является иллюстратором во всех вышеуказанных направлениях.

Достоинства Кравченко как графика, его своеобразность достаточно очерчены в статье Бакушинского 6. Но я хочу отметить в особенности ту огромную значительность, которую принимают люди и вещи под карандашом и резцом Кравченко.

Его атмосфера, его грозное небо, всегда преисполненное «знамениями» света, тени разящих лучей и клубящихся облаков подымают до волнующей высоты все, что происходит под ними, на его волшебных листах.

Произведения Кравченко — большой дар нашей стране, нашему времени. Вдумчиво пересмотреть данный им огромный графический материал — значит не только получить большое умственное и эмоциональное наслаждение, но почерпнуть своеобразный урок жизни. Такие мастера, как Кравченко, могут быть воспитателями. То, что воспитывает в чуткой публике Кравченко, — это прежде всего чувство серьезности жизни, в ее радостях и горестях, ее монументальной ценности, многосодержательности каждого ее момента. Жить в мире Кравченко — это значит участвовать в непомерном, всегда текучем, играющем всеми красками трагедии и комедии процессе, шумный бег которого и диалектическая преходящесть как раз и делают его вечным, ибо все частное, мгновенное неразрывно сплетается, входит в великое единство и выходит из него.

Превосходный художник, Кравченко является в то же время, может быть только полусознательно, для себя, подлинным поэтом–философом.

Издательство предполагает ознакомить публику с целым рядом изумительных наших мастеров–графиков. Лично для меня, их глубокого почитателя, Кравченко остается самым родным, самым близким, самым нужным. И я думаю, что это отношение мое разделяют многие, и число их увеличится, когда эта книга произведет свое действие в широких массах, устремляющихся к подлинно новой культуре.

<1929>


1 В статье «Иллюстрации» («Книга и революция», 1923, № 4, стр. 15—19). В 1929 г. статья была вновь напечатана в кн.: Юрий Тынянов. Архаисты и новаторы. Л., изд–во «Прибой», стр. 500—511.

2 В новелле «Флорентийские ночи» (1836).

3 На слова Гейне Шуберт написал шесть песен, вошедших в его посмертный сборник «Лебединая песнь» (1828).

4 Луначарский писал стихотворения, в которых стремился передать «ритмическое и мелодическое содержание» некоторых музыкальных произведений, в частности Баха и Шуберта. Об этом он говорит в статье 1924 г. «О поэзии как искусстве тональном» (VII, 426—431).

5 Речь идет о романе Ю. Н. Тынянова «Смерть Вазир–Мухтара», который печатался в журнале «Звезда» 1927—1928 гг. Отдельным изданием вышел в 1929 г. Луначарский прочел его во время инспекторской поездки по Среднему Поволжью в марте 1929 г. (см. упоминание об этом в письме к сыну от 19 марта 1929 г. — в кн.: «Слушайте, товарищи потомки!». М., изд–во «Правда», 1965, стр. 33).

6 Статья искусствоведа Анатолия Васильевича Бакушипского (1883—1939) «А. И. Кравченко» должна была появиться в той же книге, для которой предназначалось и предисловие Луначарского. Напечатана статья была в журнале «Новый мир» (1929, № 11) и в сборнике «Гравюра на дереве» (сб. 4. Л., 1929).

Comments