О ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПОЛИТИКЕ НАРКОМПРОСА

ПИСЬМО к Р. А. ПЕЛЬШЕ

Машинописная копия. ЦГА РСФСР, ф. 2306, оп. 1, ед. хр. 3420, лл. 156—162. Заглавие дано редакцией.

Роберт Андреевич Пельше (1880—1955) в 1924 г. был назначен заведующим Художественным отделом Главполитпросвета и ответственным редактором журнала «Советское искусство», который начал выходить в апреле 1925 г. и являлся органом этого отдела.

Публикация Л. М. Хлебникова.

28 апреля 1925 г.

Дорогой товарищ, не могу скрыть от вас, что первый номер «Советского искусства», который я, впрочем, еще не прочитал целиком, очень меня огорчил. В нем допущена и не кем иным, как вами, очень большая и непонятная для меня ошибка. В вашей статье «О единой художественной политике» имеется утверждение, будто бы в течение восьми лет мы не имели никакой художественной политики. Предварительным условием к тому, чтобы иметь ее, вы считаете разрешение пяти намеченных вами задач.1 Если бы вы дали себе труд следить за моими статьями, вы бы убедились, что все эти вопросы самым прямым образом были мною поставлены и в них был дан более или менее исчерпывающий ответ. В настоящее время убедиться в этом особенно легче, стоит только просмотреть книги, являющиеся сборниками моих статей, как «Революция и театр», «Революция и искусство».2 Относительно этих книг я уже имел отзыв целого ряда наиболее выдающихся культурных людей нашей партии, и не имею ни малейшего основания сомневаться, что изложенные в них идеи соответствуют основным воззрениям и общей политической линии нашей партии и советского правительства. В тех случаях, когда ЦК непосредственно или через различные комиссии обсуждал (как он и сейчас обсуждает)3 вопросы искусства и литературы, оказывалось, что официальное мнение партии действительно полностью совпадает с той политической линией в искусстве, которую я вел, веду и буду вести, пока это будет угодно партии. Не только у нас есть совершенно определенная политика в области искусства, но она была несколько раз официально выражена. Стоит, например, припомнить декларацию, подписанную мной и тов. Славинским и выражавшую собою соглашение между Наркомпросом и Рабисом об основных линиях художественной политики.4 Эту политику можно оспаривать, и ее очень многие оспаривают, но утверждать, будто бы ее не существует, можно только по невежеству, легкомыслию и тому подобным качествам, которых я отнюдь в вас не допускаю, так что для меня является полной загадкой, каким образом вы, занявший один из руководствующих в области художественной политики постов в Наркомпросе, могли начать вашу деятельность с такого неосновательного и прямо противоречащего истине утверждения.

Но если я категорически утверждаю, что у нас есть очень прочная, научно обоснованная художественная политика, то я, кроме того, утверждаю, что ее и не надо сейчас пересматривать; было бы до крайности нелепо, если бы я допустил сейчас какие–то официальные пересмотры этой политики в Наркомпросе как раз тогда, когда особая комиссия, назначенная ЦК из ответственнейших лиц нашей партии, близка к изданию — правда, не по отношению к искусству в целом, а по отношению к литературе — общей директивы, по духу своему вполне совпадающей с той запиской, которую я в эту комиссию внес,5 и с теми речами, с которыми мне пришлось там выступать. На целом ряде дискуссий, имевших место по этим же вопросам и о которых вы, вероятно, слышали, мои выступления принимались с настоящими овациями и, что характернее всего, как левые (напостовцы), так и правые (Воронский, Полонский) заявляли, что они на сто процентов согласны с моими декларативными вступительными словами о нашей художественной политике и только спорили между собой, кто именно сдвинулся со своей позиции и придвинулся к моей, правые или левые, — и в то же время единогласно признавали, что позиция, мною защищаемая, искони является моей позицией.

Я еще никогда не чувствовал в такой мере полную поддержку партии и правительства в той линии, которую я веду. Правда, если эта политика не подлежит пересмотру, то она сейчас приводит нас к некоторым новым моментам в естественном своем развитии. Сюда относятся, во–первых, решительные действия к ускорению темпа обновления репертуара академических театров, во–вторых, использование формального поправения, т. е. приближения к социальному реализму, левого фронта — Таирова, Мейерхольда, Театра Революции и т. д., в–третьих, усиление внимания к клубной работе и рабочим театрам, что было запущено Главполитпросветом и не стояло также в центре моего внимания. Теперь эта ошибка или это опоздание должно быть всемерно заглажено, и здесь ваша главная роль. Наконец, последнее, четвертое — попытка, по крайней мере, помочь освежению довольно неприглядной театральной жизни провинции. Две последние задачи лежат в плоскости вашей работы, две первые будут вестись главным образом через другие органы Наркомпроса.

Но была ли твердо проводима эта политика, принципы которой по всем пяти поставленным вами вопросам многократно, точно и декларативно подтверждались? Нет, она не была твердо проводима именно в трех смыслах. Во–первых, в Наркомпросе бывали сотрудники, которые не понимали этой линии или не разделяли ее. Твердой политикой было бы потребовать от партии удаления из Наркомпроса таких товарищей и предоставления мне сотрудников–коммунистов, стоящих на правильной линии.

Такие факты и бывали. Вам известно, вероятно, что т. Зиновьев поставил один раз вопрос перед ЦК о полном уничтожении Реперткома, и по сговору со мной ЦК постановил произвести полную реорганизацию, найдя, что политика, которую вел Репертком и против которой я был вынужден бороться, была неправильной политикой.6 В настоящее время недоразумений с Реперткомом меньше, но тем не менее в Реперткоме остались лица, ведущие линию, почти противоположную линии советского правительства. Я однако не настолько друг твердой руки, чтобы требовать по этому поводу новых изменений в составе Реперткома, тем более, что количество коммунистов, могущих быть использованными в области искусства, весьма ограничено, и мне приходится смотреть сквозь пальцы. Во всяком случае, я не имею ни малейшего намерения потерпеть в настоящее время какую–нибудь организованную да еще официальную оппозицию в аппарате Наркомпроса. Если я не буду настаивать в этом отношении на большей твердости, то во всяком случае не допущу еще большей расхлябанности.

Вторая причина отсутствия твердого проведения политики заключалась в отсутствии у нас средств. Нельзя требовать от театров новых постановок, если они находятся в зависимости от платящей публики и если мы почти никак не поддерживаем их из государственных средств. Тем более это так относительно провинции. Театру нужно кормиться, театры идут навстречу платящей публике, и здесь нужны большие усилия в смысле перехода от случайной публики к организованной как в столице, так и в провинции, чтобы мы получили базу для проведения нашей политики, иначе эта политика могла бы повести к экономическому крушению театра и к великому конфузу.

Наконец, в–третьих, я являюсь решительным врагом такого рода твердой политики, которая являлась бы своего рода коммунистической аракчеевщиной. Может быть, из всех областей культуры искусство требует больше всего свободы<…> Если мы вынуждены в некоторых случаях прибегать к цензуре, то, во всяком случае, без восторга, как к крайней мере. Вводить командование искусством из Наркомпроса я не намерен и всегда буду против этого.<…>

Вы констатируете сейчас, что все позиции сдвинулись к одной линии, что намечается какой–то общий тип театра. Если бы вы следили за работой Наркомпроса до вашего появления в нем, если бы вы более или менее отчетливо знали мои руководящие статьи, появляющиеся в разных органах, вы бы убедились, какую огромную роль сыграла в этом именно явлении наша государственная политика.

Я утверждаю, что в настоящее время академические театры с величайшим удовольствием возьмут каждую революционную оперу, балет или драму, если они будут удовлетворять хотя бы средним художественным запросам. Я утверждаю, что они сумеют применить не только старые свои традиционные методы, но и проведенные через известный художественный вкус завоевания новаторского театра. Я утверждаю, что если сама жизнь направляла левый театр в сторону социального реализма, то эту тенденцию жизни отметил, поддерживал и параллельно с ней действовал и Наркомпрос. Приказами в искусстве никоим образом действовать не следует, и я надеюсь, что под твердой политикой вы не имеете в виду политики приказов, ибо пока я стою во главе Наркомпроса, я не допущу такой политики.

Мне всегда казалось, тов. Пельше, что у нас с вами серьезных разногласий нет и что вы можете работать на том ответственном посту, на который вы призваны, не уклоняясь от общего направления Наркомпроса. Вот почему я удивился появлению вашей странной статьи и категорически настаиваю, чтобы в следующем номере была напечатана моя статья под заглавием «Есть ли у нас художественная политика?», в которой, предупреждаю вас, я определенно выскажусь против вашей статьи.7 Иного выхода я сейчас не вижу. Если бы вы мне раньше предъявили статью на просмотр, у нас не вышло бы недоразумений. Считаясь с тем, что ваша твердая политика, а я надеюсь, что вы разовьете и укрепите вашу политику, будет совпадать с моей политикой, я и утверждаю, что появление такой статьи, как статья Блюма «Новый Мейерхольд», есть расшатывание моей политики. В самом деле, между мной и Блюмом нет почти ни одной точки соприкосновения. Мы радикально разно смотрим на всё в театре. Кажется, ни разу не было, чтобы мы согласились в каком–нибудь суждении о какой–нибудь новой пьесе, и уже отсюда можно сказать, что политика журнала, в котором передовая, руководящая статья написана Луначарским, а затем на весьма решительную, злободневную тему пишет Блюм,8 не может быть твердой политикой. Совершенно естественно, что пока я являюсь народным комиссаром, политика Блюма не может сделаться политикой Наркомпроса, а отсюда и вывод, что нужно сделать для укрепления этой политики.

Я вовсе не возражаю вообще против участия Блюма в журнале. Надо только, чтобы его статьи не противоречили общей линии или не парализовали бы того или другого шага, сделанного Наркомпросом и имеющего большую или меньшую важность. «Новый Мейерхольд», т. е. та линия которую ведет Мейерхольд, начиная с «Леса», где появилась известная тенденция к социальному реализму, продолжая несколько напряженным и пестр<ящим> ошибками «Бубусом» и кончая пока фарсом «Мандат», который Мейерхольд превратил в третьем действии в трагикомедию контрреволюционеров, — явление в высшей степени положительное. Я счел нужным отметить это в моем публичном выступлении о «Бубусе».9 В ответ на мою довольно строгую критику недостатков «Бубуса», но и отметку о продвижении в сторону социального реализма, Мейерхольд при громе аплодисментов собравшейся публики, главным образом коммунистической молодежи, заявил, что он согласен со всеми положениями моей речи и что он именно в том направлении, в каком я указывал в ней, и предвидит дальнейшее развитие своего театра. Он тут же сказал, что постановка «Мандата» явится подтверждением этого. В этом он не обманул. Между тем поворот Мейерхольда к здоровому реализму вызвал непонимание и припадок бешенства левтерецов,* в том числе и Блюма. Теперь в номере первом «Советского искусства» без пометки, что статья идет в дискуссионном порядке, появляется злобная нападка против нового Мейерхольда. Совершенно естественен вопрос Мейерхольда, который он мне сделал третьего дня: «Как понимать это? Значит ли это, что у Наркомпроса в его официальном журнале имеется два разных суждения, два разных лица, или это значит, что мое мнение является неофициальным, а мнение Блюма, появившееся в „Советском искусстве", официальным?», и т. д.? Таких вещей надо избегать во что бы то ни стало.

* «левых» театральных рецензентов.

В скором времени я приступлю к стягиванию всех аппаратов, ведающих искусством в государственном порядке, в один Главк.10 Надеюсь, что я в этом преуспею, тогда придется постараться окончательно искоренить всякие перебои в нашей политике.

В вас я вижу одного из наиболее желательных и энергичных помощников моих в этом деле, и мне хотелось бы, чтобы между нами установились сразу правильные отношения. Художественную политику в Наркомпросе веду я; те, кто работают в этой области, должны мне помогать в проведении моей линии. Кто с нею не согласен, лучше всего сделает, если уйдет из Наркомпроса. Если у таких лиц есть предположение, что я веду неправильную политику, они могут как партийные товарищи потребовать от партии ее проверки или запросить партию, согласна ли она с нею. Повторяю, что я убежден, что действую в полном согласии с ЦК партии и советским правительством и отсюда почерпаю полную уверенность в объективной правильности моей линии.

Я написал вам очень длинное письмо именно потому, что я очень дорожу вами, и не хочу, чтобы трещина, которую образовала между нами ваша статья, расширилась и привела бы к невозможности совместной работы.

Нарком по просвещению

<А. Луначарский>

28.IV.25 г.


1 В статье Пельше «О единой художественной политике (к постановке вопроса)» указывалось, что термин «художественная политика» обозначает:

1) принципиально–теоретическую оценку искусства как социально–идеологического явления;

2) определение места и значения искусства в общественной жизни и работе;

3) определение нашего отношения к разным художественным теориям, направлениям, школам и современным исканиям;

4) определение нашего отношения к творчеству художников разных социальных классов, групп и группировок;

5) установление нашего отношения к художественному наследству;

6) организационное обеспечение осуществления художественной политики.

2 Упомянутые сборники статей Луначарского назывались «Театр и революция» (М., ГИЗ, 1924) и «Искусство и революция» (М., «Новая Москва», 1924).

3 Речь идет о заседаниях комиссии, назначенной Политбюро ЦК РКП(б) в феврале 1925 г. для выработки документа о политике партии в области художественной литературы. Луначарский входил в состав этой комиссии и принял ближайшее участие в подготовке известной резолюции ЦК РКП(б) от 18 июня 1925 г.

4 См.: А. Луначарский и Ю. Славинский. Тезисы об основах политики в области искусства. — «Вестник работников искусства», 1920, № 23, стр. 65—66. Как свидетельствует сохранившийся подлинник этого документа, тезисы были составлены Луначарским (ЦГА РСФСР, ф. 2306, оп. 2, ед. хр. 561, л. 29).

5 Вероятно, имеются в виду «Тезисы о политике РКП в области литературы» (см. «Литературное наследство», т. 74, стр. 29—37).

6 Со времени создания при Наркомпросе в 1923 г. Главного комитета по контролю за репертуаром (Главрепертком), во главе которого был поставлен И. П. Трайнин, начались жалобы на действия комитета со стороны работников искусств. Луначарскому приходилось нередко опротестовывать решения комитета. В марте 1925 г. руководство Главреперткомом было обновлено.

7 Статья Луначарского под названием «О политике Наркомпроса в театральном деле» была опубликована в № 3 журнала «Советское искусство» за 1925 г. В заключение этой статьи Луначарский писал: 

«Итак, политика Наркомпроса в области театра есть. Проводить ее нужно без уклона в правые и левые ереси, но сама эта политика многостороння, допускает различные формы, различные изменения в области театра и предоставляет достаточную широту инициативы директорам, режиссерам и артистам. Надеюсь, что никаких разногласий между Наркомпросом и новым его авторитетным сотрудником т. Пельше не существует» 

(стр. 5—6). 

В примечании к этой статье редакция обещала опубликовать в следующем номере журнала свой ответ на эту статью, однако обещанный ответ не появился. Позднее, в сборнике статей Р. А. Пельше «Проблемы современного искусства» (М., 1927) статья «О единой художественной политике (к постановке вопроса)» была перепечатана из журнала без изменений, т. е. Пельше остался при своем мнении, что «Советская власть имеет весьма определенную политику во всех областях государственного строительства за исключением художественного строительства» (см. стр. 10 журнального текста и стр. 22 текста сборника).

8 В № 1 журнала были напечатаны статьи Луначарского «Общественное значение искусства» и Садко (В. Блюма) «Новый Мейерхольд». В противоположность мнению Луначарского, Садко утверждал, что Мейерхольд в своих новых работах вернулся к эстетскому искусству. Критик упрекал режиссера и за то, что он использует приемы старого, в частности, средневекового китайского и японского театра.

9 23 марта 1925 г. Луначарский выступил на обсуждении поставленного в Театре им. Вс. Мейерхольда спектакля «Учитель Бубус» по пьесе А. Файко. См. об этом обсуждении: «Жизнь искусства», 1925, № 14, стр. 3—4; «Вечерняя Москва», 1925, № 67, 24 марта; «Известия», 1925, № 70, 27 марта.

10 Государственное управление делами искусства, ныне осуществляемое Министерством культуры СССР, тогда было распылено между слабо связанными между собой главками и отделами Наркомпроса (Главполитпросвет, Главнаука, Управление академических театров и т. д.). В 1928 г. было создано Главное управление по делам искусств, организации которого Луначарский добивался с 1924 г.

Comments