Юный Леонардо. Драматическая элегія.

Трудно представить себѣ человѣка счастливѣе Леонардо–да–Винчи.

Изъ біографіи Винчи.

Разочарованный, полный досады на людей, бросившій кисть, замкнутый въ сердитое молчаніе, онъ умиралъ.

Изъ другой его біографiи.

Лица:

  • Вероккіо. — Мастеръ живописи и золотыхъ дѣлъ, бронзолитейщикъ и москотильщикъ.
  • Леонардо. — Его ученикъ, мальчикъ лѣтъ 17.
  • Ченчиво–Каваденти. — Молодой флорентіецъ. 
  • Погребатель труповъ.

Дѣйствіе происходитъ во Флоренціи въ концѣ XV столѣтія въ мастерской при ботегѣ Вероккіо,

Небольшая комната сводомъ. Въ глубинѣ широкое окно въ огородъ, гдѣ кромѣ овощей есть кустарники розъ и жасмина. Окно раскрыто, и свѣтъ ранняго вечера широко вливается въ мастерскую. Справа дверь, ведущая въ лавку, слѣва — въ кухню. Наискось къ окну поставленъ мольбертъ съ неоконченнымъ полотномъ. Налѣво, ближе къ зрителю, круглый столъ, заставленный множествомъ резнообразныхъ склянокъ, на немь также кисти, палитры и краски. Рядомъ высокій табуретъ съ брошеннымъ на него широкимъ суконнымъ плащемъ. Надъ столомъ виситъ фонарь, другой неподалеку привѣшенъ къ крюку, вбитому въ стѣну. Справа другой столъ, меньшихъ размѣровъ, покатый, вродѣ конторки: на немъ можно работать стоя. На немъ картоны и карандаши. Въ глубинѣ, у окна видѣнъ еще столъ, приспособленный для ювелирной работы. На стѣнахъ широкія полки съ самыми разнообразнымн бутылями, свертками, чучелами птицъ и рыбъ, кустами кактусовъ, череповъ, костями и т. п. Стѣна возлѣ правой двери обита потертымъ ковромъ араццо, къ ней присдонено лицевой стороной къ стѣнѣ нѣсколько полотенъ въ грубыхъ деревянныхъ рамахъ. Въ углу на высокомъ постаментѣ полуобдѣланная глина, обернутая мокрой тряпкой.

Вероккіо въ узкихъ штанахъ коричневаго цвѣта и одной рубашкѣ съ широкимъ воротомъ, засучивъ рукава, работаетъ надъ картиной. Онъ могучаго сложенія; плечи, голыя руки, шея, грудь, несмотря на нѣкоторое ожирѣніе, показываютъ геркулесовскую мускулатуру. Лицо толсто, съ дряблыми щеками и подбородкомъ, съ нѣжнымъ женскимъ ртомъ. Лобъ высокъ, чистъ и ясенъ. Носъ сухой, рѣзкій съ энергичной горбинкой. Глаза черные, проницательные, освѣщенные неугасающимъ живымъ огнемъ.

Леонардо рисуетъ у стола направо. Онъ одѣтъ такъ же, какъ мастеръ, но строенъ какъ аѳилскій эфебъ. Его профиль энергично–этрусскаго типа, великолѣпный, сіяющій лобъ, лучистые синіе глаза подъ красиво начерченными темными бровями, русые волосы съ чувственной роскошъю обрамляютъ это божественное лицо съ мягкимъ оваломъ и сочнымъ веселымъ ртомъ. Природа щедро, полной чашей зачерпнула свои дары изъ источника жизни, когда создавала это тѣло и эту душу. Движенія Леонардо быстры и граціозны. — Вероккіо дѣлаетъ всю медленно и плавно, говоритъ задумчиво, словно взвѣшивая на вѣсахъ ювелира каждое свое слово. Смѣхъ и рѣчи Леонардо неудержимо звучны.

Оба работаютъ нѣкоторое время въ молчаніи. За окномъ поютъ птицы.


Вероккіо. Оге, Нарди.

Леонардо. Маэстро?

Вероккіо. Ты не боишься, что твоя золотая краска перекипитъ?

Леонардо. Когда придетъ время, кто-то толкнетъ меня… Ужъ я знаю: какъ я ни занятъ какимъ-нибудь дѣломъ, какая-то часть меня слѣдитъ за другимъ… иногда мнѣ кажется, маэстро, что во мнѣ нѣсколько душъ.

Вероккіо. Гм! Тебя только слушай! (Отходитъ отъ своего полотна и, прищуривъ глаза, критически смотритъ). Хочу, чтобы кираса была свѣтла и чиста, какъ ключевая вода. Вѣдь это кираса архангела! Она должна отражать весь міръ, какъ зеркало.

Леонардо. Знаете, мастеръ, чѣмъ яснѣе и ярче отражаетъ предметъ лучи свѣта, тѣмъ меньше проникаютъ въ него лучи теплоты. Замѣтили ли вы, что черное согрѣвается на солнцѣ скорѣе бѣлаго? Иногда мнѣ кажется, что свѣтлый металлъ, который такъ славно отражаетъ лучи, будто бы гордо отвергаетъ ихъ, будто строго не впускаетъ постороннюю силу въ свою глубину, будто хочетъ быть всегда холоднымъ… Но, впрочемъ, металлы, отлично отражая свѣтъ, въ то же время быстро нагрѣваются. И художникъ всего болѣе похожъ на серебряное зеркало, — онъ отражаетъ вещи такъ же ясно, какъ самый холодный мудрецъ, но согрѣвается ихъ тепломъ такъ же быстро, какъ самая темная женская душа.

Вероккіо. Гм… И такъ же скоро остываетъ?

Леонардо (Улыбаясь). Да, маэстро… Художнику нужно много тепла. Онъ такъ охотно и щедро даетъ его всему холодному, что окружаетъ его… Поэтому его сердцу легко замерзнуть.

Вероккіо. Вѣтеръ носитъ по землѣ сѣмена не только растеній, но и мыслей, Нарди. Въ твою голову сѣмена эти никогда не попадаютъ напрасно: все въ ней прорастаетъ. Но, смотри ужъ скоро не хватитъ мѣста твоимъ цвѣтамъ: они начнутъ душить другъ–друга.

Леонардо. Пусть выживутъ тѣ, что сильнѣе.

Вероккіо. Тѣ, что благороднѣе и полезнѣе, мой мальчикъ.

Леонардо. Сильное всегда благороднѣе и полезнѣе болѣе слабого, мастеръ.

Вероккіо (Оглядываясъ на него). Такъ ли, мальчикъ.

Леонардо увѣренно киваетъ головой, не оглядываясъ и продолжая рабататъ.

Вероккіо. Такъ ли? Мой опытъ не подтверждаетъ этого мнѣнія.

Леонардо. Но опытъ Божій, думается мнѣ, подтверждаетъ его.

Вероккіо. Откуда эта увѣренность?

Леонардо. Зачѣмъ же Богу давать силу неблагородному и безполезному? Сильное можетъ казаться намъ дурнымъ, но будь оно дурно и въ предвѣчныхъ глазахъ Природы, она бы не сдѣлала его сильнымъ. Это просто какъ геометрія.

Вероккіо. Ты вѣришь въ Бога болыше фра–Джироламо, право.

Леонардо киваетъ головой.

Вероккіо. А ты знаешь, что сказалъ Перуджино, этотъ кондитеръ ангеловъ и святыхъ женъ? Онъ сказалъ… Это было, когда онъ былъ здѣсь, во Флоренціи; и онъ сказалъ это при всѣхъ послѣ проповѣди въ Санта–Марія дель–Фіоре. Онъ сказалъ: „Кричи себѣ, Богъ есть, Богъ есть! Міръ кричить громче тебя, что надо всѣмъ царитъ случай!"

Леонардо. Пусть будетъ случай… Но міръ такъ хорошъ, что я буду молиться этому прекрасному, святому случаю. Фортуна означаетъ случай, и судьба, и счастье, и богатство. Когда-нибудь я построю храмъ святой Фортунѣ…

Вероккіо. Но не всѣ находятъ міръ хорошимъ.

Леонардо. Потому что у нихъ плохіе глаза уши или желудки, баббо!

Вероккіо. Счастливецъ! Иногда мнѣ завидно… Право, я завидовалъ бы тебѣ, если бы не было такъ печально твое будущее.

Леонардо (Насвистываетъ, потомъ встряхиваетъ своими кудрями). Я всегда буду такимъ.

Вероккіо. Жизнь разочаруетъ тебя, Нарди. Міръ безпорядоченъ. По крайней мѣрѣ та часть, часть его, которая окружаетъ человѣка.

Леонардо. Прежде всего человѣкъ самъ привелъ эту часть въ безпорядокъ. И это ничего. Это онъ передвигаетъ и передѣлываетъ ее по–своему. Передѣлать міръ не шутка, это не сдѣлается въ одинъ часъ или въ какую-нибудь пару тысячелѣтій. А потомъ меня не окружаетъ никакая часть (Подходитъ къ Вероккiо и описываетъ вокругъ себя широкій кругъ). Меня окружаетъ все… всегда — все!

Вероккіо. Мнѣ иногда бываетъ страшно съ тобою. Мнѣ кажется иногда, что мастеръ Пьетро, твой отецъ, принесъ мнѣ въ домъ жемчужину съ куриное яйцо… И я долженъ уберечь ее… И боишься спать, ѣсть, — какъ бы не украли сокровище. Но человѣкъ причудливѣе и нѣжнѣе жемчужины и даже самаго хрупкаго цвѣтка… Я хотѣлъ бы быть Геркулесомъ… или сказочнымъ дракономъ, чтобы уберечь тебя.

Леонардо. Кто же мнѣ повредитъ?

Вероккіо. Тьма… Тьма!

Леонардо. Тьма мертва, баббо, лучи пронзаютъ ее легче, чѣмъ шпага воздухъ… (Пауза). Знаете, маэстро, я иногда двадцать разъ бросалъ наудачу плащъ на этотъ табуретъ, и каждый разъ онъ ложился такъ красиво, что я.. Ну, смѣйтесь… Я наконецъ, поцѣловалъ его складки… Вотъ вамъ и случай… Вы знаете, мнѣ всегда хочется поцѣловать все красивое.

Вероккіо (Лукаво прищуривая глаза). Маленькую Лизу, напримѣръ.

Леонардо (Спокойно и серъезно). О, ее больше всего!..

Вероккіо (Смѣясь). Но и луну также… Креди мнѣ разсказывалъ, какъ ты посылалъ воздушный поцѣлуй лунѣ, когда вы купались съ нимъ бъ Арно.

Леонардо. Мы цѣловались съ нею. Это она поцѣловала меня первая, — въ глаза, лобъ и въ сердце.

Вероккіо. Ея поцѣлуи — отраженные поцѣлуи солнца.

Леонардо. Что–жъ, маэстро, вѣдь и всѣ наши ласки родились на солнцѣ. Отъ него всякая жизнь. Это знали всѣ древніе, какъ говоритъ князь Мирандолы. А солнце само получило силу отъ первопламенной Гестіи, — очага вселенной… Вульгата говоритъ: „Ты — земля и въ землю вернешься". Но можно сказать и такъ: „Ты — пламя и въ пламя вернешься".

Вероккіо. Да, милый мой мудрецъ. Они говорятъ, что міръ кружится и кружится… Я не нахожу въ этомъ большого толку.

Леонардо. Это божественный танецъ для тѣхъ, кто не усталъ. А усталыя души отдыхаютъ тихонько… (Вдругъ смѣется громко). Въ видѣ, напримѣръ, коровъ… Онѣ такъ спокойны!.. Или въ видѣ сочной зеленой травы. Мнѣ часто кажется, что въ растеніяхъ души отдыхаютъ. И въ нихъ понемногу растетъ жажда танцовать опять такъ бурно и сложно, какъ танцуемъ мы съ вами, маэстро… И душа рвется наружу цвѣткомъ. Потомъ тайными путями — она подымается все выше вплоть до человѣка. Человѣкъ, который не усталъ, а только накопилъ силы, долженъ умереть молодымъ, хотябы и подъ сѣдыми волосами: тогда онъ возвысится и станетъ полубогомъ. (Вновъ бросаетъ работу и подходитъ кь мастеру). Вотъ гдѣ будетъ безумное веселье и для насъ прямо ужасное кипѣніе мысли и страсти.

Вероккіо. Гдѣ?

Леонардо. Въ раю.

Вероккіо. Когда — нибудь ты — таки сойдешь съ ума.

Леонардо. Хотѣлось бы, конечно; умъ, это — вѣрная тропинка въ гору… Но пріятно иногда покувыркаться по бездорожью, прямо по дичи, зажмуривъ глаза… (Хохочетъ и возвращается къ работѣ. Пауза). Нѣтъ ничего красивѣе волосъ… Не трогательно ли это, не смѣшно-ли, что на нашей мудрой головѣ растетъ себѣ эта шолковая Божья травка? Иногда, когда я стараюсь вникнуть въ глубь бытія и разгадать, какой духъ тамъ работаетъ, я вдругъ говорю себѣ: Будь какъ волосъ. Расти себѣ на поверхности Божьей головы, вейся и сплетайся съ другими въ душистый локонъ, украшай Господа, не вникая въ его работу, которая не по плечу тебѣ… Но въ сущности всѣ наши мысли — только красивые и причудливые завитки (Смѣется). Маэстро, что мнѣ пришло въ голову… Если бы природа потеряла все живое, это вовсе не значило бы, что она перестала жить и думать, но она, какъ бы облысѣла… Пока это женщина съ роскошными волосами. И она раститъ ихъ и гордится своими косами, которыя обвили безмѣрность пространствъ… Потому что она молода и никогда не можетъ постарѣть… Хотя, конечно, было бы умнѣе, если бы она была однимъ лысымъ шаромъ, однимъ абсолютнымъ богомъ, о которомъ болтаютъ схоласты. Этотъ абсолютный богъ — плѣшивый мудрецъ, а Богъ живой — красавица съ кудрями, еще болѣе прекрасными, чѣмъ у Венеры мастера Сандро. Посмотрите, баббо, на эту головку въ локонахъ (Показываетъ ему свой рисунокъ).

Вероккіо. Прелестно… (Пауза. Вероккiо возвращаетъ рисунокъ). Птицы такъ распѣлись. Онѣ поютъ о томъ же, должно быть, о чемъ болтаешь ты, мой соловей.

Леонардо (Прислушиваясъ). Это правда… Но знаете ли кто-то сильно стучится въ дверь лавки.

Вероккіо. Я ужъ много дней держу ее на запорѣ. Не такъ-то скоро уйдетъ злая гостья.

Леонардо. Стучатъ все сильнѣе. Надо отпереть (Уходитъ направо).

(Вероккіо продолжаетъ работать. Черезъ минуту Леонардо возвращается и садится на высокій табуретъ съ жестомъ досады).

Леонардо. Это Ченчіо. Онъ надоѣлъ мнѣ своими ухаживаніями.

Вероккіо. Онъ влюбленъ въ тебя.

Леонардо. Мнѣ ничуть не лестно (Обнимаетъ колѣно обѣими руками и сидитъ немного надувшисъ).

Входитъ Ченчіо Каваденти въ широкомъ сѣромъ плащѣ; на головѣ его маленъкая черная шапка съ большими наушниками, она нахлобучена на голову, и изъ-подъ нея торчатъ рѣзкія черты его худого желтаго лица.

Ченчіо (Останавливается молча у дверей и смотритъ на присутствующихъ). Малюете? Изъ всѣхъ людей самые безчувственные — это живописцы, а среди нихъ нѣтъ никого безсердечнѣе Вероккіо и да–Винчи.

Вероккіо (Продолжая работатъ). Ченчіо не въ духѣ.

Ченчіо (Съ злобной радостъю вцѣпляется въ эти слова). А! А! Вы двое въ духѣ! Вы рады! У васъ праздникъ! Хотя Флоренція умираетъ. Сегодня умерла монна Дина… Красавица… Вдова… Когда она проходила мимо молодыхъ мужчинъ, каждый жадно оглядывался и думалъ: вотъ идетъ счатье! Я зналъ такихъ, которые бы умерли за ея поцѣлуй, но ее поцѣловала теперь безносая странница своими синими губами. Дина была благочестива, но когда она увидѣла пятна на груди, и уже не было сомнѣній въ прикосновеніи ангела, она прокляла Бога… Слышите ли? Она кричала: Хочу жить, любить! Она вѣдь ждала со своей любовью, красовалась какъ спѣлый плодъ осеніью… Но червь подточилъ ее въ одинъ часъ. Она металась и проклинала, тамъ, среди своей роскоши… Пока недугъ не превратилъ мысли въ бредъ и жесты въ судороги… Адъ на вашу голову! Вамъ это все равно…

(Молчаніе. Всѣ опустили головы. Вероккiо продолжаетъ работать; онъ сопитъ, и движенiя его становятся грузны).

Ченчіо. Я вышелъ изъ собора, гдѣ ее хоронили, и пошелъ въ мизерекордію, чтобы сказать, что я хочу помогать убирать мертвыхъ. Вѣдь каждый неубранный мертвецъ тащитъ за собою въ могилу живыхъ. И тутъ же при входѣ опять кровь: окончилась исторія Пико Ньоки (Молчаніе). Я разскажу вамъ эту смѣшную исторію, чтобы позабавить васъ, пока вы малюете. Вы знаете, что третьяго дня Пико Ньоки убилъ маленькаго Джанбенидельи Фабриканти? Нѣтъ? Да, онъ убилъ его. Мальчикъ прицѣпилъ ему сзади чорта изъ тряпокъ. Пико увидѣлъ и далъ ребенку затрещину, отъ которой у того брызнули изъ глазъ огонь и вода. Но бѣдняжка былъ упрямъ. Тот–часъ же онъ прицѣпилъ синьору того же чорта снова. Только у Понте Веккіо всеобщій смѣхъ открылъ Пико шутку… Онъ взбѣсился, взъерошился бросился назадъ къ Синьоріи и тутъ у всѣхъ на глазахъ схватилъ мальчика. Можно было видѣть по его лицу, что онъ обезумѣлъ и что у него дурныя намѣренія. Но всѣ только хохотали. Онъ тащилъ дитя за руку съ глазами, полными крови и яда и приговаривалъ дрожащимъ голосомъ: „Пойдемъ, пойдемъ, я дамъ тебѣ панфорте и сладкаго вина, дружокъ, я люблю, дружокъ, веселость, я люблю хорошую шутку"… А тотъ ревѣлъ. И какъ завернули въ переулокъ напротивъ хлѣбной лавки Тинто Пико ударилъ его въ горло ножомъ: „Перестань кричать, гадина!" — и бросилъ…

Вероккіо. Какое подлое преступленіе!

(Леонардо блѣдный смотритъ на Ченчіо).

Ченчіо. Преступленіе? Ничуть. Въ тотъ же вечерь мессеръ Беинтези зашелъ въ лавку къ Тинто и просилъ не дѣлать шуму. Медичисамъ нуженъ на все готовый человѣчекъ… Теперь Пико сталъ бы ихъ проклятой душой… Да не вышло дѣло.

Леонардо. Ну? Что же случилось?

Ченчіо. Пьеро дельи Фабриканти съ толпою каменщиковъ подошелъ сегодня возлѣ Санъ–Джіованни къ Пико и низко поклонился. Онъ сказалъ: „Мессеръ Пико, вы убили моего мальчика… Да, да… Вы напрасно качаете головой… Но Флоренція видѣла довольно крови… Пусть на могилѣ твоего сына вырастетъ олива мира, — сказали мнѣ сильные и обѣщали сто флориновъ. Такъ и да будетъ… И во свидѣтельство, мессере, не побрезгайте поцѣловаться съ рабочимъ человѣкомъ". И Пико пошелъ цѣловаться. Но Пьеро разжалъ челюсти, какъ могъ, и вонзилъ зубы въ его лицо, лѣвой рукой онъ прижалъ его къ себѣ, какъ любовницу, а правой пять разъ ударилъ кинжаломъ межъ реберъ. Тутъ его схватили и потащили въ Барджело. И была бы сѣча, но ее остановило духовенство. Хорошенькія дѣла? (Подходитъ къ Леонардо). Видишь, Нарди, кровь на моей ногѣ? Это кровь покойнаго Ньокки… Чума недоотаточно работаетъ, — флорентійцы ей помогаютъ… А Пьеро попадетъ, пожалуй, въ лапы къ красному брату.

(Пауза).

Леонардо. Маэстро, теперь пора снять олифу съ огня… Иначе опять краска побурѣетъ.

(Уходить налѣво въ кухню).

Ченчіо (Въ негодованiи), Клянусь кровью Богородицы, у васъ нѣтъ сердецъ. У васъ они завяли и сморщились какъ сухой лимонъ. Адъ и молнія! (Топаетъ ногой)

Вероккіо. Тише, тише… Видишь, у меня дрожатъ руки… Ты думаешь, я равнодушенъ? Не правда… Но что же я могу сдѣлать?

Ченчіо. Такъ говорятъ всѣ.

Вероккіо. И правы.

Ченчіо. Но я же вотъ иду подбирать мертвецовъ? И если меня не тронетъ странница, клянусь святымъ Себастьяномъ, я напомню кое–кому о справедливости.

Вероккіо. И тебя замучаютъ въ подземельяхъ Барджело. Человѣкъ не можетъ итти противъ своего времени, Ченчіо. И въ старину было плохо, но была свобода и надежда. А нынче мы пошли по ломбардскому пути и отдали себя Медичисамъ. Они обстригутъ крылья Флоренціи: она разукрашена какъ никогда, но я то чувствую,. что сердце у нея перестаетъ биться… Когда я былъ молодъ, Ченчіо, я вѣрилъ, что мы разожгли большой костеръ, но теперь Лоренцо превратилъ наше жаркое пламя въ потѣшные огни… Мы блестимъ, Ченчіо, мы блестимъ… Но скоро останется только вонючій дымъ да сѣрный пепелеъ.

Ченчіо. Скажите это Леонардо.

Вероккіо. Зачѣмъ?

Ченчіо. Чтобы онъ не смѣялся безстыдными губами, когда въ пору рвать волосы на головѣ.

Вероккіо. Зачѣмъ, зачѣмъ, Ченчіо? Этотъ мальчикъ, Ченчіо, это — чудо… Въ немъ созрѣваетъ новая душа Флоренціи. Все, что сдѣлали прадѣды и дѣды, — Кавальканти, Данте, Петрарка, Боккаччіо, Фичино, все, что сдѣлали Джіотто, Орканья, Мазаччіо, Гиберти, Брунелеске, Донателло и Поллаюоло и многіе другіе — все, это въ немъ сплелось, Ченчіо, чтобы удивить звѣзды небесныя. Это несчастный мальчикъ, добрый мой Ченчіо. Я чуть не плачу, слушая его и глядя на его чудеса… потому что, видишь ли, Ченчіо… это правда, что онъ хочетъ летать какъ птицы, но когда земля проваливается въ холодъ и мракъ, никакая птица не улетитъ, добрый Ченчіо… или она должна падать вмѣстѣ съ землею во мракъ и холодъ, или остаться одна въ пустотѣ, гдѣ все равно замерзнетъ… Флоренція больна. Италія больна. Отжило гордое, свободное гражданство. Оно, видишь ли ты, испугалось черни, оно испугалось также козней богачей и пошло въ рабство къ наглымъ выскочкамъ. Это начало конца. У Леонардо огромное сердце, Ченчіо, а не маленькое, какъ ты говоришь, но его сердцу станетъ скоро тѣсно на этой землѣ, которая вновь захотѣла быть тюрьмой… О, я знаю, добрый другъ, что князья и герцоги будутъ баловать его. Ахъ, Ченчіо, горекъ хлѣбъ гордеца, который каждое утро говоритъ тебѣ: „Я — господинъ здѣсь, всѣ здѣсь — мои слуги!" Развѣ отдалъ бы я Нардивъ золотыя игрушки дукамъ? Но они возьмутъ его и сломаютъ. Онъ гибокъ, но они сломаютъ его, Ченчіо… Наше искусство еще заблеститъ какъ никогда, но вѣрь, Ченчіо, это передъ смертью…

Ченчіо. Эта музыка мнѣ по сердцу. Все идетъ къ дьяволу въ пасть! Вы — умный человѣкъ, я всегда говорилъ это… Пойте почаще эту пѣсню Леонардо: пусть онъ знаетъ, гдѣ и когда живетъ, а то онъ ходитъ словно въ тепломъ туманѣ.

Вероккіо. Ахъ, если бы не развѣялся этотъ туманъ!.. Но куда онъ запропастился? Нарди, Нарди!

Леонардо (Входитъ, въ одной рукѣ у него небольшая кастрюлъка, въ другой дощечка съ наброскомъ). Я говорилъ, что моя краска будетъ похожа на золото, которымъ окрашены облака вечеромъ. Посмотрите, баббо!

Вероккіо (Базглядывая эскизъ). Удивительно.

Леонардо. Природа создаетъ золото изъ свѣта и холодной мглы. Намъ тоже не нужно металла, чтобы золотить. Мы тоже немножко живописцы.

Ченчіо. А тюрьма и убійства не касаются тебя?

Леонардо (Зло). Нѣтъ.

Ченчіо. Молодецъ!.. Я готовъ кулаки откусить себѣ за то, что люблю тебя!.. Моя страсть къ тебѣ — грѣхъ, грѣхъ, откуда ни посмотри! Но я люблю тебя, и мнѣ стыдно. Видишь, я покраснѣлъ (Отчаяннымъ жестомъ сдергиваетъ съ себя шапку). Это за тебя, за то, что у тебя нѣтъ сердца.

Леонардо. Это неправда, что у меня нѣтъ сердца. Я просто пьянъ.

Ченчіо. Пьянъ?

Леонардо. Да, моею молодостью. И хочу пить, пить, пить еще. Всю красоту, которая меня окружаетъ. А потомъ плясать. Моя работа будетъ моею пляской. Я проведу каналы, какъ рѣки, я построю дворцы для императоровъ, построю для великановъ башни, чтобы ангеламъ было легче слетать на землю. Я отражу міръ на полотнѣ такъ, что онъ засмотрится на себя и впервые пойметъ, какъ онъ хорошъ. Я прочту книгу прошлаго и поверну страницу книги будущаго. Я пьянъ, пьянъ виномъ міра, виномъ бога Пана. Не мѣшайте же мнѣ! я помогу вамъ, я помогу вамъ, люди, но дайте мнѣ идти моею дорогой, не мучьта меня… Старуха Джина вчера цѣлый день орала пѣсни, и я положилъ по комку шерсти въ уши… Оставьте меня съ моимъ міромъ, съ моимъ богомъ… Потомъ Я помогу вамъ.

Ченчіо (Совершенно сбитъ съ толку). Нарди, Нарди, ты говоришь дѣйствительно какъ пьяный, какъ одержимый.

Пауза.

Вероккіо (У окна, дрогнувшимъ голосомъ). Вечерѣетъ…

Леонардо возбужденный ходитъ легкими шагами по комнатѣ. Ченчіо, разставивъ широко ноги, растерянно слѣдитъ за нимъ глазами.

Леонардо (Тоже подходя къ окну). Видите, баббо, — тѣ же оттѣнки, что у меня.

Вероккіо. Торжественные, пышные, нѣжно–грустные.

Ченчіо. И всему міру настунаетъ вечеръ.

Леонардо. А потомъ опять будетъ утро (Подходитъ къ столу и беретъ лежащю тамъ мандолину). Ну, будетъ намъ ссориться… Пора успокоиться. У меня есть для васъ новая нѣжная, спокойная спокойная пѣсня.

(Полупоетъ полудекламируетъ, тихо аккомпанируя себѣ на мандолинѣ).

Леонардо.

Куда стремитесь вы, туманы легкихъ думъ?

— Въ страну огня, гдѣ край земного міра,

Гдѣ грань небесъ. Послалъ насъ гордый умъ

За золотымъ виномъ божественнаго пира.

— Но не вернешься ты, прозрачныхъ парусовъ

Летучая, родная вереница:

Ты таешь, ты горишь въ пожарѣ нѣжныхъ сновъ,

— Но далека еще завѣтная граница.

О, вѣтеръ воли, къ истинѣ сильнѣй

Мчи въ свѣтлый океанъ разрушенные челны:

Таинственный покровъ блѣднитъ игру огней,

Глубинъ эфирныхъ потемнѣли волны.

Вотъ вечеръ. Облака поблекли и грустятъ.

— Скорѣй летите прочь отъ запада — къ востоку!

Лучи на–утро тамъ маняще забле–стятъ, —

И истина откроетъ ликъ свой оку!

(Онъ кончаетъ свою мелодію… Вероккіо и Ченчіо слушаютъ въ задумчивости. Никто не замѣтилъ, что дверъ отвориласъ и на порогѣ призракомг появиласъ черная фигура: это силуэтъ въ остромъ шлыкѣ съ двумя дырами для глазъ, въ рукахъ его крюкъ, Онъ говоритъ глухо).

Погребатель. Ченчіо, ты обѣщалъ помочь мнѣ прибрать мертвецовъ… Пойдемъ, работы много… Можно подумать, что злая гостья хочетъ затушить всѣ очаги Флоренціи.

Ченчіо. Иду… Нарди, дай мнѣ тебя поцѣловать…

Леонардо гибкимъ жестомъ отдается его объятію и цѣлуетъ его много разъ.

Ченчіо. Прощай… Мнѣ кажется, что я умру.

Леонардо. Видишь ли, Ченчіо, я, по правдѣ, не думаю, чтобы ты могъ умереть. Да и вообще, можетъ быть, мы ошибаемся съ этой смертью. Иди, Ченчіо, милый, мы много еще будемъ любить другъ друга… Это-то я тебѣ обѣщаю. Это-то я знаю.

Ченчіо. Фантазіи! Все кончается.

Леонардо. Какіе тамъ концы, Ченчіо? Ты видишь стѣну тамъ, гдѣ на самомъ дѣлѣ туманъ, а за нимъ… опять нѣтъ конца.

Ченчіо пожимаетъ руку Вероккіо и уходитъ сгорбившись за погребателемъ.

Вероккіо подходитъ къ авансценѣ и садится на табуретъ. Онъ задумчиво смотритъ передъ собою. Леонардо подходитъ къ нему и обнимаетъ его за плечи).

Леонардо (Съ безконечной лаской въ голосѣ). Ну? Вамъ грустно?

Вероккіо. Ты — вечернее облако, о которомъ ты пѣлъ, мой свѣтлый Нарди. Тьма сгущаетея.

Леонардо. Баббо, вѣдь вернется и утро.

Вероккіо. Но утреннее солнце освѣтитъ уже не тѣ облака.

Леонардо. Но вѣдь тѣ же звѣзды встрѣчаютъ солнце и провожаютъ. И каждое утро продолжаетъ работу, которую міръ тихонько отложилъ, когда насталъ вечеръ. А теперь закроемъ ставни и зажжемъ фонарь. Мы опять будемъ изучать свѣтъ и тѣни. Онѣ такъ восхитительно сложны… Можетъ быть, я — вечерняя душа, вы правы, — я такъ люблю тѣни и борьбу съ ними свѣта… Я — вечерній Леонардо. Но я вижу ясно тамъ, тамъ… (Указываетъ впередъ) Леонардо утренняго… Какъ въ зеркалѣ вижу!.. Оге, Нарди, оге! (Посылаетъ воздушный поцѣлуй),

Занавѣсъ.

Comments