Три путника и Оно. Комедія въ 1–мъ дѣйствіи.

Лица:

  • Таинственное видѣніе.
  • Баронъ Іеронимусъ фонъ–Эйленгаузенъ, путешественникъ въ дормёзѣ, философъ.
  • Геръ Вальтеръ Фогельштернъ, путешественникъ верхомъ, поэтъ.
  • Ганцъ Гардтъ, путешественникъ пѣшкомъ, горный мастеръ.
  • Дворецкій графини Ады фонъ–Шлоссъ–амъ–Флуссъ.
  • Слуги.

Дѣйствіе происходитъ въ 1817 году въ садовомъ домѣ при замкѣ Шлоссъ–амъ–Флуссъ, въ Вюртембергѣ.

Декорація представляетъ обширную комнату, меблированную въ духѣ empire. Задняя стѣна–рама — съ желтой занавѣсью, скользящей по мѣдной проволокѣ. Посрединѣ рамы стеклянная дверь. Ночь. Въ широкія стекла видна тьма. Слышенъ шумъ дождя. Когда вспыхиваетъ молнія, вырисовываются черные силуэты кустарниковъ и подстриженныхъ деревьевъ. Отъ времени до времени громъ.

Въ комнатѣ направо горитъ большой огонь въ каминѣ. У лѣвой стѣны симметрично стоятъ три постели, отдѣленныя одна отъ другой ночными столиками. По сторонамъ стеклянной двери двѣ классическія статуэтки, копіи съ произведеній Торвалъдсена. У камина три кресла и столъ. За каминомъ въ углу кушетка, заставленная желтой ширмой. Горитъ люстра о шести свѣчахъ и двусвѣчникѣ на столѣ. Слуга въ ливреѣ приготовляетъ одну изъ достелей.

Входятъ дворецкій и баронъ. Баронъ въ широкомъ черномъ плащѣ съ огромнымъ воротомъ и тальмой. На головѣ непомѣрно высокій, по тогдашней модѣ мохнатый цилиндръ раструбомъ. Онъ сбрасываетъ на руки дворецкому свою шинель и остается въ сѣромъ фракѣ и узкихъ черныхъ брюкахъ со штрипками. Шея его въ высокомъ галстухѣ, не слишкомъ накрахмаленномъ, по–дорожному. Манишка и манжеты украшены кружевами. Онъ слегка лысоватъ спереди, сѣроглазъ, костлявъ лицомъ и фигурой. Бритъ, небольшіе бакенбарды. Снимаетъ перчатки съ бѣлыхъ рукъ, унизанныхъ кольцами.

Баронъ. Здѣсь хорошо… Поблагодарите графиню. Еще разъ попросите извинить за безпокойство. Льщу себя надеждой завтра вновь увидать ея сіятельство и уже совершенно выразительно принести къ ея ногамъ дань моего уваженія и признательности.

Дворецкій кланяется. Слуга барона въ это время вносытъ вмѣстѣ съ кучеромъ баулъ и саквояжъ.

Баронъ. Мои вещи. Поставьте ихъ здѣсь

(Указываетъ на авансцену около первой кровати. Слуги ставятъ веіци и удаляются).

Дворецкій. Сейчасъ принесутъ горячую воду, ромъ, сахаръ, вино и лимоны… Господинъ баронъ отказывается рѣшительно отъ закуски?

Баронъ. Рѣшительно… Уже десять часовъ вечера. Могу ли затруднять…

Дворецкій. Господинъ баронъ, простите, что я имѣю смѣлость перебить васъ: никакого затрудненія, — яичница, кофе, холодная пулярдка…

Баронъ. Нѣтъ, нѣтъ… Стаканъ пунша и.. мягкая постель (Улыбается).

Дворецкій. Не смѣю настаивать. Угодно будетъ господину барону приказать что-нибудь?

Баронъ. Пришлите мнѣ моего слугу. Ничего болѣе (Дворецкій и сгуга графини уходятъ).

Тепло, свѣтло… (Садится у камина и протягивается). Я ощущаю bien être. Что за очаровательная женщина эта графиня!.. Я видалъ ее еще дѣвушкой въ Мюнхенѣ при королевскомъ дворѣ. Тогда это были одни обѣщанія… Одни милыя обѣщанія… Вдовой она предстала предо мной сегодня какъ пышное выполненіе. Вечеромъ, при шанделяхъ она выглядитъ женщиной Ренессанса… Екатерина Корнаро (Протягиваетъ ноги въ изящныхъ ботинкахъ къ окну). И глаза!.. Ласковые и немножко насмѣшливые… И un français tout à fait Parisien! Манеры… Charmante! Совѣтнику Миквицу Гете сказалъ о ней: „Это Порція" и прибавилъ по–итальянски: „Una porzioncella bristante per far felice un dio. Ho свинцовый ящикъ остается неоткрытымъ! (Задумывается). Быть–можетъ, мнѣ слѣдуетъ остаться здѣсь?.. Не надолго?.. (Напыщенно). О, жажда неизвѣданнаго, влекущая меня впередъ и впередъ, о, безпокойный демонъ тоски по познанію, поселившійся въ груди моей! Это ты, щелкая бичемъ, погоняешь мою четверку коней и трубишь меланхолически въ рожокъ почтальона. Между тѣмъ привѣтливо встрѣчаютъ молодого путника города и замки и грустно провожаютъ его, не сумѣвъ остановить его порыва. Впередъ, впередъ, новый Агасѳеръ! Иди, иди, ты нигдѣ не пустишь корня… ибо не дано тебѣ процвѣсти на землѣ… Ты лишь облетишь ее на крыльяхъ любознательности, чтобы памятью о ней обогатить, быть–можетъ, твое пребываніе въ иномъ мірѣ… Гдѣ же пуншъ?

(Дворецкій входитъ съ подносомъ, заставленнымъ всѣмъ необходимымъ для пунша. За нимъ идетъ слуга барона).

Баронъ. Какъ вы несли это въ дождь?

Дворецкій. Господинъ баронъ не замѣтилъ, что широкая кровля прикрываетъ фасадъ садоваго домика, a дальше до самаго крыльца замка мы имѣемъ густую аллею липъ. Земля подъ ними едва сыра.

(Дворецкiй разставляетъ все передъ барономъ).

Баронъ. Благодарю васъ. Я самъ приготовлю пуншъ. Іоганнъ, раскройте мой чемоданъ и выньте „Философію тождества" (Іоганнъ возится съ чемоданомъ). Громъ и молнія не прекращаются. Надѣюсь, они не будутъ мѣшать мнѣ спать… Въ противномъ случаѣ я буду читать.

Дворецкій. Быть–можетъ, баронъ пожелаетъ французскій романъ? Или что-нибудь Жанъ Поля?

Баронъ. Благодарю, я предпочитаю философію.

(Дворецкій почтительно кланяется. Іоганнъ подаетъ барону книгу).

Баронъ. Вы можете идти, Іоганнъ. Вы не нужны мнѣ больше.

(Дворецкій и Іоганнъ кляняѣтся и уходятъ).

Баронъ. Ночь, молнія, одиночество… Огонь… Пуншъ… Шеллингъ… И воспоминаиіе объ этой швабской Порціи… Графиня Ада! Прелестное имя… Мнѣ кажется, что она Аделаида… Но это итальянское сокращеніе мило и романтично… Она, конечно, читаетъ Шатобріана… О, сладкій чародѣй, сколько новыхъ струнъ зазвучало въ женской душѣ подъ твоими колдовскими пальцами!.. (Пьетъ пуншъ и раскрываетъ книгу). Шеллингъ, Шеллингъ! Твой бурный геній почти въ глаза глядитъ невѣдомому, но и онъ изнемогаетъ… О, Шеллингъ, атлетъ мысли, я не вѣрю твоему откровенію… Ноуменъ, великій Ноуменъ опутанъ узорнымъ плащемъ видимостей… Кто пойметъ суть становленія? О, бѣдный разумъ человѣческій, великій лишь великостью жажды!.. Но довольно мнѣ оглашать пустынный воздухъ сими жалобами, колеблющими лишь пламя шанделей. Влага, соединяющая элементы, освѣжи грудь и воспламени мысль… Шеллингъ, я встрѣчаю тебя съ отточенной шпагой моей критической мысли (Погружается въ чтеніе).

(Молнія. Черезъ окно видно, какъ по саду проходитъ дворецкiй, а за нимъ закутанная въ плащъ фигура. Стукъ въ дверъ).

Баронъ (Медленно поднимая голову отъ книги). Войдите.

(Дворецкій и незнакомецъ входятъ).

Дворецкій. Прошу прощенія отъ имени ея сіятельства: путешественникъ, котораго вы видите, господинъ баронъ, проситъ гостепріимства… Графиня увѣрена, что вы не посѣтуете на нее, ибо высокородный господинъ, котораго вы видите, — поэтъ (Кланяется).

Баронъ. Любимецъ музъ, добро пожаловать! (Встаетъ, кланяется).

(Фогелъштернъ сбрасываетъ на руку дворецкаго свою мокрую шинелъ. Онъ остается въ голубомъ фракѣ, лосиныхъ штанахъ и высокихъ сапогахъ, забрызганныхъ грязъю, со шпорами. Онъ снимаетъ также высокую широкополую шляпу. Это оченъ бѣлокурый юноша, слегка пухлый, съ широко раскрытыми глазами).

Фогельштернъ. Позвольте представиться: скромный житель подножія Парнаса Вальтеръ Фогельштернъ…

Баронъ. Духовный потомокъ Вальтера фонъ–деръ–Фогельвейде? (Оба кланяются). Я — баронъ Гіеронимусъ фонъ–Эйленгаузенъ, философъ, дилеттантъ, авторъ трактата „Таинственное какъ естественная и непреложная граница познаванія" (Кланяется).

Фогельштернъ (Кланяясь). Чувствую себя несчастнымъ и пристыженнымъ, что не имѣлъ счастья читать вашъ глубокомысленный трудъ. Я также опубликовалъ книжку „На колѣняхъ. Пѣсни и молитвы кроткаго сердца".

Баронъ (Кланяясь). Прекрасное заглавіе, навѣрное, чудныхъ строфъ… Сядемъ (Дворецкому). Можете идти (Дворецкій кланяется и уходитъ). Желаете пуншу, господинъ Фогельштернъ?

Фогельштернъ. Буду тронутъ вашей любезностью, господинъ баронъ.

Баронъ (Готовя пуншъ). Что сказалъ веймарскій полубогъ о вашихъ трудахъ?

Фогельштернъ. Онъ сказалъ: „Это молодой евнухъ".

Баронъ (Взглядываетъ на него удивленно). Странный отзывъ, однако!

Фогельштернъ Справедливый, проницательный, лестный. Я — дѣвствененъ тѣломъ и душою, баронъ. Господь можетъ поручить мнѣ гаремъ своихъ красотокъ, не страшась за ихъ неприкосновенность. На колѣняхъ, баронъ, всегда издали, робко и на колѣняхъ. Послѣ отзыва тайнаго совѣтника и Юпитера поэзіи я послалъ ему такой сонетъ:

Не распаляемый страстями

Я бѣлоснѣжною чалмой

Склоняюсь передъ красотами

Твоихъ гаремовъ, Боже мой!

Шепчу хвалы, любуюсь пляской.

Все чисто — чистому: ихъ жестъ

Порывы, линіи и краски

Меня чаруютъ, но невѣстъ

Твоихъ твой евнухъ даже въ грезахъ,

О, Боже, страстью не сквернилъ:

Какъ соловей въ душистыхъ розахъ

Пою, зане меня плѣнилъ

Твой чистый ликъ въ ихъ жаркихъ позахъ,

Игра твоихъ священныхъ силъ!

(Кланяется).

Баронъ. И что сказалъ Гёте?

Фогельштернъ. Онъ пожалъ плечами.

Баронъ. Ваши стихи прелестны.

Фогельштернъ (Кланяется, садится и пьетъ пуншъ). Боги Греціи называли этотъ напитокъ нектаромъ.

Баронъ. Вы помните Шиллерову пѣсню о пуншѣ?

Фогельштернъ. Божественныя строфы! Но я тоже написалъ пѣсню о немъ.

Баронъ. О, я прошу васъ…

Фогельштернъ Минутку (Прижимаетъ пальцы кь своему лбу). Вспомнилъ… Всего три строфы.

Аполлонова ручья

Воду трезвую сливаю

Съ Діониса влагой, чья

Мощь къ потерянному раю

Намъ откроетъ тайный путь.

Смертный, пей и богомъ будь!

Недовольство, кислоту

Недозрѣлаго лимона

Къ сладкимъ каплямъ я причту,

Равнымъ меду Геликона —

Каплямъ сахарныхъ утѣхъ.

Смертный, пей! Да снидетъ смѣхъ!

Смѣхъ, который въ хороводъ

Сочетаетъ пламя, рьяность,

Грезу съ болью, отцтъ и медъ,

Трезвость и святую пьяность.

Смертный, пей и богомъ будь:

Въ рай открытъ нетвердый путь!

Баронъ. Фамозъ! Еще что-нибудь.

Фогельштернъ (Въ возбужденіи). Охотно. Теперь нѣчто нѣсколько юмористическое.

Не страшася судьбы Актеона,

Затаивши дыханье, приникъ —

И смотрю я на бѣлое лоно

Сквозь колеблемый вѣтромъ тростникъ.

Артемида во влагѣ кипучей

Не Киприда ты — ты холодна,

И въ душѣ моей Эросъ могучій

Обезсиленъ — въ ней ясность одна.

Лишь эстетика — бѣлая дѣва —

Какъ чистѣйшая дѣва чиста,

Не страшась Артемидина гнѣва,

Созерцаетъ ее изъ куста…

Не пугай, Артемида, рогами,

И собаки пусть смирно лежатъ:

Лишь нечистый терзаемъ страстями,

Можетъ быть лишь ревнивецъ рогатъ!

Баронъ (Хохоча и апплодируя). Прелестно!.. Достойно Виланда, Ронсара, Парни. Позвольте пожать вамъ руку.

(Фогельштернъ, скромный и полъщенный, протягиваетъ ему руку).

Баронъ. Но знаете, къ этой ночи тамъ, за окномъ, молніи и грому ваши милые стихи являются панданомъ по контрасту. Какой милый вечеръ!

(Входитъ дворецкiй).

Дворецкій (Начинаетъ говоритъ еще едва пріотворивъ дверъ). Высокородные господа, я очень, очень прошу извиненія… вѣрнѣе — ея сіятельство графиня проситъ извиненія; всѣ свободныя мѣста въ замкѣ заняты, — здѣсь же, какъ высокородные господа замѣчаютъ, есть третья кровать…

Баронъ. Третій путникъ? Добро пожаловать.

Дворецкій. Трудность заключается въ томъ, что это странствующій подмастерье… т.—е., собственно, онъ горный мастеръ. Еще молодой человѣкъ… Чрезвычайно симпатичной наружности. Я совѣтовалъ графинѣ отправить его въ людскую, но… она этого весьма рѣшительно не пожелала.

(Стукъ въ дверъ. Затѣмъ она растворяется, и на порогѣ стоитъ Гансъ Гардтъ. Широкая шляпа на затылкѣ, кожаная куртка, красный вязаный шарфъ съ длинными концами, кожаные штаны, грубые вязаные чулки сине–сѣраго цвѣта и башмаки на гвоздяхъ, подвязанные ремнями до колѣнъ. Въ рукахъ у него су коватая палка, за плечами огромный ранецъ. Лицо веселое, открытое, неболъшіе рыжеватые усы и борода, высокій лобъ, правильныя дуги черныхъ бровеи, живые каріе глаза. Фигура сильная, нѣсколько коренастая).

Ганцъ Гардтъ. Прозитъ!

Баронъ (Не вставая). Пожалуйте… Не стѣсняйтесь… Будьте какъ дома. Мы здѣсь всѣ въ пути и безъ чиновъ.

Ганцъ Гардтъ. Господинъ дворецкій, барыня обѣщала мнѣ яичницу съ сосисками, — тащите ее… И побольше хлѣба!.. Почтенные господа не откажутъ мнѣ въ стаканѣ пунша.

(Сбрасываетъ ранецъ на столъ у третъей кровати, кладетъ на нею шляпу и палку).

Ганцъ Гардтъ. Съ позволенія честной компаніи.

(Снимаетъ шарфъ и кожаную куртку, остается въ красной фуфайкѣ, съ ременнымъ поясомъ, туго подвязывающимъ его штаны. Подходитъ къ столу, потирая руки, и молча готовитъ себѣ пуншъ. Баронъ и поэтъ нѣсколъко шокированы. Дворецкій за спиной Гарта укоризненно покачиваетъ головой.

Ганцъ Гардтъ (Не оглядываясь). Такъ, значитъ, яичницу съ сосисками и побольше хлѣба. (Придвигаетъ стулъ и содится къ столу. Дворецкій уходитъ).

Ганцъ Гардтъ (Поднимая стаканъ). Прозитъ. (Съ нимъ чокаются неособенно охотно).

Гансъ Гардтъ. Дьявольская ночь! А я иду пѣшкомъ. Спасаетъ кожа куртки, а иначе должна бы отвѣчать собственная кожа.

Баронъ. Вы рабочій?

Гансъ Гардтъ. Я — горный мастеръ съ вашего позволенія. А вы, бьюсь объ закладъ, — туристъ для собственнаго удовольствія.

Баронъ. Вы угадали. Вы идете въ гарцкіе рудники?

Гансъ Гардтъ. Именно… (Фогельштерну). А молодой господинъ ѣдетъ къ невѣстѣ.

Фогельштернъ. Я? О, нѣтъ… Моя невѣста со мною.

Баронъ. Его муза.

Ганцъ Гардтъ. Ба, ба!.. Поэтъ.

(Слуга вноситъ блюдо и ставитъ передъ Гансомъ).

Ганцъ Гардтъ. Поэтъ… такъ… Не хотите ли сосисекъ?

Фогельштернъ. О, нѣтъ… Впрочемъ одну…

Баронъ. Одну возьму и я.

Ганцъ Гардтъ. Чудесно! Щедротъ графини хватитъ на всѣхъ. А потомъ и на-боковую (Пьетъ и ѣстъ съ аппетитомъ). Впрочемъ эта гроза способна разбудить мертваго… Высокородные господа, вы люди образованные, — посудите, какъ сильны дѣтскія представленія: у меня борода, и я ни во что не вѣрю, кромѣ свидѣтельства чувствъ, провѣреннаго разсудкомъ; я знаю, что громъ и молнія производятся паромъ и электричествомъ, но какъ въ дѣтствѣ, такъ и теперь я всегда словно вижу, какъ тамъ ведутъ баталію, и радуюсь, и приговариваю: „Такъ его, бей его молотомъ, булавой, сѣкирой, пали, вали!!"… Ухъ! Будь у меня крылья, не медля ни минуты, поднялся бы въ облака, схватилъ бы налету первое копье молніи и крикнулъ бы Валкиріямъ: Ну, дѣвицы, держитесь! Мастеръ Гансъ Гардтъ покажетъ вамъ, что такое мужчина!.. Ха–ха–ха!

Фогельштернъ. На меня громъ наводитъ трепетъ… Не страха, но благоговѣнія.

О ты, гремящій, ты, великій,

Тысячерукій, многоликій,

Ты — Индра, Зевсъ и Саваоѳъ,

Ты — богъ людей и богъ боговъ,

Услыши среди треска грома

Мой жалкій голосъ — червя, гнома,

Я пыль у ногъ твоихъ…

Гансъ Гардтъ. Фу, фу, что за стихи! Чьи это? Ваши? Отвратительные стихи. Какъ же можно? Вы, вѣроятно, придворный поэтъ?

Фогельштернъ (Обиженно). Нѣтъ.

Ганцъ Гардтъ. Навѣрно, вы въ школѣ имѣли награду за хорошее поведеніе и ябедничали на товарищей? Ха–ха–ха!.. Выпьемъ?.. Къ чорту сахаръ и воду!.. Хватитъ и рому (Пъетъ и кряхтитъ). Сдается, хорошій ромъ. Но стихи ваши плохи… Охъ, охъ, охъ, мой бохъ, я плохъ, я меньше блохъ, прими мой вздохъ, и сдѣлай, бохъ, чтобъ я не сдохъ!.. Ха–ха–ха!

Баронъ (Сурово). Будьте вѣжливѣе.

Гансъ Гардтъ. Э? Развѣ я сказалъ грубость? Простите, я прямъ. Не нравится. Пусть Богъ будетъ Богомъ, но меня Онъ поставилъ на ноги, а не положилъ на брюхо. А если бы положилъ, я самъ всталъ бы на ноги.

Фогельштернъ (Запалъчиво). Но за всѣмъ тѣмъ вы — ничтожество… Великая вещь — ноги!..

Ганцъ Гартдъ. Когда-нибудь добудемъ и крылья. Не робѣйте только… Мой отецъ говорилъ: „Не робѣй, парень, — страхъ удачи не дастъ".

(Страшный ударъ грома, баронъ и поэтъ вздрагиваютъ).

Баронъ. Какъ шумятъ дождь, вѣтеръ, деревья.

Фогельштернъ. Вы не находите, баронъ, что мы здѣсь словно на островѣ тепла, свѣта, уюта, что эти широкія окна — страшны: они зіяютъ, словно выходятъ прямо въ бездну, въ хаосъ, въ царство дьявола?

Баронъ (Вставая). Задернемъ занавѣску (Задергиваетъ желтыя занавѣси передъ обѣими стеклянными стѣнами и заставляетъ дверъ ширмой). Замѣчаете, насколько стало уютнѣе и веселѣе?

Фогельштернъ. Вы правы. Сидя спиною къ окнамъ, я чувствовалъ сзади что-то жуткое. Вы знаете, мой дѣдъ сидѣлъ какъ-то разъ ночью спиной къ закрытому, но не задернутому окну. Онъ былъ пасторъ и читалъ Библію. Вдругъ онъ словно почувствовалъ, что кто-то смотритъ на него черезъ окно. Понимаете, спиной почувствовалъ. Тогда онъ потихоньку, потихоньку вынулъ карманное зеркальце и, не оглядываясь назадъ, навелъ его на окно… и посмотрѣлъ: это покойница бабушка, его жена, смотрѣла на него, т. е., вы понимаете, она уже умерла въ ту пору… она смотрѣла грустно, приникнувъ бѣлой маской своего трупнаго лица къ стеклу.

Ганцъ Гардтъ. Вотъ такъ случай! Очевидно, она была похоронена недавно.

Фогельштернъ. Больше года.

Ганцъ Гардтъ. Гдѣ же она добыла лицо и глаза? Къ этому времени у нея остался только черепъ да немножко гнили въ немъ.

Баронъ. Фу, фу! Какъ вы можете? Это вѣдь не былъ ея трупъ realiter, а духъ, принявшій видимость…

Ганцъ Гардтъ. Ага! Ну, это другое дѣло… Можетъ быть, была одна видимость, а принявшій ее духъ былъ самъ пасторъ? Вѣдь бываетъ, померещится. Послѣ того какъ залило гроссгутенскую шахту я много мѣсяцевъ слышалъ во снѣ призывы товарищей, — вскочу, бывало, крикну: „Иду!" И, знаете, иной разъ бралъ веревку, фонарь и кирку и шелъ за цѣлыя двѣ мили къ шахтѣ. Одинъ разъ даже не вернулся съ дороги, а такъ и дошелъ… И слушалъ тамъ, хотя зналъ, что они давно всѣ померли. Но это были такіе славные ребята.

Фогельштернъ. Вы бывали ночью надъ шахтой?

Ганцъ Гардтъ. Ну да…

Фогельштернъ. А что, если бы при лунѣ оттуда поднялись загробныя тѣни?

Ганцъ Гардтъ. Чьи? Петера Баумана, Стефана Энте? Господи, какъ былъ бы радъ! Ужъ они-то, навѣрное, не сдѣлали бы мнѣ зла, хотя бы были распремертвые. Мы дружно жили. Энте, напримѣръ, полюбилъ одну дѣвушку, которая не очень чуралась меня… Я вижу, что онъ заглядывается на нее и блѣднѣетъ съ каждымъ днемъ. Смотритъ на меня такъ печально. Я говорю: Стефанъ, вѣдь ты любишь Грету? Онъ чуть не заплакалъ. Хейда! Постарайся ей понравиться, — не робѣй: страхъ удачи не дастъ. А чтобы тебѣ не мѣшать, я отправлюсь на пару мѣсяцевъ на дальнюю лѣсорубку, куда нуженъ надсмотрщикъ. И они сошлись, господа. Сказать, чтобы у меня не сосало на сердцѣ, — не могу. Но я думалъ, то у нихъ дѣло будетъ ладнѣе и прочнѣе.

Каюсь, самъ я не постояненъ. А вышло иначе: вскорѣ несчастье на шахтѣ убило его, а бѣдная Грета помутилась разумомъ. Она все приходила ко мнѣ и спрашивала дорогу къ милому: „Ты добрый, ты укажешь". Она была очень несчастна, мучилась невыразимо. Стала какъ земля. Какъ-то я сказалъ ей: „Дорогая, дорога къ нему — за дверью, что на днѣ пруда"… И она утопилась.

Баронъ. Чортъ возьми, мастеръ, но вѣдь это вы утопили ее!

Ганцъ Гардтъ. Зачѣмъ? Только такъ лучше. Съ нимъ ли она, я не знаю, не знаю, что она не безъ него. Всякое горе, почтенные господа, можно вылѣчить, увѣряю васъ, всякое горе, но иное вылѣчивается одной смертью.

Фогельштернъ. Какое страшное слово: смерть.

Баронъ. Почти всѣ слова страшны, если подумать, потому что за словомъ скрыта вещь, а за вещью тайна.

Фогельштернъ. Вы правы, баронъ. Я останавливаюсь на вещи, но изъ боязни, какъ бы она не сняла маски, я стою поодаль, любуюсь маской и пою ей, я боюсь, какъ бы нечаянно не сдернуть маски съ вещи.

Баронъ. Ея настоящее лицо — тайна. Для насъ у вещей нѣтъ лицъ, а только маски.

Ганцъ Гардтъ. Хейда! Но когда вы сорвете маску, что увидите? Либо ничего, либо что-нибудь. Если ничего, то чего же тутъ бояться? А если что-нибудь, то убей меня Богъ, если это опять не будетъ своего рода вещь.

Баронъ. Ваше простецкое разсужденіе не лишено остроумія, но во второмъ случаѣ вы будете передъ новой маской.

Ганцъ Гардтъ. Непремѣнно болѣе страшной?

Баронъ. Н–не всегда… Часто первая маска страшна, а вторая смѣшна, ничтожна, иногда можетъ быть даже пріятна. Напримѣръ, подъ покровомъ безпорядочныхъ движеній лежатъ разумные законы механики…

Ганцъ Гардтъ. Мнѣ кажется, что мы сдергиваемъ съ вещей маски, пока не дойдемъ до такой, съ которой пріятно или удобно имѣть дѣло. Итакъ, слушай, вещь, если у тебя непріятное лицо, долой маску. И снимай ихъ хоть сто, а я, человѣкъ, не отпущу тебя до пріятнаго лица.

Фогельштернъ. Но тогда она сама неожиданно сниметъ маску пріятную и откроется какъ ужасъ и гибель.

Ганцъ Гардъ. Что же, тогда снова борьба, опять обдергивать ея маски, какъ листья капусты — до самой кочерыжки.

Баронъ (Фогельштерну). Мнѣ нравится вульгарная образность его рѣчи. Кочерыжка — это, видите ли, Ноуменъ! (Ганцу Гардту). Другъ мой, Ноуменъ недоступенъ человѣку.

Ганцъ Гардтъ. Чортъ возьми! Я еще мальчишкой грызъ ихъ такъ, что они только трещали!

(Баронъ и Фогельштернъ смѣются).

Баронъ (Серьезно). Другъ мой, природа — тайна, скрытая одеждами. Духъ людской, когда онъ обостренъ, не можетъ удовлетвориться ризами и страдаетъ по наготѣ вселенной, или божественной Первоидеѣ, между тѣмъ, она не воспринимаема чувствомъ, она внѣ основныхъ категорій чистаго разума, она лишь интелигибельна, т.—е. познаваема только, какъ чистая непознаваемость, какъ предѣлъ самого познанія. Это грустно, другъ мой, это очень грустно, но это такъ! (Вздыхаетъ).

Ганцъ Гардтъ. Мнѣ природа всегда представляется женщиной. Большой аристократкой. Какъ бы высокомощной и родовитой императрицей какихъ-то дикарей. А человѣческій родъ кажется мнѣ молодымъ парнемъ безъ роду и племени, малограмотнымъ и косолапымъ… Можно сказать, щенкомъ. Но по мордѣ и лапамъ видать хорошую породу. Онъ растетъ, учится и становится ловчѣе. Дикарка–королева можетъ слопать его, сдѣлать изъ него жаркое, если онъ попадется ей еще слабымъ подъ сердитую руку. Но не робѣй, парень! Надо тебѣ подрости и укрѣпиться, а тамъ изловчись и хватай злую красавицу. Удастся тебѣ ее схватать, — держи крѣпко, обними жарко… И вдругъ она сдастся, сниметъ всѣ маски и всѣ одежды и скажетъ: „Милый!" Ну… И дѣло кончится свадьбой, какъ всякій хорошій романъ. Знаете, высокородные господа, мнѣ думается, что природа хочетъ, чтобы у нея былъ хозяинъ, а его нѣтъ. Она невѣста безъ жениха. Всякому-то она не дастся. Она, какъ Брунгильда: побори меня. Камень — и тотъ упирается. Сколько приходится пропотѣть, чтобы раздобыть немножко золота; но чѣмъ больше потрудишься умѣлымъ трудомъ, тѣмъ дороже то, что природа дастъ тебѣ, а безъ труда дается только что-нибудь совсѣмъ нецѣнное. А чтобы природа отдала себя самою, всю цѣликомъ, высокородные господа, для этого надо затратить уймищу труда (Пауза)… А не собираетесь ли вы спать, господа? Громъ утихъ, ворчитъ издали, какъ недовольный песъ. Свѣчи люстры догораютъ. Спать, что ли, господа?

Баронъ (Смотритъ на Фогельштерна). Что же?

Фогельштернъ. Попытаемся.

Ганцъ Гардтъ (Вскакиваетъ на столъ и тушитъ свѣчи люстры. Спрыгиваетъ). Вотъ такъ!

(Стало темнѣе, и сразу видно, что пора спать).

Фогельштернъ. Стало страшно.

(Стукъ въ дверь).

Фогельштернъ. Слышите? Стучатъ.

Баронъ. Это дворецкій. Войдите.

Дворецкій (Входя). Я вижу, что вы затушили свѣчи люстры?

Баронъ. Да, мы хотимъ спать.

Дворецкій. Доброй ночи (Колеблется). Простите меня, господинъ баронъ, я долженъ все-таки предупредить васъ.

Баронъ. О чемъ?

Дворецкій. (Понижая голосъ). Слухи о томъ, будто это недобрая комната, невѣрны.

Фогельштернъ. Что? Какіе слухи?

Дворецкій. Говорятъ, будто иные выходили отсюда наутро больными… что будто одинъ проѣзжій купецъ посѣдѣлъ здѣсь за одну ночь.

Фогельштернъ. Неужели?

Дворецкій. Но это глупые розсказни. Я не осмѣлюсь отрицать, что въ иную ночь сюда является привидѣніе. Слишкомъ многіе говорятъ это. Но оно никому еще не сдѣлало зла, и я склоненъ думать, что это довольно-таки доброе привидѣніе. Къ тому же полночь уже пробила, а его не было. ІІослѣ полуночи оно врядъ ли можетъ придти. Въ случаѣ, если бы оно пришло, не пугайтесь. Оно себѣ постоитъ да и уйдетъ. Увѣряю васъ, господа.

Фогельштернъ. Но это Богъ знаетъ, что такое! Эта комната съ привидѣніями!

Дворецкій (Разводя руками). Графиня была увѣрена въ вашей храбрости.

Баронъ. Еще бы… Пустое, добрый человѣкъ… О, друзья мои, что такое для меня привидѣніе? Какъ могу я бояться привидѣній, — я, который знаетъ, что весь міръ привидѣніе? Мы всѣ привидѣнія, — я, вы, онъ, онъ!

Фогельштернъ. Ради Бога, не говорите такъ… это ужасно: мнѣ уже начинаетъ казаться, что вы дѣйствительно привидѣніе.

Ганцъ Гардтъ (Сидя на кровати и снимая сапоги). Но если я буду спать и оно меня разбудитъ, я, ей–Богу, наговорю ему непріятностей (Ложится на кровать).

Дворецкій. Я увѣренъ, что ничего не будетъ: полночь давно прошла. Но графиня приказала васъ все-таки предупредить. Покойной ночи, господинъ баронъ, покойной ночи, господа!(Уходитъ),

Фогельштернъ. Графиня сдѣлала бы лучше, если бы предупредила раньше. Можетъ быть, я добрался бы до ближайшаго постоялаго двора по дорогѣ къ Штуттгардту.

Ганцъ Гардтъ. Тамъ пропасть блохъ и клоповъ.

Фогельштернъ. Но нѣтъ привидѣній.

Ганцъ Гардтъ (Зѣвая). Баронъ разъяснитъ вамъ, что клопы тоже привидѣнія, и притомъ изъ наименѣе симпатичныхъ. Я сплю. Одна просьба — говорите потише. (Поворачивается на бокъ).

(Небольшая пауза).

Баронъ. У меня не выходитъ изъ головы ваша бабушка, смотрѣвшая въ окно. Мнѣ все кажется, что если отдернуть эти занавѣски, тамъ, пожалуй, стоитъ что-нибудь странное.

Фогельштернъ. Ради Бога, не пугайте меня. Я ужасно боюсь всего потусторонняго.

Баронъ. Меня жутко тянетъ къ нему… Смотрите, нашъ парень спитъ.

Фогельштернъ. Уже? Какое животное! Я увѣренъ, что не сомкну глазъ.

Баронъ (Методически снимаетъ фракъ, жилетъ и глстухъ). Все–же надо ложиться.

Фогельштернъ. Неужели вы заснете?

Баронъ. Врядъ ли. Я бы почиталъ еще, но свѣчи канделябры стали совсѣмъ короткими.

Фогельштернъ. Ради Бога не спите. Если я останусь одинъ, мнѣ будетъ слишкомъ страшно.

Баронъ. Сочиняйте стихи (Потягивается и полуложится на постелъ, свѣсивъ ноги).

Фогельштернъ (Садится за столъ, вынимаетъ изъ кармана и раскладываетъ писъменныя принадлежности). Я постараюсь поработать. Надо использовать настроеніе. Можетъ быть, это успокоитъ меня (Начинаетъ кусатъ перо, запускаетъ руку въ волосы. Пауза. Далекій громъ).

Фогельштернъ.

Вдали ворчалъ сердитый громъ…

Вдали ворчалъ сердитый громъ.

Приходитъ въ голову некрасивая строка: Я пилъ съ водой ямайскій ромъ… Но изъ этого ничего не выйдетъ… Это юмористическій поворотъ… Между тѣмъ лучше использовать настроеніе и написать нѣчто въ мистическомъ тонѣ.

Ворчалъ далеко громъ сердитый…

Лѣзетъ на–умъ: Сюжетъ — давнымъ–давно избитый… Но это юмористично, а не мистично.

Сердитый громъ вдали ворчалъ…

Гмъ–гмъ…

Я за столомъ одинъ торчалъ. Юмористично! Проклятіе! (Бросаетъ перо). Это само по себѣ мистично, что все, что я сейчасъ пишу, — юмористично.

Декламируетъ:

Сердитый громъ ворчалъ вдали…

Кончали битву короли

Надземныхъ странъ, воздушныхъ силъ…

Послѣдній дождикъ моросилъ…

Что шелеститъ тамъ за окномъ,

Кто вѣетъ шелковой завѣсой?

Мнѣ чудится, что страннымъ сномъ,

Толпой гостей ночного лѣса

Наполненъ садъ, что кто-то тамъ

Готовитъ странные миражи,

Что кто-то тамъ стоитъ на–стражѣ,

Чтобъ человѣческимъ очамъ

Не видѣть мутные секреты

И чары ночи за окномъ.

Мнѣ чудитея, что тамъ скелеты

Тихонько пляшутъ менуэты,

И въ ритмѣ дождика больномъ

Шуршатъ согнившими листами

И шепчутъ, шепчутъ челюстями…

Я жду, что вдругъ рукой костлявой

Подыметъ занавѣсъ одинъ,

И гость безглазый, жуткоглавый —

Давно истлѣвшій исполинъ —

Беззвучно позоветъ поэта

Туда, гдѣ хладно плещетъ Лета.

„Приди въ хрустящій хороводъ

Костей разрушенныхъ и смрадныхъ,

Приди, ужъ ждутъ у Скейскихъ водъ,

У Леты водъ могильно–хладныхъ,

Ужъ ждутъ: твой часъ, твой часъ насталъ,

Иди на балъ, иди на балъ,

Гдѣ маски сложены и платья,

Гдѣ наги подлинно объятья.

Гдѣ черепъ настоящій ликъ!"…

Ой, стращно!.. Баронъ… Боже мой, онъ спитъ!.. Мнѣ страшно… Что замутный, ужасающій бредъ льется съ моихъ устъ… Риѳма причудливо ведетъ меня какъ раба, сердце стучитъ, и волосы шевелятся на головѣ.

(Вдругъ занавѣсъ налѣво отъ двери самъ собой отодвигается и взору предстаетъ черная глубина).

Фогельштернъ (Вскакивая, дрожащимъ голосомъ). Я такъ и зналъ… На–начинается… (Подбѣгаетъ къ барону и трясетъ его). Баронъ, баронъ, вставайте! — Начинается!

Баронъ (Спросонокъ). Что? Что такое начинается?

Фогельштернъ. Несказуемое, баронъ, смотрите: завѣса раскрылась. О, баронъ, мнѣ страшно!

Баронъ (Садясь на кровати). Вы сами отдернули ее. Это плоская шутка (Свѣчи канделября гаснутъ, толъко свѣтятся тлѣющие угли камина. Глубина за окномъ становится синей).

Фогельштернъ. Ой! Свѣчи погасли сами собою, продолжаается. Несказуемое продолжается…

Баронъ (Протирая глаза). Странно… Это странно.

Фогельштернъ (Вскрикиваетъ). А! Баронъ, баронъ, оно идетъ!.. Глядите, оно идетъ!.. Несказуемое появляается!

(За окномъ на синемъ фонѣ ночи вдоль всей стѣны до дверщ какъ бы плыветъ мерцаюгцая закутанная фигура… Медленно движется она и исчезаетъ за ширмой, заслоняющей дверъ).

Фогельштернъ. Баронъ, баронъ, мы умремъ… Оно войдетъ сюда. Слышите, дверь отворяяется! Баронъ! Оно въ комнатѣ (Взвизгиваетъ).

Ширма падаетъ. Таинственная фигура, съ головой закутанная въ свѣтящійся плащъ, стоитъ на фонѣ двери. Пауза.

Баронъ (Встаетъ, преодолѣваетъ волненіе). О, ты, невѣдомое, таинственное существо, внемли мнѣ! Я — рыцарь познаванія, отвѣть же мнѣ. Скажи мнѣ, если рѣчью одарила тебя природа, твоя мать и моя, — скажи мнѣ, для чего одѣлась ты мерцающею плотью и явилось сюда въ этотъ часъ и въ это мѣсто?

Таин. существо (Страннымъ нечеловѣческимъ голосомъ). Трепещите!

Баронъ. Я трепещу.

Пауза.

Баронъ. Кто ты?

Фогельштернъ. Умремъ ли мы?

Баронъ. О, кто ты? Душа ли, прежде жившая, или та, что будетъ нѣкогда жить? Духъ ли безплотный, полуплотный или газоподобный или чистая видимость? Знаешь ты больше или меньше насъ?

Таин. сущ. Я „Оно"! Падите!

Фогельштернъ (тотчасъ же становясь на колѣки). Пощади меня!

Баронъ (Величественно опускаясь на колѣни). Оно? Ужели ты само великое Оно, воплотившееся для меня, недостойнаго искателя?

Таин. сущ. Я — „Оно", котораго ты ищешь въ книгахъ старыхъ и новыхъ… Я — Оно, которое ты, поэтъ воспѣваешь… Въ этотъ часъ, въ этомъ мѣстѣ, въ человѣкоподобной формѣ я — Оно — здѣсь. Трепещите, молитесь, дабы не погибнуть, ибо видѣвшій ангела смертью умираетъ.

Фогельштернъ. Молюсь, благоговѣю, преклоняюсь (Сжимается въ комокъ).

Баронъ. (Медленно и картинно склоняетъ голову). Чту!

(Гансъ Гардъ просыпается. Онъ быстро принимаетъ сидячее положеніе и съ краинимъ любопытствомъ слѣдитъ за происходящимъ. Никто не замѣчаетъ его).

Таин. сущ. Поэтъ, молись стихами; найди музыку, достойную меня, иначе ты разольешься въ волнахъ эфира безслѣдно, ибо напрасно я породило тебя, преходящая форма!

Фогельштернъ. О, дивное, мой бренный организмъ сведенъ судорогой страха, стихи же лежатъ на днѣ сердца, оледенѣвшіе отъ ужаса.

Таин. сущ. (Трозно). Молись, молись, какъ достойно поэта!

Фогельштернъ (Тороплшо). Молюсь, молюсь…

О, ты, Оно, Оно, Оно.

Ты — все… И все тобой полно…

О, всѣ они и всѣ онѣ

Ничтожны предъ тобой вполнѣ.

Что числа, свойства, аттрибуты…

Вѣка, года, часы, минуты?

Одно — Оно, Оно одно…

Таин. сущ. Ты не поэтъ… Нѣтъ, ты — бревно. Передъ тобою душа вселенной, а ты цѣдишь какіе-то жалкіе ямбы (Грозно). Говори гекзаметромъ!

Фогельштернъ (Въ крайнемъ ужасѣ).

О, пощади и прости, кто найдетъ для тебя прославленье?

Славлю тебя я, Оно, страхомъ, которымъ я полонъ.

Славлю дыханьемъ моимъ, что прерывисто двигаетъ грудью,

Дробнымъ лязгомъ зубовъ, страннымъ движеніемъ волосъ…

Жизнь мнѣ оставь, о, Оно, и когда я немного ободрюсь, —

О, тебѣ я клянусь, что тебя я наполню тобой!

Таин. сущ. (снисходительно). Это лучше.

Ганцъ Гардтъ тихонько встаетъ и прокрадывается къ двери. Никто не замѣчаетъ этого.

Таин. сущ. Философъ, ты танцуй въ мого честь.

Баронъ (Удивленно). Танцовать? Но я не танцоръ.

Таин. сущ. Мудрецы всегда полны дивныхъ ритмовъ. Я провижу ритмъ въ глубинѣ твоего духа, мною рожденнаго. Прояви ритмы твоего духа въ движеніяхъ твоей плоти.

Баронъ (Встаетъ, чопорно выходитъ на середину комнаты и становится въ комически торжественную позу). Но нѣтъ музыки…

Таин. сущ. Поэтъ, возьми бокалы и отбивай ими ритмъ. При этомъ импровизируй стихи.

Фогельштернъ (Отбивая ритмъ стаканами).

Ты являешь ритмы духа,

О, философъ и баронъ,

Я являю ихъ для слуха,

Ты являешь ихъ для глазъ,

Я даю ритмичный звонъ,

Ты танцуешь — разъ, два, разъ.

Какъ мистично, непонятно,

Здѣсь Оно пріяло зракъ,

Ты идешь впередъ, обратно,

Снявши галстухъ, снявши фракъ.

Тлѣетъ углей тусклый свѣтъ,

Пляшетъ тѣнь твоя, баронъ,

И взволнованный поэтъ

Издаетъ ритмичный звонъ.

Баронъ важно и комично вышагиваетъ, разводитъ руками, сановито кланяется, отступаетъ. Вдругъ Таинственное Существо громко вскрикиваетъ. Это Гансъ Гардтъ, подкравшись сзади, рѣшительно обхватываетъ его руками. Фогелъштернъ взвизгиваетъ еще громче Таинственнаго Существа и роняетъ бокалы, которые разбиваются у его ногъ.

Таин. сущ. Пустите!

Ганцъ Гардтъ. Низачто!

Баронъ и Фогельштернг ошеломлены.

Таин. сущ. (Овладѣвая собой). Кто не хочетъ умереть, бѣги съ этого мѣста!

Фогельштернъ стремителъно, баронъ болѣе медленно выбѣгаютъ за дверъ.

Таин. сущ. Ради Бога задерните хорошенько занавѣску.

Ганцъ Гардтъ. Можно. Но раньше я запру дверь, а ключъ положу въ карманъ.

Таин. сущ. Заставьте дверь ширмой.

(Гансъ Гардтъ дѣлаетъ это).

Ганцъ Гардтъ. Но кто же вы, шалунья?

Таин. сущ. (Сбрасываетъ свѣтящійся плащъ. Это оченъ красивая, статная женщина въ черномъ шелковомъ платъѣ. Видъ у нея испуганный и безпомощный). Ради Бога — тайна! Тайна… Скажите имъ, что „Оно" исчезло въ вашихъ рукахъ. И довольно… Посмотрите, далеко ли они. Могу ли я пройти въ черномъ незамѣченная до замка?

Ганцъ Гардтъ. Графиня, тайну я обѣщаю вамъ… Но, чортъ меня возьми, если я отпущу васъ! Что я разъ схватилъ, того не выпущу: я упрямъ.

Графиня (Окончательно приходя въ себя). Не будьте нахальны, голубчикъ. Я пошалила, — что же въ томъ? Меня страшно забавляетъ это. Сколько видовъ страха перевидала я такимъ образомъ. Потомъ я всегда хохочу до упаду. Вѣдь выдумка, какъ–никакъ, остроумна? Правда? Но меня никто не хваталъ еще…

Ганцъ Гардтъ. А признайтесь, въ глубинѣ души вамъ хотѣлось именно этого?

Графиня. Вотъ еще! (Подходитъ къ камину). Ну, довольно. До свиданія. (Кладетъ пальцы на губы). Итакъ, молчаніе. Правда?

Ганцъ Гардтъ. Вы хотите уйти? Вы въ самомъ дѣлѣ хотите уйти? Но это же совсѣмъ неумно! А я было принялъ васъ за настоящую смѣлую, горячую, шаловливую, свободную, остроумную женщину. Вы такъ молоды, такъ красивы, у васъ такъ горятъ глаза, такъ вздымается ваша грудь… Графиня!.. Не уходите!.. Женщина, послушай, не уходи! Все равно я не пущу тебя!.. Умоляю тебя, не уходи… Графиня, умоляю васъ… Ада, Ада, не уходите… Мы одни… Тайна, о, да, тайна полная и честное слово рудокопа! Завтра — ранецъ на плечи, послѣднее почтительное „Прощайте, сіятельная графиня" — и никогда больше этой дорогой… Слышишь?

Графиня (Пристально и съ улыбкой смотритъ на него). Какъ вы смѣлы!.. Въ васъ совсѣмъ нѣтъ страха… Хорошо, я поцѣлую васъ… Въ награду за вашу отвагу.

Ганцъ Гардтъ (Радостно). Начнемъ съ этого, графиня. Но, замѣтьте, я не поэтъ и не философъ!

Голосъ барона. Гансъ, вы живы?

Ганцъ Гардтъ (Подходя къ дверямъ, сердито). Живъ-то живъ, но выходитъ тутъ такая чертовщина. Дверь захлопнулась, и ее, оказывается, невозможно отпереть. Вообще тутъ чортъ знаетъ что творится.

Голосъ барона. Но идетъ дождь.

Ганцъ Гардтъ. Сакраментъ! Проваливайте, высокородный господинъ! Подъ липами не очень каплетъ?

Баронъ. Но…

Ганцъ Гардтъ. Громъ и молнія два раза! Бсли вы не уйдете, то, повѣрьте честному слову рудокопа, вы получите незабвенную непріятность. Еще немного, — и я сойду съ ума. Я взбѣшусь, стану драться… Я не шучу.

Голосъ барона (Фогельштерну). Слышите? Мнѣ кажется, — онъ сошелъ съ ума.

Гол. Фогельштерна (жалобно). Пойдемте на скамеечку подъ липы, баронъ.

Ганцъ Гардтъ (Возвращаясь къ графинѣ, которая присѣла на диванѣ и задумчиво улыбается). Время до утра — наше. О, милая, ты не пожалѣешь, а я… я всегда говорилъ, что Оно — она.

Графиня (задумчиво). Вѣдь вы правы… Я понимаю теперь, что мнѣ хотѣлось такого конца (Улыбается ему). Но какой ты смѣлый, Гензель!

Ганцъ Гардтъ. Робѣть не надо, — страхъ удачи не даетъ.

Графиня. Гансъ, ты, навѣрно, не сталъ бы на колѣни передъ этимъ Оно?

Ганцъ. Теперь ты — она, моя она, и передъ тобой я стану на колѣни, да… Вѣдь на эту ночь ты моя?

(Становится на колѣни передъ нею и обхватываетъ руками ея колѣни).

Графиня (Наклоняется и цѣлуетъ его). Твоя..

Занавѣсъ.

Comments