Статуэтка

— Но ведь это у вас редкая вещица, — говорил я, рассматривая со всех сторон тонкую фарфоровую статуэтку.

Что за прелесть! Что за нежное миловидное личико! Что за смеющиеся губки и как грациозно прижат к ним пальчик, словно с просьбой не открывать нашей общей тайны маленькому желтому старику, который стоит около меня.

Комната маленькая, темная, заваленная хламом. Он — столяр, обойщик и занимается починкой и продажей старой мебели.

— Откуда это у вас?

— Бог дал, сударь, отвечает желтый старичок, кривя рот.

— Чудесная вещь! Художественная вещь!.. Продайте ее мне.

— Как можно, сударь?

— Почему же? Я дам хорошие деньги.

— Что же, сударь, или вы так о нас полагаете, что мы уж и любить не можем хороших вещей? Вот вы — знаток, надо думать, а удивились вещице, — стало быть, вещица она хорошая. У вас даже, сударь, глаза блестят Я и раньше продавать ее не собирался, а теперь и подавно.

— Чудак, на что вам она?

— А вам, сударь, на что?

— Но я собираю красивые веши.

— И много насбирали?

— Немало.

— Ну, а у меня одна всего-то и есть… Зачем же продавать?

— Да она у вас в вашей конуре и виду не имеет!

— Имеет, коли вы разглядели.

— Наконец, я вам дам за нее пятьдесят рублей.

— И за пятьсот не продам!.. Моя!

— Чудак вы! Я ведь любитель, ценитель, я живу красотою, я только и делаю, что любуюсь на все изящное. И у меня она будет стоять в светлом зале на пьедестале из мрамора, на виду, и ею будут наслаждаться художники и прекрасные дамы.

— Моя–с!

— Берите скорее сто рублей, и по рукам.

— Это очень обидно, сударь. Сказано мною, не продам. Я в своем слове тверд.

— Но это сумасшествие. Ведь это все равно, как если бы вы купили ее для себя за сто рублей. Такие вещи вам совершенно не по средствам. Ведь поймите, — это же для вас совершенно безумная роскошь.

— А я вам скажу, сударь, что и вы не настолько богаты, чтобы унести отсюда эту безделку. Не продам! За золотые горы не продам! Попалась мне вещица нежная, редкостная, одна–единая… Вот… И завидуйте мне, знатоки. Умирать буду — в куски расшибу.

— Старый сумасброд! — крикнул я и вышел из темной и вонючей лавочки.

Но однако же нельзя, нельзя оставлять это чудное произведение здесь, в грязи и мраке, где оно ежеминутно может погибнуть. Я ничего не видел аристократичнее, благороднее этой бесконечно–милой, невыразимо–симпатичной улыбающейся фарфоровой шалуньи. Ведь это очаровательная мечта какого-нибудь горячего сердца, ведь это любовь какой-нибудь художественной души! Разве не видно, что в каждую черту её вложено любование, нежность, умиление, что восторгом порождена её обаятельная грация?

Проклятие! Упрямый старик просто сумасшедший. Из благоговения к памяти неизвестного мастера нужно выручить этот фарфоровый сон из мира пыли, лохмотьев, дыма, водки и клея.

Я вернулся…

— Хозяин, — сказал я входя, — назначайте цену. Я не хочу торговаться. Мне помнится, вы сказали: пятьсот. Я откровенно скажу вам: мне очень трудно заплатить столько, но берите пятьсот…

— Убирайтесь! — заорал вдруг злобно желтый старикашка. — Моя! — и он так махнул молотком в обнаженной, худой и жилистой руке, что я попятился.

Но видение меня преследует. Я просто влюблен в эту околдовывающую куколку, в завитки её волос, в её веселые глазки, розовый рот, в это хитрое, невинное, умненькое личико.

„Хорошо, — подумал я, — ты не хочешь продать? Я украду у тебя ее. Надо пойти под каким-нибудь предлогом, чтобы высмотреть место".

И я пошел к старику. Он копался у порога лавочки, где светлее, трудясь над диваном, опрокинутым брюхом вверх; три ножки нелепо торчали в воздухе; брюхо было во многих местах распорото, и виднелась соломенная требуха и железные внутренности этого бессмысленного существа. Возле, на солнышке, сидел большой серый кот, важный и аккуратный, со сладко прищуренными глазами. Старик напевал какую-то песню. Кот мурлыкал другую.

— Здравствуйте, — сказал я.

— А, здравствуйте, сударь! Вы что же? За куклой? Она уже тю–тю!

— Тю–тю? — повторил я машинально.

— Вот мой Василий Васильевич постарался, — сказал столяр, указывая на кота клещами. — Опрокинул ее и… вдрызг, сударь, в порошок, можно сказать…

Я дрожал от негодования. Старик завозился над животом дивана. Кот самодовольно зевнул и свернулся клубком, нежась на солнце.

— Негодяй! — крикнул я, наконец. — Негодяй, что–ж ты наделал!

Старик изумленно посмотрел на меня.

— Какое существо погубили! Убить вас мало за это, вместе с котом вашим.

— Да вы не беспокойтесь очень-то, сударь.

— Ведь я любил ее, любил ее, мерзавец! Еще минута, и я хватил бы его по башке каким-нибудь инструментом.

— Где осколки?

— В мусорную яму кинул: дребезги одни… не склеишь.

Лицо его было серьезно.

— Вы сами того не стоите, что эта жемчужина…

— Все может быть, сударь…

Comments