Гости въ одиночкѣ. Драматическая фантазія.

Камера одиночной тюрьмы. Въ глубинѣ окошко съ рѣшеткой, передъ нею откидной желѣзный столъ и табуретъ. У одной стѣны койка, въ противоположной — дверь съ форткой и глазкомъ. Груздевъ лежитъ на койкѣ. Приподымается.

Груздевъ. Опять вечеръ… Развѣ я обѣдалъ? Ахъ, да, обѣдалъ… Докторъ опять не приходилъ… Что же это такое? (Вскакиваетъ, подбѣгаетъ къ звонку и звонитъ). Я долженъ добится… Это хуже смерти. Я совершенно не могу, совершенно не могу!

Отворяется фортка, въ нее заглядываетъ надзиратель.

Надзиратель. Чего вамъ?

Груздевъ. Я же просилъ доктора. Я же совершенно боленъ… У меня все болитъ, и я боюсь… Что же это такое? Двѣ недѣли нѣтъ доктора; вѣдь я боленъ, боленъ, вѣдь вы же сами знаете, какіе со мною бываютъ припадки! Я подаю каждый день разныя прошенія, я каждый Божій день требую доктора, — и ничего! Что же это, пустыня? Есть же у васъ докторъ? Есть, а?

Надзиратель. Какъ не быть? Только дѣла у нихъ очень много… Фершалъ былъ же… Онъ доктору докладывалъ; стало быть — докторъ на находить нужнымъ… Фершалъ…

Груздевъ (Кричитъ нервно). Фельдщеръ дуракъ! Совершенный дуракъ!

Надзиратель. Ругаться неполагается, кричать тоже самое.

Груздевъ. У меня раскаленныя иглы въ мозгу, у меня ледяной потъ по всей спинѣ, я брежу.

Надзиратель. Очень многіе жалуются. Тюрьма, конечно мѣсто, — грустное, господинъ. Ежели угодно, фельдшеръ придетъ, а врачъ ужъ ушли.

Груздевъ. Не надо фельдшера. Я ненавижу фельдшера. Я съ ума схожу.

Надзиратель (Тяжело вздыхаетъ). Какъ угодно. (Форточка захлопывается).

Груздевъ. Что же это такое? Я же съ ума схожу. Ну, пусть съ кѣмъ-нибудь вмѣстѣ меня… или въ больницу… Я совершенно не могу больше терпѣть (Пауза. Груздевъ ходитъ по камерѣ. Гремятъ замки. Отворяется дверь, входитъ фелъдшеръ.)

Фельдшеръ. Здравствуйте. Чего вамъ?

Груздевъ. Я сто разъ говорилъ. Я прошу въ общую камеру, въ больницу, куда-нибудь. Я не могу оставаться одинъ въ камерѣ подъ вечеръ, я боюсь…

Фельдшеръ (Пожимая плечами). У насъ же есть бромъ и тріоналъ, чтобы вы спали. Можно прописать вамъ ванны.

Груздевъ. Уйдите! И не смѣйте ко мнѣ являться! Я требую доктора. Онъ, можетъ быть, пойметъ.

Фельдшеръ. Здѣсь нельзя капризничать, это не гостиница и не лѣчебница, а тюрьма (Повертывается).

Груздевъ. Я съ ума сойду, умру, у меня порокъ сердца!

Фельдшеръ (Пожымая плечами). У меня у самого порокъ сердца (Уходитъ).

Дверь съ грохотомъ запирается. Гремитъ замокъ.

Груздевъ (Бросаясь на койку). А! Готовъ рвать зубами подушку! (Пауза). Завтра среда. Придетъ сестра Маша. Пять минутъ. Жандармъ и рѣшетка. Мучители! (Подымая голову). Совсѣмъ темнѣетъ, кажется. Какъ страшно! Въ этой камерѣ, навѣрное, кто-то умеръ. На этой койкѣ. Я знаю. Чувствую. Тутъ хрипѣлъ кто-то. Въ углахъ остались клочки вырванной изъ тѣла души. Душа вырывается изъ тѣла, а потомъ… потомъ Сама умираетъ… Тѣло вынесли, а мертвая душа осталась… Я, кажется, брежу?

(Доносятся глухіе аккорды общей арестантской молитвы „Царю Небесный утѣшителю" и т. д.).

Поютъ… Вечеръ… Я любилъ вечеръ… Я любилъ писать вечерніе эффекты. Это трудно. У вечера грустная поэзія (Пауза). Мама подходила говорила: „Мальчику пора спать, постелька ждетъ". Я долго связывалъ съ вечеромъ представленіе о материнскомъ объятіи, о лампадкѣ, о пѣсенкѣ, о дремѣ… Вечеръ мнѣ всегда казался ласковымъ. Но тутъ, въ каменномъ мѣшкѣ! Уфъ! Страшная вещь вечеръ въ тюрьмѣ. Отчего не зажигаютъ лампы? Вѣдь уже повѣрка идетъ. (Мимо двери слышенъ топотъ многочисленныхъ шаговъ, фортка на секунду открывается и вновь закрывавтся). Да… Тюрьма… Сейчасъ отовсюду поползетъ храпъ, нехорошій воздухъ, потный, промозглый… Все будетъ дышать широко открытымъ ртомъ; масса тѣлъ на нарахъ… тѣла на койкахъ, бѣдные. А надзиратели слипающимися глазами смотрятъ на желтый огонь лампочекъ… зѣваютъ… гулко прохаживаются… Буду спать и я. Съ головой въ одѣяло и забыться… (Завертывается съ головой. Тихо. Доносятся тихіе стуки издалека. Вдругъ Груздевъ быстро вскакиваетъ и устремляетъ ужаснувшіеся растиренные глаза въ уголь, губы его перекашиваются, онъ весь дрожитъ, крикъ замираетъ на устахъ. Въ углу мракъ сгущается, ворочается, формируется, оттуда медленно выдвигается существо съ полулягушачьей головой, большая пасть, гребень рыжей щетины, выпученные глаза тускло свѣтятъ, лапа съ длинными жабьими пальцами опирается на столъ, нижняя часть туловища остается во мглѣ). Галлюцинація. Что? Что? Безуміе?

Чудовище (Тихо хихикая) Хе–хе–хе!.. Спокойствіе, спокойствіе, храбрецъ. Ну–ну, будь мужественъ: я интересное существо.

Груздевъ. Что, что надо?

Чудовище. Развлечь тебя… Вѣдь ты скучаешь? Хе–хе–хе!.. Бѣдняга… Когда ты еще не родился, глупый ангелъ Левкосъ тихо пѣлъ… Онъ находилъ твою звѣзду счастливой, ибо тебѣ былъ данъ большой талантъ. На роду написано счастье. Левкосъ — это очень глупый ангелъ, — предсказывалъ, что какъ разъ въ будущемъ году ты долженъ былъ создать картину, которая удивила бы міръ… Она уже давно росла въ твоемъ сердцѣ. Помнишь? Природа поздравляетъ освобожденнаго Прометея… или что-то въ этомъ родѣ… И фигура вѣчнаго зла въ углу, которая, понявъ свое безобразіе, плачетъ, закрывъ лицо свое руками… А года черезъ два ты долженъ былъ встрѣтить твою подругу, вѣнецъ твоего счастья. О, что за женщина! Она принесла бы тебѣ чарующую красоту, умъ, веселость, восторженную любовь и милліоны… Глупый Левкосъ находилъ, что даже твое слишкомъ сильное воображеніе и неудачное сердце не принесутъ тебѣ несчастья… Она сможетъ, видите ли, успокоить это сердце, и его болѣзнь скажется только особой причудливой игрой свѣтовъ на твоихъ картинахъ. Глупый ангелъ!.. Картины! Женщины! Въ будущемъ году! Ты умрешь очень скоро, не выйдя изъ этой ямы… Дрожи, дрожи, Левкосъ не принялъ во вниманіе твоей глупости. Ты сбился съ золотой дорожки, тонкой какъ ниточка, — за это умри (Съ ядовитой иронiей). Ты принялъ участіе въ борьбѣ за свободу. Ну утѣшайся, что палъ ея жертвой.

Груздевъ. Кто ты?

Чудовище. Я? Все самое лучшее: разумъ расчетъ, предвидѣніе. Я также раскаяніе. Я ублюдокъ Мефестофеля и королевы пресмыкающихся… счастливая рептилія… умная рептилія… Хе–хе–хе!.. У меня подъ горломъ мѣшокъ, въ немъ золотое счастье для разумниковъ… Мой девизъ: „всякій за себя!" Ты меня знаешь. Тебѣ много было написано на роду. Ты отступилъ отъ меня. Не угодно ли покаяться? Года черезъ два!.. Смотри, что могло бы быть. Вотъ она, предназначенная подруга. Какіе синіе глаза, а лобъ бѣлый и чистый, лобъ мудрый подъ золотымъ вѣнцомъ тяжелыхъ косъ, подлинно лобъ венеціанки… Золотая роза.. Слышишь ароматъ ея волосъ, чувствуешь ея голову на твоей груди… Слышишь шопотъ: „Мой геній, мой красавецъ, люблю безумно, богъ мой", и теплыя объятья, пышныя Венерины объятья сжимаютъ… Ты сидишь за мольбертомъ, а она оперлась на твое плечо… И робко, тихонько даетъ совѣтъ… Восхитительный совѣтъ. Сколько ея граціи вложено въ твои картины!.. Каждая картина — ваше дитя. Каждое ваше дитя — картина. Черезъ два года… милый другъ!.. Почувствуй, насколько это можно чувствовать: одинъ желтый скелетъ во прахѣ и гніющемъ гробу… Мозгъ, сердце — немножко земли!

Груздевъ глухо рыдаетъ.

Чудовище. Плачь, это полезно, — такъ ты скорѣй умрешь. Больше ничего тебѣ не осталось. Такъ будетъ рыдать сестра твоя надъ твоимъ трупомъ, который полиція покажетъ ей, прежде чѣмъ забросать глиной въ шести сосновыхъ доскахъ.

(Тихо и нараспѣвъ, съ прорывающеися ироніей).

Къ жизни, къ славѣ, къ солнцу звало,

Къ счастью, къ страсти, къ торжеству,

Двери рая открывало,

Какъ земному божеству,

Въ головѣ рождало планы,

Чудо, образы въ очахъ,

Воскресали Тиціаны

И Ватто въ твоихъ рукахъ.

Устилало предъ тобою

Солнце пурпуромъ твой путь:

„Дорожи своей судьбою,

Будь собой, собою будь!"

(Глухо и грозно). Но поклонился ты иному богу!..

Вступилъ на чуждую тебѣ дорогу!..

Померкло золото вокругъ, и мгла

На жизнь твою кошмаромъ налегла…

Земля зоветъ тебя!

Зовутъ ея гроба!

Земля и разверзла черный ротъ,

Постель гнилая ждетъ!

Мозгъ творческій — горсть праха, праха…

Смотри: въ покровѣ блѣдномъ страха

Идетъ земли сестра,

Идетъ!..

Еще далеко до утра…

Пусть ждетъ Сестру земли, владычицу могилъ —

Кто солнцу измѣнилъ…

Двѣнадцать бьетъ! (Тьма поглащаетъ чудовище).

Груздевъ (Вдругъ опомнившиеь, дико вскрикиваетъ). Лампу, лампу! (Бросается къ звонку и нервно звонитъ). Лампу!

Надзиратель. (Отворяя форточку). А, лампочку забыли вамъ эажечь… Сейчасъ.

(Замокъ гремитъ, дверь отворяется).

Груздевъ. Лампу… лампу… Свѣту!

Надзиратель. Сейчасъ лампочку зажжемъ.

(Становится на табуретъ и зажигаетъ опускающуюся съ потолка керосиновую лампу, отперевъ рѣшетчатый фотрикъ ключемъ. Потомъ смотритъ на Груздева). Ну, и блѣдный же вы какой, господинъ… или мерещйтся что? Не спится?

Груздевъ. Не спится… Галлюцинаціи у меня. Съ ума схожу, но никому нѣтъ дѣла. Что же я долженъ сдѣлать, чтобы, наконецъ, обратили вниманіе?

Надзиратель. Завтра ужъ обѣщаю вамъ, господинъ, безпремѣнно докторъ придетъ… Ужъ вѣрно, что придетъ.

Груздевъ. Въ больницу что ли?.. Не могу одинъ.

Надзиратель. Одному жутко.

Груздевъ. Тутъ умеръ кто-нибудь?

Надзиратель. Не знаю я, господинъ. Тюрьма давно стоитъ, а мы тутъ надавно. Всякое, чай, бывало.

Груздевъ. Всякое бывало.

Надзиратель. Вы бы курили, господинъ, вѣдь разрѣшаютъ теперь табакъ–отъ.

Груздевъ. Я не курю. Мнѣ вредно… Тюрьма вреднѣе всего. Тутъ смерть моя.

Надзиратель. Вы, господинъ, на волѣ чѣмъ занимались?

Груздевъ (садится сгорбившись на койкѣ). Художникъ я… живописецъ. Картины пишу.

Надзиратель. Ага… Божественныя или такъ, разныя?

Груздевъ. Всякія писалъ. Больше ужъ не буду писать.

Надзиратель. Отчего–же? Вжели, къ примѣру, васъ въ Вологодскую вышлютъ или куда, — тамъ можете. Не вѣкъ же будете въ тюрьмѣ вѣковать, (Пауза). Ну, пойду, а то старшій увидитъ, что я у васъ замѣшкался — сейчасъ штрафъ мнѣ. Теперь свѣтло у васъ… Спокойнѣе будетъ. А еже-ли что, — позвоните — я сейчасъ… Порошочки примите ваши, они хорошіе порошочки многимъ помогаютъ (Уходитъ).

Груздевъ (Подходитъ къ окну, становится на табуретъ). Черно… Только лампы разныя мигаютъ… На ночь Богъ все закутываетъ въ черную вату, всѣ свои игрушки… И онѣ спятъ и Богъ спитъ, только лампадки дрожатъ (Сходтъ съ табуета). Ноги отекаютъ, что ли? Странное какое-то ощущеніе. Приснилось какое-то страшилище… Это отъ сердцебіенія. Въ самомъ дѣлѣ, принять тріоналъ? Къ чорту бромъ! Насмѣшка! (Принимаетъ порошокъ и запиваетъ изъ мѣдной кружки). Усну до завтра. Завтра докторъ придетъ… устроитъ меня хоть какъ нибудь. Маша на минуту заглянетъ… Пожалуюсь ей… Боленъ я, боленъ серьезно, глубоко. Это несомнѣнно… Ужасно страшно быть глубоко серьезно больнымъ, когда ничто въ частности не болитъ… Словно знаешь, что гдѣ–то притаился страшный врагъ, грозящій самой смертью, а гдѣ — не знаешъ и все ждешь, откуда онъ выскочитъ на тебя… Лягу. (Ложится на койку и смотритъ въ потолокъ. Неясные звуки. Чудится какая-то музыка). Поетъ кто-то, что ли? Вродѣ пѣсни что-то… Ночь поетъ, должно быть, тишина поетъ. Какой-то монотонный аккордъ, — подымается, подымается, подымается, потомъ — внизъ, внизъ. Словно музыкально дышетъ большая–большая грудь… А голова моя катается по подушкѣ. (Тянетъ одну ногу высокую, потомъ другую, низкую). А–а-а, — а–а-а! Никто не боится, что завтра не взойдетъ солнце? Солнце-то взойдетъ, да не всѣ его увидятъ. Множество людей умираетъ каждую ночь. Почемъ я знаю, можетъ быть, и я умираю. Что-то очень ужъ больно и сладко на сердцѣ и въ горлѣ. И не слыхивалъ я никогда раньше, чтобы пѣла такъ ночь. А–а-а, — а–а-а! Боря?.. Это я… Я — Боря. Маленькій, у мамы на колѣняхъ… Борисъ Борисовичъ свободный художникъ… Подающій надежды… Надежды… Боже мой, какое сладкое слово! Надежды, (Садится). Гдѣ мои надежды? Есть ли у меня надежды? (Смотритъ передъ собой широко раскрытыми глазами). Надежды мои, придите, поддержите (Покачиваетъ головой. Тихо:) А–а-а, — а–а-а! (Опять подымаетъ голову). Гдѣ–то плачетъ кто то? Можетъ быть я самъ плачу?. Они пришли и просили спрятать. Я это сдѣлалъ сознательно. Я зналъ, на что иду. Клариса Людвиговна сказала: „Мы прячемъ у васъ, потому что здѣсь искать не станутъ. Но я ни за что въ жизни не хотѣла бы васъ подвести. Если бы пришли и отыскали, — говорите прямо, что этотъ сундучекъ принадлежитъ Кларисѣ Гринъ и что вы не знаете, что въ немъ"… И въ ту же ночь нагрянули и скоро отыскали сундучекъ. Ни на минуту не всходило мнѣ на мысль говорить про добрую, мужественную дѣвушку. „Кто вамъ поручилъ хранить?" И я отвѣтилъ имъ: „Люди, которые довѣрились моей чести и не ошибутся!" Ротмистръ криво усмѣхнулся… Меня не казнятъ, меня сошлютъ куда-нибудь; за храненіе, за содѣйствіе. Но я умру… я — хрупкій… „Захотѣлъ быть жертвою борьбы за свободу, утѣшайся этимъ!" Кто это сказалъ? И такъ гадко ухмылялся при этомъ непомѣрно широкимъ ртомъ? Ротмистръ? Товарищъ прокурора? Нѣтъ, — чудище… чудище, которое мнѣ приснилось. Штуковское… Штуковская рептилія.

Борисъ Борисовичъ, ты умираешь, понялъ? Что это лампа такъ мигаетъ и колеблется? Дуетъ въ окно? (Встаетъ, идетъ къ окну, вновъ становится на табуретку). Что это? Какое-то мутное пятно?… Приближается… Странно. Это летитъ человѣческая фигура. Да, да, бѣлая женщина летитъ… Да–да, какъ жена Бланки прилетала къ нему въ тюрьму… Это немножко страшно. Галлюцинація (Соскакиваетъ). Удивительно… а у меня руки онѣмѣли. Холодно что ли? Прилягу. Закроюсь (Ложится). Бѣлая женщина летитъ, навѣрно, ко мнѣ. Можетъ быть, это смерть? Не позвонить ли? (Смотритъ на окно). Вотъ она; я такъ и зналъ.

Въ черное окно смотритъ бѣломраморная голова женщшы въ странной повязкѣ, напоминающей египетскiй головной уборъ.

Груздевъ. Смерть. Что же, войди… Войди… Боря тутъ.

Стѣна раздвигается, и бѣлая жеѣщина входитъ. Она останавливается на черномъ фонѣ, какъ бы въ бреши стѣны.

Груздевъ. Ты… Смерть?

Бѣл. Жен. Ты зналъ надежду.

Груздевъ. Ты — Надежда?

Бѣл. Жен. киваетъ головой.

Груздевъ. Я думалъ, ты — смерть…

Бѣл. Жен. Я — воскресенье.

Груздевъ. Ты… Хорошая… На твоемъ бѣломъ лицѣ такіе хорошіе глаза. Я никогда не видывалъ такихъ хорошихъ глазъ. Можетъ быть, ты ангелъ Левкосъ, который радовался моему счастью?

Бѣл. Жен. Нѣтъ.

Груздевъ. У тебя глаза какъ у мадонны… Ты величественна и прекрасна. Ты чуть похожа на мою маму… На мою сестренку Машу. Ты галлюцинація моя… Или лжетъ школьная премудрость? Или глаза умирающаго видятъ міры иные? Знаешь? Я не боюсь тебя. Я не одинокъ съ тобой. Мнѣ хочется говорить съ тобой какъ съ живымъ существомъ. Хорошо, если бы ты сѣла на табуретку и была не такъ бѣла. Теплая ли ты? Я хотѣлъ бы, чтобы ты была теплая (Пауза). Ангелъ, ты видишь, какъ я несчастенъ? — Я, навѣрное, умираю, и мнѣ вовсе не вѣрится въ безсмертіе души. Кто-то мнѣ говорилъ: мозгъ и сердце — немножко земли. Это страшно. Хочется жить. Знаешь ли ты что-нибудь о смерти? Немножко земли, да?

Бѣл. Жен. Великая мать земля рождаетъ и вновь беретъ, и вновь рождаетъ. Я говорю тебѣ, ты тоже сѣмя, — взойдутъ чудесные цвѣты… Ты сталъ однимъ изъ братьевъ будущаго, изъ самоотвергающихся ради грядущаго. Ты воскреснешь. Развѣ въ тебѣ нѣтъ радости, когда ты вспоминаешь, что ты сдѣлалъ? Ты молча принятъ въ братство благородныхъ, которымъ не жаль себя. Боря, Боря, не жалѣй себя, не жалѣй себя до конца.

Груздевъ. Ангелъ… жалко себя. Я никогда не поступилъ бы иначе, но себя мнѣ жаль: жизнь одна у человѣка.

Бѣл. Жен. Неправда. Прильни къ великому роду. Въ минуту переживи будущее: оно прекрасно, и вся дорога къ нему, сіящему будущему, трагически сверкаетъ, убранная рубинами вашей крови, собственной крови, пролитой сознательно. Иди сюда, смотри.

Груздевъ подымаежя съ койки и подходитъ къ фантастической бреши въ стѣнѣ; онъ слабъ и садится на табуретъ. Бѣлая Женщина одной рукой обнимаетъ ею плечи, другую протягиваетъ въ темноту: черный фонъ зажигается съ блескомъ.

Бѣл. Жен.

Ты видишь — радостію полный

Необозримый вѣчный садъ,

Каналовъ темносинихъ волны,

Вершины мраморныхъ палатъ?

Ты видишь этотъ храмъ высокій,

Кровавой башни стройный шпиль?

Ты слышишь перезвонъ далекій,

Поющій про сѣдую быль?

Все стало ближе: передъ нами

Громада лѣстницы, по ней

Толпами, мощными толпами

Восходятъ тысячи людей.

Какія лица! Гордо, чисто

Глаза сіяютъ, по плечамъ

Волною пышно золотистой

Струятся кудри. Въ красный храмъ

Они идутъ легки и стройны:

Подъ легкой тканью черныхъ тогъ

Ихъ станъ торжественно спокойный

Восхитить Фидія бы могъ.

Тутъ всѣ — Діаны и Венеры,

Всѣ Аполлоны, — гибкихъ рукъ

Сплелись объятья… Полный вѣры

Зови, художникъ: „Здравствуй внукъ!"

Но слышишь, ввстрѣчу имъ несется

Хоралъ трепещущей волной,

Все громче трубы. Сердце бьется

Любовью, счастьемъ и тоской!

И всѣ поютъ, и лица строги,

И строенъ многогласный хоръ…

О, слушай, — въ честь вамъ внуки–боги

Свершаютъ мессу! А соборъ

Сіяетъ красными огнями,

Гремитъ, какъ бы одинъ органъ,

Поетъ, поетъ колоколами

Злато–багровый великанъ.

Въ могилахъ кровавыхъ герои лежатъ,

Купившіе нашу побѣду, —

Греми же псаломъ благодарныхъ внучатъ

Себя не жалѣвшему дѣду.

Клянемся впередъ мы идти и впередъ

Нести ваше пламя святое:

Покою не знаетъ воинственный родъ,

Кому такъ сіяетъ былое.

Мы станемъ богами, мы міръ побѣдимъ.

Мы съ корнемъ исторгнемъ страданье,

Погибшую жизнь мы опять воскресимъ,

Раздвинувши сводъ мірозданья.

Мы станемъ богами, и смерти конецъ

Добудемъ усиліемъ воли,

И міръ превратится въ нетлѣнный вѣнецъ

Немеркнущей, божеской доли.

Такъ спите же, дѣды, спокойно, но день

Настанетъ воскреснуть вамъ скоро.

Тотъ умеръ, кто жилъ для себя: словно тѣнь

Прошелъ онъ въ пучину былого.

Герой не умретъ. Если мы побѣдимъ

Прекраснаго мы не уступимъ

И смерти сраженье мы снова дадимъ,

И въ тартаръ мы съ факеломъ вступимъ!..

Гремитъ ихъ пѣсня. На мгновенье

Измѣрь ты будущность людей,

Услышь вѣковъ грядущихъ пѣнье…

И, милый, — жизни не жалѣй.

Есть смерть желаннѣй самой жизни:

Когда она служить смогла

Единой дорогой отчизнѣ —

Грядущему — и смерти зла!

Груздевъ. Мнѣ кажется… что я… что я уже не живу больше. Мать, возьми меня… Вѣдь мнѣ будетъ спокойно?

Бѣл. Жен. Спокойно.

Груздевъ. Внуки, до свиданья, милые… какъ жаль… что я… не послужилъ вамъ больше, много больше. Простите. До свиданья…

Бѣл. Жен. Ты — милый сынъ грядущаго.

Груздевъ. Возьми мою голову на свою грудь… Какъ мама.

Бѣл. Жен. Пора спать, мой мальчикъ. Постелька ждетъ… Спи, мой свѣтикъ.

Спи, мой свѣтикъ, до утра:

Утро ясное придетъ

И въ рожокъ изъ серебра

Спящихъ къ жизни призоветъ…


Свѣтикъ, Боря, засыпай,

Баю–бай, баю–бай.

Свѣтъ меркнетъ. Лампа тускло коптитъ. Въ камерѣ темно. Свѣтлымъ квадратомъ открывается форточка.

Надзиратель. Спите, господинъ? Спитъ, должно. Ахти–хти–хти!.. Господи–Іисусе.

Конецъ.

Comments