ФОМА КАМПАНЕЛЛА


Часть первая. НАРОД.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. ВЕЛИКИЙ ДИСПУТ.

Картина I. Исповедь души.

(В горах Калабрии близ Стило. Задний фон — громоздящиеся горы, увенчанные снеговыми вершинами. На переднем плане — лужайка, предполагается высоко в горах. Разбитое грозою дерево: один ствол упал, другой искалечен. Солнце заходит прямо перед сценой (т. — е. там, где зрительный зал) и бросает пурпуровый свет на горы и сцену. На поверженном стволе сидят Кампанелла и Денис Понцио.

Кампанелла высокий, широкоплечий, лицо упрямое, смуглое с шапкой черных волос, курчавых почти по–негритянски.

Денис необычайно миловидный мальчик, похожий на девочку в своем монашеском талере.)

Фома (показывает в залу длинным посохом). Какое зрелище, Диониссио! Паппа! Какое зрелище! Глаза не могут насытиться, напиться. И так чуть не каждый день, когда тому не мешают грязные тучи. Наш блаженный бог учит, как надо умирать.

Диониссио. Вы весь красный, глаза у вас огненные. (Целует его руку.)

Фома (с глазами, вперенными в закат). Омой меня твоей воздушной кровью, боже блаженный, отче солнца. (Не оборачиваясь, кладет руку на голову мальчика.) Позволь мне помолиться тебе за меня и за отрока, который именем солнца уже постигает тебя. Ночью, когда я не вижу тебя, лик пресветлый, я слагаю тебе сонет, как другие — возлюбленным:.

Под знак Овна вступил ты, Феб великий,

И воскресает все, что на земле живет.

Цветок цветет под птичьи среброклики,

И обещает дать твой жизненосный плод.


Барсук и крот, и червь, ползущий в прахе,

Тобой разбужены, ты помнишь обо всех.

Ты — милостивый бог, пусть расточатся в страхе

Глупцы, мой гимн поднявшие на смех.


Еретики, отвергнувшие Феба,

Себя вы сами в ночи погребли,

Но я, я твой, о царь сияний неба.


Господень храм живой, вся жизнь земли

Тобой! И дар вина, и жертва хлеба

Наш дух вскормили, к горним вознесли.


Диониссио. Все создано солнцем, отец?

Фома. Кроме души человеческой. Все создало и всем правит солнце во вселенной. И так прекрасна она, что сам господь всевышний, чистый дух, витающий вне бытия, пожелал посеять искры пламени своего на прекрасной этой почве. И одни, Диониссио, презирая непостижимую полузабытую родину, отдаются воле звезд и составов тела и становятся как бы животными и детьми солнца. Но. увы! — подлинные дети солнца, животные, прекрасны и безгрешны, ибо живут по законам естества, ничему не изменяя, — человек же, угашая в себе любовь наднебесную, грешит и, будучи позором ангелов, становится и для твари посмешищем и насильником. Но, Диониссио, другие, силясь на немощных крыльях подняться к господу несказуемому, даже поддержанные евангелием, изменяют солнцу. Словно дети, рано выпущенные из колыбели, беспомощны духовно и горьки плотью. Мудрое солнце для человека есть ангельство во плоти, солнце–духовная жизнь, почитание господа невидимого через видимого! Слышишь, вот песня пастуха, как песня птицы продолжает мой сонет.

(Слышен пастушеский напев волынки и голос пастуха):

Прячется в волнах светило.

Горы отбросили тени.

Голову буйную к милой

Я положу на колени.


Козы мои засыпают,

Слушают тоже волынку,

Руки ее доплетают

Гибкие ветви в корзинку.


О, ты, моя пастушка,

В золото солнце тебя одело.

У меня для тебя есть игрушка.

Сердце мое, вспорхнув, улетело.


Мое сердце ложится в корзинку,

Это мой, о пастушка, подарок.

Он, как солнце, пурпурен и ярок,

И трепещется весь под волынку.

(Становится темно. Пурпуровый свет сменяется синеватым.)

Диониссио (прижимаясь к Фоме). Падре, я люблю вас. И все в монастыре вас любят. Вы совсем особенный. О, какой вы! Вы страшно сильный, всех умней и всех добрей. Вы — святой. Я бы все слушал и слушал вас!

Фома. Я послан сюда не напрасно, Диониссио. Солнце меня щедро одарило. Это потому, что дух мой не как у других. Во мне пламя и ярче и гармоничнее. Смирение, говорит дом Стефано. Нет, нельзя быть смиренным во всем. Христос был смиренным, но перед синедрионом на вопрос: «Ты сын божий?» — ответил: «Ты сказал!» Смирение в любви к неимущим братьям и отчуждении от величия внешнего. Но не понять в себе дар пророческий или, поняв, не нести его грозно и властно — это не смирение, а отступничество. Что было бы, если бы смиренным показал себя Моисей? «Косноязычен я и робок». — «Иди, — сказал господь, — срази Фараона». Или Илия? Иоанн питался акридами и носил жесткую власяницу, но укорял царей. Я прислушиваюсь к себе, и вот голос бога звучит во мне, и даже двух. Солнце поет во мне и песня его сливается, как два напева ладного хора, с далекой песней неба небес, коей отзвуки таятся в Евангелии… Что это? Сюда идут? Кто забрался на эту высоту?

(Входят граф Спинелло, толстый иезуит дом Пафнутио, красавица Пиа дела Вос и два пажа.)

Спинелло. Благодарю вас, донна Пиа, за удовольствие. Карабкались, карабкались и в награду — узенькая тускло–желтая полоска на западе, словно солнце, убегая, насмешливо махнуло нам кончиком хвоста. И вы, вероятно, устали?

Д. Пафнутио. Не знаю, как донна Пиа, но я устал нечеловечески. (Отдувается, задыхается и грузно садится рядом с Фомой.) С вашего позволения, брат мой. Вечер — но мне жарко! (Обмахивается платком.)

Пиа. И все–таки здесь очаровательно. Какой воздух! Я рада, что мне пришла в голову эта мысль. И, конечно, глупо, что был только один мул для меня. Дом Пафнутио, нужно завести осла. Ха–ха–ха! Святой отец! Вы хотите осла?

Д. Пафнутио. Я больше не пойду сюда.

Пиа. Это как мне будет угодно. Я хочу, чтобы вы похудели. Доминиканские братья, которые сидят здесь, как филины, наверно, уже обратили внимание на ваш… Я чуть было не сказала неприличного слова.

Д. Пафнутио. Боже мой, неужели даже живот слово неприличное? Вы более аскет, обворожительная синьора, чем сами доминиканцы. (Фоме.) Братец, защитите меня! Разве апостол Павел не сказал, что всякое естество любит плоть свою и холит ю? Брат молчит… Не потому, что он нем или не знает писания, а потому, что не удостаивает.

Пиа. Что значит не удостаивает? Кто может не удостаивать разговором явившихся куда бы то ни было в свите д. Пии? Встаньте, монах. Я донна дела Вос, племянница христианнейшего короля Филиппа Испанского.

(Диониссио хочет встать, Фома удерживает его.)

Граф, что это у вас за неподчинение? У нас в Испании монахи гораздо благочестивее ваших. Ни в Неаполе, ни в Калабрии нет и тени таких святых, как, например, великий постник дом Аланзо Тонкий из Кордовы. Но когда я уронила мой веер в его келье, он поднял его и сказал: «ангелы не предупредили меня только потому, что они бесплотны». Он преставился теперь, бедный дом Аланзо, и что же? — Его тело нетленно, и вскоре папа введет его в сонм святых. (Крестится.) Но монахи Калабрии заносчивы, потому что вся чернь здесь смеет ворчать против Испании. Граф Спинелло, прикажите им встать.

Спинелло. Будьте добры встать, братья. Вы слышали, кто перед вами?

Фома (не вставая). Перед нами нечестивцы, да еще из тех, что нечестивый свой разврат сочетают со всуе призываемым именем Христа.

Пафнутио. Матерь божия! Какие речи! Права синьора — среди монахов в Стило есть прямо бунтовщики, а это, конечно, монах из Стило. Уж не кто–ль–нибудь из совращенных молодым, но махровым еретиком Кампанеллой, сим новым Телезием?

Пиа. Граф Спинелло, я рассержусь не на шутку. Я хочу сесть, наконец. Прогоните монахов, в крайнем случае дайте им отведать палки.

Спинелло. Я в последний раз прошу вас честью освободить место для дамы.

Фома (вставая). Мы охотно освободим место для дамы. Но мы не можем встать перед чванным грехом из почтения. Нет, мы не чтим вас. Кто вы? Да, мы вас узнали. Вы испанские угнетатели, вы воры имени божия, дети антихриста.

Спинелло. Не смейте ругаться!

Фома. А кто мы? Знаете ли вы, кто перед вами? — Человек, посланный богом, чтобы изгнать вас из сей страны и на место мерзости вашей создать здесь жизнь, полную света сердечного и музыки духа. Не всматривайтесь. Темно. Но я даю вам знамение. Когда Меркурий будет в шестом, и Венера в седьмом доме, а Сатурн пленен, и когда снова, как ныне, вступит Солнце в знак Овна, при благосклонном, но не к вам, Марсе — изгнаны будете вы из Италии нашей. А ты, красивая женщина, достанешься в добычу тех, чьи руки в мозолях и шея, как бронза. И пусть они пощадят тебя за красоту твою и да умолишь ты их не мстить тебе иначе, как об'ятиями страсти.

Пафнутио. Если это не сумасшедший, то это Кампанелла. Я о нем слышал.

Пиа. Уйдем. Этот черный великан — сатана. Это сатана. Это сатана! Разве вы не видите, что вместо глаз у него уголья? Мать господа! Святой Иаков испанский! Дайте мне плащ, мне стало холодно. Где мой мул? Идем.

(Уходит. За нею ковыляет Пафнутио. Пажи идут впереди.)

Спинелло. Не скажешь ли ты мне твое имя?

Фома. Нет, не пришло время. Пока звонят другие колокольни. Жди большого колокола.

Спинелло. Я пошарю в монастыре. Вряд ли там так много подобных коренастых парней.

Фома. Господь не обделил меня силой. Мы одни, и я мог бы, несмотря на вашу шпагу взять вас и с размаху бросить в бездну, где кипит поток. Но я не делаю этого. Постарайтесь вредить мне, — это будет, однако, тщетно. Со мною бог, со мною звезды.

Спинелло. Ха–ха–ха! Просто сумасшедший! (Кричит.) Донна Пиа! Подождите меня. Я иду. Ха–ха–ха. (Уходит.)

Фома (садясь). Посидим еще, Диониссио. Что это так бьется твое сердечко? Не робей, мой мальчик. Их сила призрачна. Поверь, мы будем крепнуть, пока силы природы уберегут нас, потом, в день назначенный судьбами неба, мы станем тысячекратно их сильнее.

Диониссио. Она приняла вас за сатану.

Фома. Это в их образе сатана был здесь, Диониссио. Тише. Смотри, как мирна ночь. Вот бледная луна, бессильная против любимцев солнца, всходит. Тепло даже ночью и даже на этой высоте. Прислушайся. Нет. Твой слух еще молод. Но я уже улавливаю гармонию сфер. О, неявная сладость волшебного семигласия. Но мне трудно вслушиваться. Оно сливается с тишиной.

Диониссио. А поток?

Фома. Да, поток шумит… Поток шумит… Но я слышал. Теперь уж не слышу… Только поток шумит. Звезды… Владыки… Причины… Надо быть выше их и в согласии с ними, пока мы на земле.

Диониссио. А сатана? Он где? Он где — под землею?

Фома. Он всюду. Он тоже всюду. Но он боится солнца. Надо, чтобы много солнца было в сердце, тогда сатана не войдет туда. Даже ночью солнце должно оставаться в сердце.

Диониссио. С вами не страшно. Она сказала, что у вас уголья вместо глаз. Это пустое. Хотя газа ваши иногда горят. Но мне показалось, что на дереве сидит косматый и глянул из–за сучьев действительно огненным глазом.

Фома. Быть может. Что в том? Многие бесы порождаются светилами и иные даже не злы. Сильному духом можно овладеть ими. Но они нам не нужны даже как слуги. Совсем темно, а к вечерне не звонили.

Диониссио. Звонят.

Фома (прислушиваясь). На этот раз у тебя слух оказался тоньше. Это маленький колокол нашей часовни. Ave Maria gratae pienci! (Пауза.) Мария. Так зовут высокую девушку из Ришты, которая так солнечно смеется.

Диониссио. Чудесная девушка! Мария Климента ее имя. Не будь я монах, падре, я бы мог полюбить ее.

Фома. В монашестве есть недоразумение. Почему святой Доминик запретил касаться женщин? Ибо многим сие препятствует чувствовать бога надзвездного. Но сим иные удаляют солнце–бога. Не тот праведник, кто чуждается об'ятий, а тот, кто и в об'ятиях чист.

Диониссио. О, вы никогда еще не говорили мне так.

Фома. Но ты молод. Люби мечтательно и не посягай на мужскую любовь, пока не станешь мужем.

Диониссио. А вы? Я бы был так счастлив, если бы вы полюбили Марию.

Фома. Идем, Диониссио. Идем, мой мальчик, мой прекрасный дружок. Вот ветерок веет и становится действительно прохладно. К тому же надо поспеть к концу службы.

Диониссио. Ведь Мария, вероятно, опять у вечерни. (Уходят.)

Картина II. Войско Христово.

(Парлаториум доминиканского монастыря в Стило. Утро… В ширине окна виден тихий сад, розы, лавры, кипарисы, мраморные могилы. Окно выходит на внутренний двор, окруженный галлереей с колоннадами. В парлаториуме, в отличие от солнечного сада, сумрачно. Большое строгое распятие на стене. Раздается заглушённое пение. Колокол. Медленно входит настоятель отец Стефано Каппанера и брат Джиованни Бильбиа).

Бильбиа. Я тоже горю жаром подвига и даже мученичества, отец. Мой мозг так же охвачен лихорадкой мыслей. Глаза полны образов, рождаемых надеждой. Я скажу больше: я так же ненавижу испанцев, так же, как он, жду от торжества святейшего престола превращения земли в истинное подножие божие. Отец Стефано, загляните в мою душу оком проницательной мудрости великого сердцевода. Истинно говорю вам, я чту моего брата Томасо, я удивляюсь полету его орлиного гения, но, досточтимый отец, не назначайте его диспутантом против дома Хименева. Он погубит себя и нас. Отец настоятель, он молод. Страшно подумать, что будет, если все молодое брожение мутного вина его мысли изольется перед глазами святой инквизиции. Кто в молодости не бывал еретиком? А к 40 годам, как я, смелые умы, сохраняя лучшее приобретенное, уже входят покорно в великое строение церкви. Владыко, я умоляю вас, не назначайте его. Мой голос тих и я сильно заикаюсь, особенно в больших собраниях, я знаю также, что брат Лафранко будет разбит домом Хименецом, но это будет поражение, каких святой орден пережил не мало и без ущерба, с братом же Фомой даже самая победа, которая все же вряд ли возможна над испанским Улиссом, превратится в бедствие.

Стефано. Он рвется в битву, и сердце не поворачивается отказать ему. Кампанелла! Ему 28 лет, а равного ему нет пожалуй во всей Италии.

Бильбиа. Но его победы заставили уже говорить о нем, как о втором Телезии! Дошли до смешного обвинения, будто он написал книгу De tribus imposroribus, которую я видел в дрожавших от страха руках моего дяди кардинала, когда Томасо еще не родился. Пощадите его. А главное орден. Даже, если он победит иезуитов — это будет им подарком.

(Входит послушник, низко кланяется.)

Послушник. Владыко настоятель, папский легат кардинал–диакон Себастьяно ди Аквила просит разговора и с ним два отца иезуита дом Пафнутио Санта Мария делла Пурита и дом Лопе Дзах.

Бильбиа. Гости зловещие.

Стефано. Иезуиты никогда еще прямо не являлись сюда. Просите высокого гостя.

(Послушник уходит.)

Бильбиа. Я уверен, что предчувствия меня не обманывают: это уже о Кампанелле.

Стефано. Господь убережет его от львов и шакалов.

(Входит кардинал Аквила, маленький, довольно молодой человек, сухой, с густыми бровями и в очках.
Лицо и фигура крайне подвижны.
За ним тучный дом Пафнутио и похожий на клеща дом Дзах. Поклоны, благословения.)

Стефано. Прошу честных гостей присесть. (Все садятся.) Монастырь благодарит легата и его святейшество за это второе уже посещение.

Кардинал. Оно для меня менее приятно, нежели первое. Я должен задать вам, достоуважаемый отец приор, несколько тяжелых вопросов.

Стефано. Оку его святейшества всегда открыты тела и души в монастыре.

Пафнутио. Не позволит, ли мне высокопреподобный кардинал задать один предварительный вопрос?

Кардинал. Опрашивайте, дом Пафнутио.

Пафнутио. Брат Кампанелла, великий проповедник монастыря в Стило, не мужчина ли высокого роста с курчавой головой, вообще похожий на белого негра?

Стефано. Кто же не знает брата Кампанеллу? Да, он подходит под ваше описание.

Пафнутио. Значит, это его видели мы с высокой пышной девушкой у ворот. Я обратил на нее внимание потому, что я люблю веселость, а они показывали друг другу, право, пополсотне таких белых и крепких зубов, каким позавидовала бы любая борзая собака короля Фердинанда Неаполитанского.

Кардинал (улыбаясь). Да, пожалуй, предварительный вопрос относится к делу. Я пришел спросить вас, отец настоятель: правда ли, что этот молодой брат, которого вы выставляете диспутантом на большой диспут в Духов день, проповедует, будто солнце есть бог и тотчас же после Троицы ставит Феба, утверждая, что ни ангелы, ни архангелы, ни даже святая Дева, ни Иоанн Предтеча не могут стать выше этого, в сущности, древне измышленного мнимого бога? Не думаете ли вы, отец, что Фебов и Зевесов надо почитать лучше за басни и наслаждаться ими, как высоким домыслом художества, изображения же их ценить, как плод утонченного искусства, оставив устарелый взгляд на них, как на духов зла, но никак не восстановляя служение им и славословие? Не думаете ли вы?.. Впрочем, я хочу слышать ваш ответ, отец мой.

Стефано. Ни Фебов, ни Зевесов, domine excellentissime, Кампанелла не признает. Но признает то, что чувствам нашим открыл сам бог: солнце на небе, дарующее свет, тепло и самую жизнь. Не говорил ли блаженный Ассизский о брате солнце? В песнопениях церковных не приравнивается ли к светилу сему и сам бог Сын? Воистину дух Солнц — Сын божий, как ангелы и сам человек, и может ли он не быть великим?… О ранге же его никогда ничего не говорил при мне брат Фома.

Кардинал. Не угодно ли будет вам позвать его?

Стефано. Охотно. Брат Джиованни, попросите сюда брата Фому,

(Джиованни уходит.)

Дзах. Доминиканцы строги к другим.

Стефано. Что хотите вы этим сказать, дом Лоне?

Дзах. Domini–canes загрызли чужие ереси, но эти собаки божии не едят родственных им волков, дружно живущих с ними на их псарне. Хранители наследия святого Петра, они станут почти столь опасны, как порою швейцарцы, которые столь же защищают иных князей, сколько и держат их в плену. Но сам Иисус от святого сердца посылает помощь. В годину смуты выступает войско святых, до дна чистое, не имеющее ни мысли, ни чувства, ни воли своей, а только преподанное Спасителем через наместника его.

Стефано. Об этом можно было бы спорить.

(Входят Джиованни и Кампанелла. Последний сначала мрачен и замкнут.)

Кардинал (долго смотрит на него). Брат Кампанелла, вы ученик Телезия?

Кампанелла (после паузы). Domino кардинал, я был в Казенце, когда Телезий еще дышал. Там на коленях читал я откровение пророка естества De nature juxta propria principia. О радость! Пользуйся, сын человеческий и божий, разумом, который господь дал тебе, и, отодвинув пергамента Аристотеля, читай книгу божественной природы! Отцы мои, однако, не дали мне сесть у ног доктора несравненного, но я все же видел его. Зазвонили уныло церкви Казенцы. Медные голоса запели похоронную песню, и так узнал я, что смежились очи, прямо смотревшие на солнце. И в горе, с глазами плачущими пошел я, шатаясь в капиллу св. Петра и Павла. Но и там встретил отцов, которые не пропустили меня: ты не должен быть при нем, он опасен для тебя. Как слепа была их мудрость!

И только ночью в черном подземельи под церковью, где стены были покрыты мраком и звездами рдели свечи, открыл я любящей рукой покрывало и видел лоб о двух гармоничных холмах и гордый нос, как у великого Карла императора, и спокойные закрытые глаза, и таинственно умолкшие уста отца моего, отца ума моего, победителя Аристотеля, истолкователя природы — Телезия. И я начертал на куске пергамента 4 стиха и положил их на великое неподвижное сердце:

Перед красой твоей орлиной,

Телезий, пал софистов строй,

Ума тиранов ты единый

Низверг, открыв нам путь прямой.

Пафнутио. Брат дивно красноречив. Это не красноречие языческих ораторов, еще менее язык, мудрости схоластиков и риторов церкви, что–то от дыма и пламени флорентийского лжепророка в словах одержимого неведомым гением юноши.

Кардинал. Дом Пафнутио льет подслащенный яд. Но, признаюсь, брат Томасо, хотя я чую, что такая душа, какую сейчас увидел я, опасна и самой себе и ближним, но я не запрещу вам ничего раньше времени. Я охотно послушаю ваш диспут… Вы можете итти.

(Кампанелла гордо кланяется, бросает уничтожающий взгляд на иезуитов и уходит.)

Отцы, какой голос! Какой голос! Какие слова! Какие мысли! Я видел в Риме и странствиях всех великих нашего века, но под моим пурпуром билось сердце, когда я слушал его. Что он сказал? Ничего. Рассказал, как видел мертвеца. Я боялся дальше слушать в позе судии и следователя. Отцы, новый мир идет. Его не угадали проклятые реформаторы, ни вольнодумцы, ни мы все. Но он идет. Разум и Природа. Да. Разве в самом деле не божьи это дети? Он говорит, как власть имеющий.

Дзах. Кардинал–диакон любит скульптуру, живопись, музыку и философию. Блюстители церкви земной могут благодушно снисходить к суетным забавам прелатов, высокие дарования которых столь полезны, но эпикурейская наклонность не должна стать очками, сквозь которые и ересь кажется красотою.

Пафнутио. Кардинал Аквпла arbiter elegantiarum. 

Дзах. Но не arbiter hearesiarum.

Кардинал (встает). Отец, вы конкуренты ордена святого Доминика, Хе–хе–хе! О, Хименец, вряд ли удержишь ты свою славу непобедимого!

(Уходит.

Иезуиты идут за ним, перешептываясь между собой. Приор и Бильбиа следуют сзади.

Сейчас же с противоположной стороны входят два мальчика в кружевных рясках и гранатно–красных пелеринах. Один, раздув щеки и выпятив живот, подражает Пафнутио, другой, согнувшись дугой, передразнивает дома Лапе. Оба останавливаются и хохочут.)

1 мальчик. Беппо, сейчас сюда никто не войдет. Покажи, как танцуют тарантеллу.

2 мальчик. Глупец. Ее танцуют вдвоем. Это танец любви.

Его изобрела диаволица Венера. Божия Матерь закрывает глаза, когда взгляд ее упадет на двух итальянцев, танцующих тарантеллу.

1 мальчик. Но ты же ее танцуешь?

2 мальчик. Еще бы, моя мать Кармелумия Ди Капри танцует тарантеллу, как никто.

1 мальчик. Ну, покажи. Во мне живет бес танца, который даже под церковную музыку дергает мне руки и ноги, словно я паяц на нитке, которую держит…

2 мальчик. Св. Вит. ха–ха–ха!

1 мальчик. Покажи!

2 мальчик. Смотри: луч солнца ворвался в парлаториум!

Сегодня веселая погода. Стой! Я сниму эту одежду. (Быстро снимает ее, остается в рваных коротких штанишках и разорванной рубашонке.) Алейайе! (Становится прямо под лучом, солнца.) Нет ни тамбурина, ни кастаньетов. Слышишь: тамбурин делает бум–буру–бум брр, и кастаньеты атта–тта–рра–та–рра–та. Алейайе,

(Танцуют в луче солнца, другой мальчик жадно присматривается и повторяет некоторые жесты.)

Кампанелла (входит). Ха–ха–ха! Ах вы стрекозы. (Мальчики пугаются.) Ха–ха–ха! Не мне же сердиться на вас в этот синий и золотой день. Беппо. знаешь ты вдову кузнеца Барбару?

2 мальчик. Знаю, отец мой.

Кампанелла. Поди туда и скажи живущей там сейчас девушке Марии, что она должна прийти сегодня к черному камню у Аква Арджентина… к заходу солнца.

2 мальчик. Скажу, отец мой.

Кампанелла. Ты славно танцуешь. Ты сын Кармелучии?

2 мальчик. Да, отец мой.

Кампанелла. А знаешь ты, что когда пляшешь — служишь богу так же, как там у алтаря?

2 мальчик. Нет, отец мой.

Кампанелла. Это так,

2 мальчик. У алтаря строго и благоговейно. А танцую я весело и свободно.

Кампанелла. Слушай, мальчик, запомни и пойми, когда подрастешь: приходит время, когда на пирах будут благоговейно веселы, а у алтаря веселы и свободно благоговейны. В мир пришел некто вернуть согласие солнца с духом, ведь они между собою согласны. Некто пришел сказать, что Господь–дух и Господь–Солнце должны помириться на земле, как дружны они в небесах своей тайны. Беги, мальчик!

ЗАНАВЕС.

Картина III. Диспут.

(Часть большого храма в монастыре Стило. Виден край скамей капитула, где сидят кардинал, епископ, приор, иезуиты, доминиканцы, видна кафедра, толпа, впереди на креслах дворяне, дальше буржуазия и, наконец, простолюдины. Среди них, совсем на аван–сцене слева, Мария и около нее Диониссио. С просцениума лестница спускается в партер, на ней тоже народ по бокам. В партере перед креслами первого ряда

12 пустых стульев. Средний из них имеет вид небольшого трона.

При открытии занавеса дом Хименец, старик с морщинистым лицом и театральной жестикуляцией, кончает свою реплику на кафедре.)

Хименец. Нет, не для счастья и совершенства существует земля, и суетны надежды на обновление юдоли скорби. Господь дарует исполнение заветов за гробом тем, кто заслужил. Царство его не от мира сего. Но когда ты, брат Фома, ухищряешься изловить меня здесь и говоришь: почему же отцы–иезуиты не склоняются к полному умерщвлению плоти, почему не скажут самим государям — бросьте устраивать землю и думайте только о небе, — то на это скажу тебе: истинно, земля есть место испытания, но чем неблагоустроеннее она, тем тяжелее условия испытания. Благоустроенное государство облегчает путь праведности. Так учит и твой величайший доктор, подлинно великий, Фома. Но было бы заблуждением для церкви благоустроение, как средство облегчения, принять за цель. Предположи на миг, что жизнь вполне благоустроена? Это значит, что она не только раю подобна, но и прямо рай, ибо два благоустройства, взятые в суперлативе, равны. Ergo, земля стала бы раем. Ради какой же награды человек устремлялся бы выше? По мысли, заблуждающийся…

(В эту минуту входят испанцы, впереди них донна Пиа в великолепной одежде и в шляпе с перьями.
Испанцы рассаживаются вокруг нее, а Спинелла рядом с нею, в партере перед первым рядом.)

Пользуясь минутой, дабы приветствовать высокую деву Испании. Virgo regia gaudeamus de praesentia tua, pulcherrima! — Proseguo. Но благоустройство внешнее и благополучие, которое пресекло бы стремление, не праведность еще, брат Фома. О, сколь праведнее страдалец, под'емлющий очи к сему символу искупления в муках (театральным, жестом показывает на распятие), чем твой землежитель, преисполненный довольствие. И на что богу праведность, вытекающая из условий жизни, а не взятая с бою у греха и зла? Истинно, истинно говорю тебе: убийца, раскаивающийся ближе ко Христу, чем твой человек умиротворенной и благополучной земли, безбурно текущий по назначенному ему ровному руслу, Ты хочешь, заблуждающийся брат мой, чтобы на земле не стало больше богатых и бедных? Но богатство есть великое искушение и, побеждая его милосердием, богатые под'емлются над ним и поборют демона Маммону. Также и бедность есть искушение, дьявол кладет в сердце бедного яйца ехидны — зависти, но если терпением и кроткой любовью к самой бедности своей бедняк поднимется до ангельской чистоты — все небо улыбается.

Итак, брат Фома, ты мудрствуешь. Заблуждается, кто говорит, не думайте о земном, ибо не напрасно бог дал нам землю. Устроим и очистим сей длинный проход, ведущий одних к вратам спасения, других — к вратам адовым. Заблуждается и тот, кто говорит: думайте о правде на земле и святость приложится вам. Такие забывают небо. Мы же, благослужа братьям на земле, не взыскуем. Querimus beatitudines coelestas. Нам земля есть лестница, а плоть — носительница души. Содержи в чистоте комнату в гостинице, но помни, что ты в пути к далекой еще родине. (Тихо молится.) Amen.

(В толпе явное движение одобрения.)

Диониссио (к Марии). Как–то он ответил на это? Иезуит мудр.

Мария. Он ответит. Смотри, как вздымается его грудь и как горят глаза.

Кардинал (епископу). Много лет не присутствовал я на таком диспуте. Эрудиция осталась в стороне и живая мысль в борении предстала перед нами.

Епископ. Хорошо ли это? Дом Хименец сделал бы лучше, опровергая Кампанеллу, единственно от писания.

Кардинал. Вы думаете, это возможно? Пророки, Евангелие, все писания — книги, полные тем же звеном, что и ваш Кампанелла,

(Хименец сходит с кафедры, на которую немедленно всходит Кампанелла.
Он очень взволнован и сразу ударяет кулаком по барьеру и громко восклицает.)

Кампанелла. Так вот как!

(Наклонившись вперед, роет глазами толпу, словно разыскивая отдельных людей.)

Д. Пиа (встает с кресла). Это он! Это сатана с горы! Я сразу узнала его. Это он проповедует здесь бунт, стоит взглянуть на него, чтобы узнать сатану!

Спинелло. Полиция должна следить за ним пристальнее, если святая инквизиция дремлет.

Дзах (к Пафнутио). Он взволнован. Он погубит себя окончательно. Господь ожесточает его, дабы покарать. Желаю ему от души вдохновеннейшего красноречия.

Пафнутио. Он бежит, как дикий кабан, в капкан.

Кампанелла. Так вот как! Надо устроить землю, но не слишком хорошо, дабы земля не сравнялась с раем! Удержите смех, друзья. Risum tcheatis. Или за несмышленных детей ты считаешь нас, Хименец? Или, может разумный не увидеть, что либо возможен рай на земле, либо нет? Прими первое этой дилеммы. Рай на земле возможен, но что такое рай? Есть ли это просто сад между Тигром и Евфратом? Место, где плоды произрастают без садовника? Нет, рай есть место невинности, любви и общения с богом. Итак, что значит: рай возможен на земле? Это значит, что искупление, указанное Христом, закончено будет церковью, а даст то, о чем говорил Иоанн: царство божие на земле, на земле. Новый Иерусалим, то, о чем возвещает ап. Павел, предвидя новую землю, но землю и новое небо над нею, но над нею — землею. И припомни, Хименец, пророчество божие через Исайю: «Благоволение его в страхе божием, и будет судить не по взгляду глаз своих и будет обличать не по слуху ушей своих; но будет судить бедных по правде, и будет решать дела смиренных на земле по справедливости; и поразит землю жезлом уст своих и умертвит нечестивого духом уст своих; и правда будет поясом на чреслах его и верность — на бедрах его. И волк будет жить вместе с агнцем, и леопард будет лежать вместе с козленком; и телец, и лев, и вол будут вместе, и малое дитя поведет их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев будет есть солому, как вол; и грудное дитя будет играть над норою аспида, и отнятое от груди дитя положит свою руку на гнездо василиска. Не буду делать ни зла, ни вреда по всей святой горе моей, потому что земля будет так наполнена знанием господа, как морское дно покрыто водою».

О, дивные слова, о, поистине божественное вдохновение! И если подобный рай на земле возможен заслугами святых, под коими разумею всех строителей общего блага, то неужели не снято в глазах господних итти по сему пути? Оставь же это, Хименец. Оставь это. Кто этому поверит? И вспомни другое положение твоей дилеммы. Рай невозможен на земле, — почему же боишься ты устремления к нему, почему боишься для достижения что–то порвать, раз самое достижение немыслимо? Хименец — ловец разума, порыв к лучшему остановится только, когда самое лучшее будет достигнуто, но по достижении истинной цели порыв поистине ненужен. Ангелы никогда не порываются: они и так в боге. Requiescunt in расе aeterna. Но ты намекаешь, тонкий доктор и лукавый, что мой рай есть благоустройство внешнее и что оно–то остановит благостроение душевное. О, хитрый, разве об этом говорю я? Не ты ли сказал: облегчим условия достижения святости. И ты же говоришь: повесим на шею одному гирю золотую, а на шею другому жернов сельский и пусть плывут. Дабы облегчить воспарение духа, надо изгнать пресыщение одних и голод других. Если хочешь быть совершенным, сказал Спаситель, продай имущество твое и раздай бедным. Благоустройство земли, как я толковал тебе, и чего ты притворяешься, будто не понимаешь, заключается в том, чтобы трудом всех превратить землю в сад благоуханный и плодоносный и города в жилище прекрасное, самими стенами располагающее к мудрости и любви. И о сем прочти у Иоанна, богослова. Так поддерживая эту основу бытия телесного немногими усилиями, освободишь большую часть силы всей: людей для жизни духовной. Тогда–то воспарим. Зачем засоряешь дорогу уму? Зачем извращаешь пути сердца? Ухищряешься, ибо защищаешь богатство богатых правдой и неправдой. Делаешь вид богослужения. На деле же ты–то и служить Маммоне.

(Движение в толпе. Простолюдины, взволнованы.
Дворянство и испанцы возмущены, доминиканцы сдержанно шепчутся между собой.)

Да! Прославляешь бедность, чтобы бедняк был терпелив, пока вы стрижете его. Хуже подобные, чем фарисеи, ибо именем Христовым, и раем, и праведностью скрепляют мерзостную неправду жизни, от которой не только господь отвращает лик, но и солнце готово было бы уклонить лучи свои… Вы, богатые и знатные, слушайте меня: ваше богатство — золотые цепи, говорит иезуит: сбросьте же их. Нет, вы не сбросите их, сладостны вам эти узы. Тогда вы, бедняки, соединяйтесь, чтобы снять с себя железные ржавые цепи, сбросить которые молит душа ваша. Господь всевышний и Владыко–солнце помогут вам, если вы сами поможете себе. Истинно говорю вам, вы великая сила божья. Когда сплотитесь воедино, когда станете единым стадом — воздвигнется единый пастырь и поведет вас к земле обетованной. И не бойтесь разить, если придется, ибо Иисус Навин разил, и солнце остановилось, чтобы светить ему, так как он землю очищал от нечестивых.

Д. Пиа. Сатана! Сатана…

(Шум среди слушателей.)

Пиа (вскакивая с кресла). Я не могу больше слушать эти речи.

(Испанцы встают со своих мест, один выхватывает шпагу. Среди дворянства также шум и возмущение. Простолюдины мрачно сгружаются вокруг кафедры, Монахи встают со своих мест, взволнованные пререканиями между доминиканцами и иезуитами.)

Кампанелла. Испанка, изыди, если не можешь слушать! В тебе сатана, он не выносит глагола истины! Изыди, гордая, ибо о таких, как ты, сказано в святом писании: возгордилась ты, дочь Сиона, и ходишь с вытянутою шеею, с нескромным взором, выступая с сладострастными движениями и гремя драгоценностями твоими, но Господь сделает плешивым темя дочери Сиона и обнажит срамоту ее.

А! вы шумите, знатные испанцы, и те, что клонят перед ними дворянские спины, чтобы милостию их править нами. Однако вы же христиане? Смотрите сюда прежде, чем уйдете от бича моих слов. Это ли ваш бог? Обнаженный, исхлестанный плетью, гвоздями пригвожденный. Ваш ли это бог? Он? Бедняк? Плотник? друг рыбарей? Смотрите, друзья, на их шелка, и золото, и перья?.. И вспомните вчерашний день каждого из них. О, братья, калабрийцы, их ли это бог? Уйдите же. А вы, братья–монахи, сторонитесь тех среди вас, кто служит зверю. Это вы пойдете с крестами, с песнею впереди на рода, когда двинется новый Израиль из Египта, новые левиты нового Исхода. Иезуиты, вы извратили церковь, вы–то защитите ее? Вы подобны негодяю, который живет продажей тела матери своей.

Дзах. Не слушайте, не слушайте его! Теперь же всем видно, что дьявол говорит его устами. Стащите его с кафедры!

(Иезуиты и дворяне бросаются, чтобы стащить Кампанеллу. Доминиканцы и народ, чтоб помочь ему. Свалка.)

Мария (голосом громким, покрывающим шум). Благословен муж господень! Благословен сын Солнца! Благословенна правда, шествующая в мир! Осанна!

(И крики: Осанна! Осанна! подымаются отовсюду. Заглушая бешенство противников, они передаются в партер и ложи и отовсюду кричат): Осанна! Осанна! (И внезапно громозвучно и сладко раздается орган победной руладой и —)

ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. МЕССИЯ.

Картина I. Монахи.

(Внешний двор монастыри Стило. Вал с бастионом. На верху мортира. Около нее сторожевой с аллебардой. Несколько вооруженных людей сидят и спят. У подножия вала лужайка, залитая солнцем. Поодаль Барбара и Мария около колодца разбирают целебные травы, насыпанные кучей между ними. Беппо и Чекко играют в кости на большой перевернутой кадушке.)

1–й солдат (лениво потягиваясь). Как звонко петухи поют. И цикады трещат. И травами этими пахнет. Хорошо… Живем у монахов сытно, а неприятель и не думает атаковать.

2–й солдат (зевая). Скоро будет дождь… Если не ночью, так завтра утром… (Зевает и приподнимается на локте. Кивает в сторону Марии.) Какая девка.

1–й солдат. Я хотел–было пощекотать, да получил тумака, как от хорошего парня. Держится вроде служанки, а горда.

2–й солдат. Понятно. Евангельский Мессия только давал своим Мариям мыть ноги и отирать волосами, а наш Мессия…

1–й солдат. Ха–ха–ха. Вот почему я не верю ему. Он недостаточно постник!

2–й солдат. Где уж! Видел, как он тащил туда мортиру на вал. Он силен, как буйвол. Ему нужно мяса жареного и живого.

1–й солдат. Охо–хо–хо! Уж и говорить–то ты здоров.

2–й солдат. Какое нам. дело до того, что он за Мессия? Монастырь платит червонцами, а они–то настоящие,

1–й солдат. Кормят, поят.

Беппо. Все проиграл. Хочешь так: ты — весь выигрыш, а я —тарантеллу. Проиграю — берусь тебя научить.

Чекко. Ишь ты. Я и так научусь.

Барбара. Чекко, Беппо, смотрите — куры опять в саду. Загоните их сейчас же.

(Дети с хохотом убегают.

По сцене бежит курица, за нею с криком Чекко. Солдат быстро вскакивает и ловит курицу.)

1–й солдат. Моя! А еще никогда не выпускал я куру, попавшую мне в лапы. Эта пойдет в мой личный суп. (Уходит.)

(Медленно входят Стефано Каппанера, Бильбиа, еще три доминиканца.)

Стефано. Иначе мы не можем поступить. И все окончится хорошо. Кардинал–диакон поехал к его святейшеству в наилучшем настроении. Испанцы и знать не рискнут атаковать монастырь, так как ясно, что за нас встанет весь народ вокруг, во всех селах. Ни одна капля крови не прольется. Когда все обойдется — мы отправим Кампанеллу в Рим, и там разберутся во всем.

Бильбиа. Простите, отец приор, но вы непривычно близоруки. Ведь дело не об угрозах испанцев схватить брата Томасо, не в неприятностях с ними… Если бы дело пошло на открытое восстание провинций против Испании, а стало быть и Неаполя, — я и тогда был бы спокоен сравнительно. Дела политические. Самое большее — это грозило бы разрушением наших стен и телам нашим. Но брат Фома об'являет себя Мессией. Но толпы поселян пьяны от языческого фанатизма. Но в самом монастыре больше половины братий стали солнцепоклонниками. У брата Фомы сумасшедшие планы.

Стефано. Что вы хотите, брат Джиованни? Чтобы я выдал иезуитам Кампанеллу? Я не сделаю этого. Что сказал кардинал? Держитесь, я выхлопочу у святейшего отца бреве, который выведет вас из вашего затруднения. Кардинал–диакон полюбил брата Фому, да и святейший папа его любит. Вооруженные силы Спинелло невелики. Он не посмеет напасть на нас. Все обойдется.

(Входит Диониссио.)

Диониссио. Отец почтеннейший, сюда идет учитель и народ, воспевающий хвалу жизнедавцу–Солнцу. Я привез крестьян из поморских деревень. Это рыбаки, какими были первые апостолы.

Мария (встает). Диониссио, как же ты не сказал мне? Есть ли у вас цветы и все, что надо?

Диониссио. Все есть, Мария. Слышишь, они поют.

(Близится хор голосов и звуки труб.)

Бильбиа. Терпимо ли это нечестие и язычество?

Стефано. Не знаю. Бог сам скажет.

(Входит шествие. Впереди два человека несут знамена, один — красное с изображением солнца, другой — голубое с золотым крестом, другие два трубят в трубы. Дальше 7 или 8 монахов, которые поют, в руках у них подсолнечники. За ними идет Кампанелла. Сверх белой рясы доминиканца на нем оранжевый омофор, а на голове венок из роз. В руках у него большая клетка с птицей.)

Хор: Слава, слава жизнедавцу богу, 

Слава божьему пресветлому царю.

Кампанелла (торжественно).

Соколу открою я дорогу,

Внуку солнца клетку отворю.

(С церемониальными жестами поднимает над головой клетку и отворяет ее. Птица вылетает и исчезает.)

Братья–рыбаки, садитесь здесь на лужайку. И вы, братья монахи.

Я рад, что здесь оказались и другие. Рад видеть здесь святого старца настоятеля Стефано Каппанеру и ученейшего моего друга, родственную мне душу Джиованни Бильбиа и всех вас. Ибо я могу возвестить вам чудо. Какое счастье сметь возместить чудо. Приблизься, мой Диониссио, приблизься и ты, Мария. Станьте подле меня.

Бильбиа. Что еще возвестит он? Какое новое безумие?

Кампанелла. Братья, вы уже знаете, кто я. Как Моисей — евреям, и Нума Помпилий — Риму, и Магомет — измаильтянам, наподобие даже Иисуса Христа, благословенного, пригвожденного ко кресту и присно и во веки причтенного славой пресвятой Троице, я пришел дать вам закон, вам, калабрийцам.

Мария (становясь на колени). Благословен.

Кампанелла. Конечно, дьявольская и грозная Испания и более близкий нечестивый Ирод Фердинанд Неаполитанский восхотят искоренить меня и учение мое. О, ты, Испания, повторяющая: Христос, Христос, но нечестивая, жадная, черствая сердцем! Вот солнце, истинный наместник бога, папа небесный воздвигнет мне защиту из среды неверных, из страны восхода своего. Видите ли вы, люди: суда и галеры и фелюки на взморье?

Старый рыбак. Их видно с берега в хорошую погоду. Это турки. Но они не собираются напасть на нас. Они сошли на берег и покупали рыбу, и платили за все.

Кампанелла. От главного корабля, на парусах которого вышит большой пурпуровый полумесяц, отчалил бриг о 16 веслах. На носу стоит в узорных шальварах и в золотом тюрбане некто, кого бог посылает мне в братья. Он вышел на берег и приближается сюда… Не правда ли, мой Диониссио? Он близко?

Диониссио. Вероятно, брат Фабио привел его уже сюда. Да… Я слышу гул толпы у ворот.

Кампанелла. Так звоните же в колокола и трубите в трубы!

Бильбиа. Как, для мусульманина? Безумие! Безумие!

(Хочет уйти.)

Стефано. Останься, Джиованни. Я нуждаюсь в твоем совете.

(Колокола и трубы.

Быстро, как кошки, входят три негра в причудливых нарядах, 2 евнуха расстилают ковер. Сопровождаемый двумя высокими телохранителями входит Гасан Чикола в роскошном восточном наряде.

Движения его быстры, говорит он пламенной скороговоркой.)

Г. Чикола. Ты брат Фома Кампанелла?

Кампанелла. Я.

Г. Чикола. Хочешь говорить со мной наедине? Ты видишь, какую честь я тебе оказал? Сам приехал, сам приехал. Я сам. Я могучий человек в могучей стране. Мигну — и отрубят человеку голову, — голову человека мне на забаву. У меня 7 дворцов, у меня 114 ясен, не считая невольниц. Я сижу на одной подушке с падишахом, и его младший брат, красавец, зажигает нам обоим кальян. Я одержал 9 побед на море, я сжег и пленил больше кораблей, чем сколько их у всех городов Италии вместе взятых. Но я калабриец, я калабриец! Здешний моряк. И многие тут меня знают. Ге? Шипионе? Старик? Попрежнему чинишь сети?

Рокко, ты совсем поседел. Ха–ха–ха! Ну да, ну да. Я отступил от Христа. Почему? Мог ли я жить под пятой испанца? Никогда! Чикола горд, как сатана, как сам Иблис, гордейший из демонов. И вот я тут с небольшим флотом, но я могу призвать тысячу судов. Непобедимую армаду. Я здесь потому, что, видишь ли, монашек, меня тянет сюда к этим скалам и снегам, отражающимся в море… Эта страна будет свободной, или умри душа Чикола! И твои монашки приехали мне сказать, что ты поднял восстание и вооружил Стило, что испанцы попрятались, как крысы, и рыбаки похватали старое оружие. Ге? Держись. Держись, Томасо. Я полечу отсюда, как орел морской, и вернусь, как мысль о мести; они не успеют еще послать сюда силу из Неаполя. Пойдем говорить с тобой наедине. Пойдем говорить на счастье мое.

Кампанелла. Брат Чикола, брат о солнце, я пойду говорить с тобой, но вот омраченные лица кругом: они думают, праведные монахи и старцы преподобные, и все эти простые сердца; не вырывает ли из когтей Испании, дабы предать в пасть турка? Гасан Чикола, калабрийское сердце: поклянись этой родиной нашей, землею, цветущею душистыми травами и теми горами, подпирающими самое небо и могилами отцов наших, что ты поможешь нам освободиться и оставишь нас свободными!

Г. Чикола. Фома, вождь моих братьев! Клянусь нашей землей и святой утробой ее ah, che l–sange mi si bruccia! если я солгу, клянусь этими снегами, как сединами деда, и старой моей и новой моей верой. Allah al mehem mehe!

Да я ли порабощу Калабрию? Я ли не обижу Италию мою? — Италия отняла у меня все, Турция мне все дала. А в сердце моем Италия на троне, в сердце моем Турция целует ей ножки.

Кампанелла. Идем, брат. Вы же все, да не сомневается сердце ваше. Я веду вас дорогою верной, пастырь добрый. Расходитесь в мире и ждите.

(Широким жестом благословляет их, обнимает Чикола и уходит с ним. Все расходятся.
Остается Стефано Каппанера, Джиованни Бильбиа и три доминиканца.)

Бильбиа. Не смущены ли вы, отцы и братья? Не смущены ли, наконец? Мое сердце волнует не союз с султаном, а союз с Магометом. Исчадие лжепророка в стенах святых. Губил тела Фома, губит и души.

Стефано. Признаюсь, признаюсь.

Бильбиа. Да простит мне св. Доминик, но я должен, наконец, сказать тебе, отче честный, ты слаб, ты слаб.

Монахи. Слаб, слаб, нельзя терпеть!

Бильбиа. Навождение. Своим красноречием и решимостью в действиях, громовым голосом и огненными глазами брат Фома околдовал половину братии, ошеломил нас, обезволил настоятеля, прельстил кардинала.

Диониссио. Каркаете! Остаток трусливых в святом нашем монастыре.

Бильбиа. Обнаглел ты, юноша. Поведение твое — лучшее доказательство козни демона в этом деле. Как осмеливаешься говорить со старцами?

Стефано. В самом деле распустилась дисциплина. Надо поднять жезл.

Диониссио. Я ненавижу вас. Вот пришел некто, кто преобразит мир, и вы хотите погубить его в самых стенах монастыря, ставшего оплотом спасения.

Стефано. Опомнись! Ты еще мальчик. Тебе ли учить?

Диониссио. У нас в чистых сердцах загорелось солнце. Отроки стали мужами. А у вас, болотных, мудрые старцы обращаются в суетных и трусливых баб. Но знайте, мы — зелоты. Мы будем биться под знаменем солнца. Изменники падут от нашей руки.

Стефано. Как огорчен дух мой. Пойдемте ко мне, братья. Соберемте старцев. Посоветуемся еще и еще.

Бильбиа. Молодой брат, лучшее, что вы можете сделать — истребить нас и даровать нам венцы мучеников. Но ты ошибаешься, видя в нас врагов. Мы любим брата Фому и больше думаем о душе его, чем о своих душах.

Диониссио. Брат Джиованни ни дать ни взять иезуит.

Стефано. Пойдем, пойдем, братья.

Старший монах. Плетью тебя, мальчишка!

(Диониссио вызывающе смеется. Монахи встревоженной толпой уходят.

Диониссио садится у колодца. На сцене никого, кроме сторожа, стоящего у мортиры, который тихо. напевает или насвистывает песню без слов.

Через пару минут входит Мария с большим глиняным сосудом и приближается к колодцу за водой.)

Диониссио. Привет тебе, Мария–дева, благословенная ты среди женщин.

Мария. Привет тебе, братец милый. Жарко и надо принести холодной воды брату Фоме… Они громко беседуют в келье с турком.

Диониссио. Мария, любишь ли ты учителя?

Мария. Только любовь к нему и угождение ему — вот я и вся.

Диониссио. Ты подарила ему сокровище несметное. Но я подарил ему больше.

Мария. Я ничего не подарила ему.

Диониссио. Себя подарила ему.

Мария (опустив глаза). Я раба учителя моего.

Диониссио. Но я подарил больше. Подарить себя легко. Мария, я давно подарил себя учителю. Но, Мария, если бы ты знала, как я любил тебя с каждым днем, с каждым часом все больше. Все минуты мои во сне и наяву полны были тобой. Дуновение концов платья твоего казалось мне дыханием духа святого. Если взглядывала ты на меня — сердце останавливалось. Если случайно прикасался к тебе — боялся упасть в изнеможении. Куда ни шел, что ни делал: Мария. Мария! О сны мои! Но я запретил себе любить тебя, Мария, ибо Сильный, и Благой, и Мудрый положил на тебя руки. Я пригвоздил мое сердце к кресту. И вырвал исток моих слез. Ох, много принес я в дар учителю.

Мария. Красавец ты мой, и я бы полюбила тебя.

Диониссио. Тише. Не буди умирающего эрота. Пусть умирает тихо. Не искушай, девушка. Вот он идет сюда радостный. Он ищет нас, друзей своих. Но я уйду сейчас, ибо несколько смутен я. Побудь с ним. Счастье дает ему силы.

(Диониссио уходит.)

Кампанелла (подходя к Марии). Что, Мария? Что, дорогая? Растет благословенное дело свободы. Если мы продержимся всего дней 20 — флот Чикола будет здесь и родится великая держава Солнца.

Мария. Во мне нет сомнения.

Кампанелла (садясь около нее). А я–то. Я крылат. Поистине, — захоти я, — полетел бы к солнцу. Силу чувствую в себе нечеловеческую. Мария, полдень мира наступает. Я — дух полуденный. Мария, солнце — отец мой, как бог супранатуральный был отцом Иисуса. Не бойся ничего и знай: царство солнца берется насилием. Нам предстоит большая борьба. (Пауза.) Посещение турка наполнило душу мою веселием. Сегодня у нас должен быть праздник. Но я не хочу собирать братьев и крестьян, чтобы они пели я играли на инструментах. Я хочу отпраздновать мой праздник с тобою, Мария.

Мария. Если могу послужить тебе — прикажи. Если могу принести радость тебе — это счастье мое. Если могу страдать за тебя — это веселье мое. Если умру за тебя, брат Фома — это венец мой.

Кампанелла. Откуда ты такая? О, крестьянство Калабрии и крестьянство всей земли! Чего не таится в тебе! О, женщина! Как мало знают тебя, как не ценят сокровище, данное мужчине в подруги. Женщина! Для меня теперь в этом слове звучит что–то несказанное: пышное, царственное, сладостное. Вступаю в полдень мой. В полдень солнце жгуче ласкает подругу свою — природу… Мария — прекрасна ты. Мы с тобой, как солнце и природа. Как вьются твои волосы, какой сильный сок завивает их, как побеги винограда, и солнце золотит их отливами, радующими взор. Как дышат волосы твои, как цветок плетения кос твоих. Когда касаюсь их рукой — нежится ладонь моя. Когда касаюсь губами — пью шелковую нежную струю. А лоб твой и брови твои: великий архитектор не построит так: циркуль божий из золотых лучей соразмерил здесь все; под темными арками, подобными крыльям орла, горит дивный свет. Мария, в глазах твоих солнце целует сына своего: жизненный огонь, живущий в крови твоей. Трепещут твои ноздри, как у нетерпеливого коня, и щеки твои рдеют, словно кровь ищет, где показать миру пурпур свой. О ткань, краше, чище, пушистее, румянее персика, и теплота и свежесть. Когда губы касаются щеки твоей — они замирают в блаженстве. Но не надолго, ищут они большего, пронзенного страстью и дрожью живого взаимного и находят пир, уносящий за пределы — в единении о губами твоими. Шепчу тебе слова, пою песню песней. Хотел бы красками рисовать эти лепестки и жемчуга. О, красками, и музыкой, и ароматами хочу петь тебе песню песней, ибо ты — Суламифь. Встань, женщина, пойдем, пойдем со мною. Полдень. Жажда. Торжество… Тишина. Пойдем со мною, женщина. В этот час я полон, разорвется сердце в трубном крике. Это счастье. (Обнимает ее и они медленно уходят.)

(С другой стороны сзади входит Бильбиа, останавливается посредине сцены и смотрит перед собой.)

Бильбиа. Тень моя… Прямо предо мною. Еще худее и сутулее, чем я сам. Ну, тень моя? О чем ты киваешь мне? Да, нельзя терпеть. Бог повелевает. Да, поскорее на север. Верхом, монах. Припомни отрочество. Мчаться к графу Лемносу, суровому наместнику. Пусть спешит сюда, если не хочет, чтобы Фердинанд потерял Калабрию.

Джиованни, припомни твои мечты о свободе родины! Припомни, как читал с братом Фомою, поучал его великим заповедям истинно христианских учителей, и повести о священных войнах апостолических братьев, во главе с величайшим святым, грозным мучеником Дольчино! Думал ли ты, что будешь бороться на пороге старости с его преемниками? (Пауза.) Бог видит мое сердце. Я не предаю. Я сам святое дело равенства и свободы во Христе спасаю из рук безумца, язычника и магометанина.

(В то время, как Бильбиа говорит все это, маленький Чекко крадется сзади него и прячется под опрокинутую кадушку. Когда Бильбиа окончил последние слова, он приоткрывает ее и кричит звонко.)

Чекко. Джиованни завидует.

Бильбиа (оглядываясь). Кто? Чей голос? (Пауза.) Странно. (Пауза.) Нет, Джиованни не завистлив. Джиованни на страже. (Пауза.) Эй! Ты, там на страже. Что видно на море?

Страж (с бастиона около мортиры). Турок плывет на юг.

Джиованни. Тем лучше. (Уходит.)

Чекко (опрокидывает кадушку). Я напугал его. Ха, — ха, — ха,! Беппо, Беппо.

(Беппо прибегает.)

Беппо. Ну?

Чекко. Знаешь, тут будет история. Я ничего не понимаю, почему они и что происходит, но будет большая драка.

Беппо. И пусть. А мы будем танцевать,

Чекко. Да. я–таки научусь тарантелле.

Беппо. Никогда не научишься без меня.

Чекко. Ты думаешь? Смотри–ка. (Танцует.)

Беппо. Не так, не так. Это делается вот как… (Танцует.)

(Вдали гром.)

Чекко. Гроза идет.

Беппо. Как хороню. Как все хорошо.

Тара–та–та — та–рра, тата–рра–та–та–та–та–рра.

(Танцуют. Гром.)

ЗАНАВЕС.

Картина II. Крестьяне.

(Вечер. Рощица пиний. Широким кругом сидят на земле и на камнях крестьяне. Между ними старый Шипионе и Pокко, черный и косматый Дзио Неро, кривой Иорио, красивый Таддо и каменщик Крапаччи. Диониссио проповедует).

Диониссио. Он сам придет к вам сегодня и зажжет вас своим словом.

Шипионе. Кто же не хочет, чтобы было лучше? Но верно говорит наш священник — лучше будет на небе за гробом. А если он врет, значит, ни где не будет лучше крестьянину. Будем покорны. Я ведь тоже слыхал кое–что про мужицкие восстания. Бичи заменяют скорпионы, как говорит наш священник.

Диониссио. Ваш священник трус, болван и негодяй. Он испортил тебе голову и сердце, дедушка Шипионе. Дети божий должны неустанно добиваться блага. И секира лежит уже у корня дворянских дерев. Словно не знаешь, что в звездах записана судьба. А сам святейший папа признает астрологическую мудрость Кампанеллы. И сей великий муж в звездах прочел о наступлении царства пастухов, рыбарей и земледельцев.

Шипионе. В звездах, в звездах, и букв–то читать не умею, но я знаю, что знаю.

Рокко. Будет лучше. Но будет лучше, когда ниспошлют нам с небес благочестивого господина. Когда господь перестанет гневаться и захочет приласкать детей своих, он пошлет нам благого короля. Дворяне и сановники, как тучи, не пропускают к нам лучей короны, ни воплей наших к отеческим ушам их христианнейших величеств в Неаполе и Эскуриале.

Диониссио. Терпения нет. Ты хуже всех, дядя Рокко. Скорей можно продолбить скалу, чем мужицкий предрассудок. А ты ведь самый умный рыбак на всем побережий. Короли — это атаманы разбойников, бандиты, которые душат вас и будут душить детей ваших, если вы не опомнитесь.

Д. Неро. Постой, монашек, ты говоришь правду. Живем собачьей жизнью.

С каждой неделей становится хуже. Теперь все подати требуют деньгами, а где напасешься денег? Отцы наши жили, как собаки, но они жили много лучше, чем мы. А в замках вино и песни. Во многих роскошь, о которой не мечтали их отцы. Пес и лошадь стоят у них больше, чем сколько нужно, чтобы целая семья крестьянина была сыта и весела. Бьют нас. Дочерей же насилуют. Одних забили до того, что те стали тупыми овцами. А для других одно осталось — уйти в горы и стать волками. И я уйду. Вы знаете, что мою дочь забрал к себе Уффо ди Рипа. И он скоро прогонит ее, как делал с другими. Я подожду. когда родится ребенок. Потом я удушу его. Тогда я уйду в горы. Может быть, доведется с другими отчаянными головами встретить какого–нибудь рыцаря на глухой дороге. О, попадись мне какой–нибудь! Они изобретательны на муки к нам. Но Дзио Неро натешился бы над ним, как дьявол не умеет тешиться над грешниками.

Диониссио. Вот это уже гораздо лучше. Но мы найдем достойное оружие твоему гневу, рыбак. Недавно мне сказали, какую пословицу придумали про вас юристы, друзья крестьяне. Rustica gens — optima flens, pessime gaudens. Лучше всего, когда мужик плачет, а мужичья радость — наихудшая вещь.

(Ропот негодования.)

Кривой Иорио. А монахи разве лучше юристов, разве лучше они купцов и бар? А монахи не грабят нас, скажи–ка, молоденький монашек?

Диониссио. Мы не из тех. Мы памятуем учение Виклефа, великого апостола, который говорил: Omnia bona clericalis ecclesiae debent esse bona pauperum. Все имущество духовенства церковного должно достаться бедным.

Иорио. По–латыни?

Диониссио. По–латыни.

Иорио. И вы напишете это на пергаменте, на хартии? Сделаете законом?

Диониссио. Да. Мы сделаем больше: мы напишем на хартии и сделаем законом заповедь великих катаров: Omnes nostras possessiones cum omnibus hominibus commune habemus.

Все будет общим у всех людей. И каждое слово, которое я говорю вам, взято из уст учителя — Солнечного Мессии, старшего брата людей — Фомы Кампанеллы, который придет к вам. А я кто? — Я мальчик, учившийся у ног его.

Шипионе. Да и он молод. Ох, не ввели бы вы всех во грех.

Крапаччи. Мы, мастеровые люди, поддержим Фому Кампанеллу. У нас давно поется хорошая песня, такая, словно он ее сочинил, а ей уже более 100 лет, наверно.

Поет.

Не надмевайся, дворянин,

Уймем скорей, друзья, нахала,

Где был мужик и господин,

Когда Адам пахал, а Ева пряла?

Адам пахал, а Ева пряла?


Вы поделили божий свет.

Мечом рубили на куски:

Богач сгребал, а бедный нет,

Так Авель пал от Каина руки.

Брат пал от Каина руки.


Мы, каменщики, строим дом

И строим вместе, всей семьей,

Там будет равенство во всем,

То будет дом людей и храм твой, дух святой.

То дом людей и храм святой.

Дионисеио. Чудная песня. В ней узнаю отзвуки проповеди святого пророка, нашего калабрийского великого мужа Иоанна, дивно возвестившего приход солнечного Фомы, утреннего мудреца Иоахима–да–Форли.

Крапаччи. Да, у нас в братстве каменщиков свято чтут память Аббата.

Таддо. Все это ладно. Довольно разговаривать. Пусть старые сычи сомневаются. Молодость не боится смерти. Смотрите же, смотрите на меня. Пощупайте мои плечи. Глядите, какая у меня грудь. Я же жить хочу! А мне не дают жить. Ну, так я поживу в бою!

(Доносится звук труб.)

Диониссио (вскакивая). Это он!

(Все встают.)

Диониссио. Пророк идет! Снимайте шапки. (Все снимают шапки, некоторые становятся на колени.)

(Входит монах с трубой, другой с мечом. Между ними Кампанелла, сверх его белой рясы черный плащ.
Он благословляет склонившуюся толпу и становится посредине. Некоторое время молчит.)

Кампанелла. Братья мои. Буду пророчествовать вам. Поймете ли вы все, что скажу? — Нет. Господь открыл мне прошлое мое и ваше. Первые и вторые шаги дела нашего. Внимайте повесть страшную, святую. (Пауза.) Братья мои. Если не поймете чего в словах моих, — поймете музыку голоса моего. Понимаете ли все в песне церковной? Умом не все и мало, а сердцем много, много, до пределов морей, до глубин бездны, до высот неба. Песню пою вам, братья. Поймете, не поймете? Нужно? Ненужно? Шел сюда и думал, что скажу рыбарям и крестьянам? Как уловлю их души? Подбирал слова. Но вдруг бог коснулся очей моих и уст моих: перед очами родилась картина, на языке — слова. Ну, что же; простые умом и сердцем — не понимайте. Но я должен спеть мою песню.

Бог мне повелевает.

И не начну ее с пророков Израиля, не скажу ничего об Иисусе.

Я не буду петь первых христиан. И святого отца нашего Доната, кто умер за чистое учение. Я начну с тебя, итальянец. Арнольд, Арнольд, мой старший брат и отец! Мы слышим твою горячую речь. В ней гордость Рима подлинного, того, что трудится. Слышишь? — Арнольд ди Брешиа грозит королям и папам, и в устах его молнией блещет забытое имя — справедливость. Погиб ты телом, спасся навеки духом. Вижу твою голову обрубок и обильно падающую почти черную кровь. Отец наш Арнольд, сопутствуй нам.

(Крестьяне повторяют вполголоса эту молитву.
Они охвачены почти ужасом перед вдохновением Фомы Кампанеллы.)

Хвала вам, бедные Лиона. Кроткий Вальдус раздает имущество свое. Что мое — твое. Собирает сокровище на Небе. И благословляет тебя кроткий Вальдус с этих гор, великий калабриец.

Слава тебе, Иоахим. Слава. Слава тебе пророк духа святого. Пойте ему, пойте. Это свет калабрийских гор. С гор родимых брызнул свет миру. Слава тебе, слава тебе, Иоахим.

Диониссио.

Слава тебе, Иоахим, слава.

Возвеличится Форли средь города.

Слава тебе, слава тебе, Иоахим.

Крапаччи.

Слава, слава доктору святого духа.

Крестьяне.

Слава тебе, святой пророк божий, Иоахим.

Кампанелла. Кто сказал: люди станут свободны? Кто сказал: люди станут равны? Кто сказал: люди станут царями, богами в духе? Бог отец правил жезлом и называл вас рабами. Бог сын правил словом и называл вас сынами. Бог дух правит мыслью и называет вас друзьями. 

Слава тебе, Иоахим,

Братья мои, я читал его. На коленях читал я его и выжглось в сердце моем 1600.

Точно и ясно — 1600.

Звезды подтвердили мне — 1600.

Поймите же, поймите же, братья крестьяне: 1600.

1600.

О вы, подобные Варфоломею, в нем же нет лукавства, дети Христа и блаженного бедняка из Ассизи. Кроткие завоеватели мира.

Вижу, как среди вас подняли мудрые голову, первые сыны солнца.

О, мои дорогие. О, мой дорогой ты друг. 

Брат, братец, родимый, родной родименький. Фрате, фрате, Дольчино.

(Плачет.)

Плачу, плачу… Ведь это я. Ведь это я… Братец родимый — во мне ты, и я в тебе. Целуй святую Маргариту. Целуй ее голодными губами, герой солнечный. Я знаю, как ты умирал от голоду с друзьями своими на Монте–Рубелло. Красные горы облиты кровью. Красные горы, сияющие нам, как планета Марс. Монте–Рубелло. Я хотел бы сделать это имя кличем битвы в одной из битв, где будут биты последыши сынов епископа Ворчельского. Я знаю пытки Гудело и епископа Ворчела. Это мои члены откручивали клещами и дробили молотками. Это с меня снимали кожу щипцами и ножами… Это мои глаза видели страшные судороги обезображенного, кровью залитого тела любимой подруги. Поэтому плачут сейчас мои глаза. Маргарита, Маргарита, ты видела, как сгорал в дыму и пламени твой друг. А я видел глазами духа, как шипела на огне твоя окровавленная плоть.

О, муки без конца во имя крестьянского христианства! О, крест, кольми тяжелее креста Христова. Жаки, Жаки, мои французские братья. Разве мы не знаем Великого Карла? Пар пошел и кровь брызнула сразу, когда Карл Злой надел руками палача узкую корону на твое чело.

Брат мой Уот, буйный брат мой, разве не слышал я, как говорил ты с хрупким Ричардом… Я видел и слышал, как ты клялся и мычал словно буйвол и как пил ты пиво и хохотал в королевское лицо, и как брызнула твоя густая кровь под мечом проклятого Уольворта, оросив неистовым вином солнца зеленую траву сметфильдских лугов.

Джон Болл, безумный, безумный солнце–брат мой. Вот ты висишь передо мною на дереве. Сине лице твое и высунул ты мне прикушенный твой язык, и у ног твоих воют два волка, и луна глядит в твои стеклянные глаза. Болл! Этот язык метал искры правды, от которых загорится мир. О, наша огненная корона. Ты будешь все–таки править миром. Вижу твое венчание, брат Дужа, верный вождь крестьянский. Тебе надели красный обруч и дали в руки тебе красный и пламенный жезл, и ты держал их и был красивым, прекрасным.

О, прообраз, слава, слава тебе.

Пойте славу мученикам, героям и вождям.

Не забудьте, кто шел за ними.

Я перечислил предков моих.

Их поддержали предки ваши.

Табор, Крайна, Каринция, как плоды на деревьях твоих удавленники. Император и Сатана украсили деревья, плодами смерти земледельцев. Я изнемогаю и не доскажу.

Слава героям и мученикам!

Ты, Фома. Не Аннинский. Мудрец холодный и тонкий, нет, не тебя я зову, не в твою несть назван я. Я зову Фому из Мюнцера. В честь тебя назван я. Прежде, нем отрубят тебе голову — улыбнись мне, величайший среди великих.

Братья, видите ли реку крови и огня? Это все ваши дела.

Боже солнца, миром правящий,

В волны красные вступаем мы,

Стяг кровавый, пламенем сверкающий

До небес высоко поднимаем мы.

О, даруй победу нам конечную,

Ниспошли земле ты правду вечную,

Духом света одержимы мы,

Поддержи нас серафимами,

Пусть полками спустятся незримыми.

Если же готов он, крест мучении

Новый знак в пути великого учения, —

Дай печатью быть для истины кровавою

Дай нам умереть твоею славою,

Смертью пурпурной, горячей и закатною

Ради воскресенья жизнью тысчекратною.

Шипионе (тихо). Не сошел ли он с ума?

Кривой Иорио. Нет, это бог нисшел на него.

Диониссио (громко). Стойте, слушайте. Слышите колокольчики? (Голоса.) Что это? (Вбегает на холм.) Испанцы!

(Смятение.

В глубине сцены проходит небольшая группа испанцев: офицер, 5 или 6 солдат и два мула с паланкином между ними.)

Кампанелла. Крестьяне — богатыри солнца и правды. Вы должны обезоружить испанцев.

Шипионе. Нас не так много, и у них мушкеты.

Рокко. Они станут стрелять.

Кампанелла (бросается навстречу испанцам, грубым голосом). Стойте. Я — Фома Кампанелла, пророк божий, приказываю вам бросить оружие и бежать отсюда, если не хотите потерять жизнь!

(Испанцы останавливаются в некотором смятении.)

Офицер. С дороги. Убирайтесь!

(Выхватывает шпагу. В это же время сбоку ударяет его топором Таддо.
Офицер падает, испанцы бросают оружие и бегут в рассыпную.
Раздаются два выстрела, не причиняющие никому вреда. Мулы остаются.)

Кампанелла. Кого же мы захватили, дорогие друзья? Это конечно важная испанская птица, которая пригодится нам. Выходи из носилок ты, иезуит или вельможа и во всяком случае слуга сатаны.

(Из паланкина выходит смертельно испуганная донна Пиа, крепко кутаясь в свой синий плащ.)

Кампанелла. О, поистине райская птица.

Пиа. Отпустите меня сейчас же, я племянница короля. (Гордо поднимает голову.) Если вы причините мне малейшую обиду, каждый кончит жизнь в неслыханных пытках.

Кампанелла. Не пугай нас, красивая девушка. Время страха для народа прошло. Наступило время страха для господ.

Пиа. Отпустите меня… Я даю вам слово принцессы, что пришлю богатый выкуп.

Кампанелла. Мы не разбойники. Но я помню, что предсказал тебе в горах. Помнишь ли и ты? — Я сказал: ты попадешь в руки угнетаемых тобою и тогда радуйся, если они не отомстят тебе иначе, как об'ятиями страсти. Реченное пророком должно сбыться. И в этом есть высшая справедливость. Дзио Неро, барон Уффо взял у тебя дочь. Почему нам не взять дочь сестры короля испанского?

Барон Уффо отпустит твою, и мы отпустим эту своевременно.

Д. Неро. Мудро и правильно. (Подходит к Пиа и хочет схватить ее за руку.)

Пиа (замахиваясь кинжалом). Смерть тебе или мне!

Кампанелла. Ну, Таддо, красавец, горный олень. Ты ведь, все говоришь: я хочу жить. Вот тебе первая добыча нашей войны, которую солнце посылает нам с последним лучом сегодняшнего дня. Клянусь: мы не можем ни убивать ее, ни ранить ее, ни дать ей причинить себе вред. Но в этом чувствуете вы все промысел божий. Она должна стать женою крестьянина. Девушка — мы отпустим тебя. Посмотри на этого красавца, много ли таких среди князей? Да будет этот мужем тебе. Ты получишь счастье его об'ятий в отмщенье права первой ночи твоего чванного отродья.

Таддо (подходит к ней. Дрожащим голосом). Мадонна, как хороша испанка… Принцесса — ангел гордый… (Падает на колени.) Вот я стал на колени. Ну, взгляни, ну, не гневайся. Какой подарок и какое счастье! Я должен любить тебя, я должен владеть тобой. (Вскакивает.) А! Пусть умру без покаяния — она моя. (Вырывает у нее кинжал и обнимает ее.) Не бойся же, не бойся, испанка… Ой, как ненавидит… ой, как она страдает… Ты прекрасна… Брат Фома, я не могу ее обидеть, я не могу ее обидеть. (Кусает в ярости свою ладонь и отходит, плача, как ребенок.)

Кампанелла (величественно). Во имя солнца! (Протягивает руку к заходящему солнцу.) Она должна принадлежать крестьянину. Если это не будет Таддо, то это будет другой.

Голоса. Я, я.

Молодой крестьянин увалень. Я–то уж справлюсь.

Таддо. Горло перерву тому, кто тронет! С дороги! (Хватает огромный камень и подымает его обоими руками над головой.) Размозжу черен! (Бросает камень снова.) Эй, девушка, иди со мной. Я живу совсем близко, идем ко мне: они обидят тебя.

Пиа. Я не пойду.

Молодой крестьянин. Тащи, а не то мы поможем. (Хохочет.)

Кампанелла. Испанка. Иди с ним и проведи ночь под его кровом. Ты девушка в цвете лет, а он молодец. Он благороден, как ни один твой герцог. Гордец, он уже об'ят чистейшей страстью к тебе. Если ты прикажешь — быть может, он ляжет у дверей хижины и будет оберегать твой сон. Я клянусь, что завтра ты продолжишь путь. Но я верю в чары луны, я знаю законы крови. Идите. Ты будешь супругою его.

Таддо. Красавица, монах правду говорит. Пойдем… Лягу у дверей, как пес. Не коснусь края платья.

Пиа. Я пойду в носилки, а ты, мужик, веди мула в поводу. Если бы ты был честный пастух — ты повел бы меня прямо в замок Либо. Но может быть, ты боишься разбойников по дороге, тогда пойдем в твою хижину. Я запру дверь, а ты извне станешь на страже и никто пусть не смеет приближаться!

Кампанелла. Ночь наступила. Идите тихо. Вдыхайте запах наших волшебных трав. Вон зажглись фонарики светляков и начинают мелькание брачного танца летучих. У тебя над хижиной будет петь соловей сегодня ночью. Смотри, снег засеребрился луною там наверху. Испанка. Помнишь ли, как пела подруга Соломона.

«Не будите и не возбуждайте любовь, пока она не придет.

Положи меня, как печать, к сердцу твоему, потому что сильна, как смерть, любовь, стрелы ее — стрелы огненные, она — пламень Господень.

Большие воды не могут потушить любви и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением».

Пиа. Отпусти меня, злой волшебник. Ты силен, колдун, я боюсь тебя!

Кампанелла. Я отпущу тебя, когда заря окрасит розовым отблеском Монте–Лукко и Монте–Коломбелло. Тогда я приду к хижине пастуха. Он нацедит тебе молока козы, а я принесу тебе хлеб и мед.

Пиа. (Входит в носилки.)

Кампанелла. Иди, Таддо, и пой ту песню про невесту на осле. Знаешь?

Таддо. Брат Фома, и радость, и горе, и робость у меня на сердце.

Кампанелла. Ты благословен солнцем. Ты муж ее на эту ночь.

Таддо (берет мула за узды и поет).

Я живу высоко, там на взморье.

А невеста родом из долины.

Путь далекий в неясном разговоре

Проведем, идя к скале орлиной.


Но моя красотка

Что–то молчалива.

Лишь поют цикады чотко

Да шумят вдоль горной речки ивы.


Я веду осла моей невесты

И боюсь назад я оглянуться.

В первый раз наедине мы вместе:

Может, очи плачут, слезы льются.


Знаю ль я, что мил ей?

Ничего–то я не знаю…..

Может, поженили силой…

Неуверенно к горам моим шагаю.

(Уходит за сцену. Голос Таддо раздается, затихая:)

Как придем мы к хижине пастушьей,

Я для ножки дам свое колено

И скажу: войди же и откушай

Хлеб любви супружеского плена.


Тут с осла спрыгнула,

Обняла меня за шею

И на грудь мою прильнула:

«Не посмел ласкать, так я посмею!»

Кампанелла. Спасибо тебе, народ мой, за такую прелестную песню. Тебе, природа, за твои ароматы и эту святую тишину. Какую же хорошую отпраздновали мы свадьбу.

Рокко. Ну, и чудак монах! Таких чудаков на свете не видывал.

Кампанелла. А этот? (Подходит к офицеру.) Убит… Поверните его лицом к луне. Вот так. Не гневайся, дух. Лети от хладного тела. Нам некогда хоронить. Мы помним — пусть мертвые хоронят мертвецов. Запоем теперь и мы, уходя к себе.

(Громко запевает:)

Из тьмы к звезде идет народ,

Из тьмы идет к звезде.

Незримый бог его ведет,

Бог, сущий вечно и везде.

Ну повторяйте же за мной, рыбаки.

(Все хором.)

Из тьмы к звезде идет народ и т. д.

(Они медленно уходят вслед за Кампанеллой, Диониссио и его монахами.
Идут вверх к горам, и лучи луны серебрят их широкополые шляпы и их потертые плащи.)

ЗАНАВЕС.

Картина III. Дворяне.

(Большая зала в укрепленном замке Либо. Барон Уффо и старый кавалер Авалетта пьют вино за столом, закусывая какой–то снедью. Иезуиты дом Пафнутио и дом Дзах ходят взад и вперед, тихо разговаривая. Испанский дворянин дон Диего ди Фуэнта, весь в черном, чопорно сидит за другим столом и смотрит перед собою. За тем же столом чистит ногти расфранченный кавалер Тибальдо ди Каприкорно.

Тибальдо (к д. Диего). Да, да… Во всех этих вопросах я вольнодумец. О, дон Диего, я много путешествовал и приобрел замечательную сметку и остроту ума. Наше время блещет развитием философии, остроумия и искусств. Наше время — время утонченной урбании. Дворяне научили людей жить. Эти злополучные крестьяне с звериной точки зрения правы. Их жизнь ужасна. Если бы нас с вами заставили жить так — мы не смогли бы, уверяю вас, не смогли бы. Ну, и они рычат, лают, кусаются, когда могут. Но они правы лишь с звериной точки зрения. С человеческой же они не правы, уверяю вас, жизнь осмысленна, дон Диего, лишь, поскольку она хороша. Но жить хорошей жизнью всем нельзя. Пусть немногие будут цветами, осмысливающими бытие. Уверяю вас, дон Диего, это единственное решение, к какому может прийти ум острый и широкий. Ах, д. Диего, когда я посмотрю на таких грубых винопийц и сластолюбцев, как вот этот Уффо, на таких диких дураков, как седой Авалетта, я думаю: зачем они живут? Уверяю вас, они менее ценны, нем даже крестьяне. Те хоть работают. Когда дворянин настоящий идет (встает и делает несколько шагов), вы даже в походке его видите мироправящую грацию. Не правда ли? — Когда он улыбается (улыбается) и делает жест рукой, воздушный поцелуй (проделывает это), обнажает шпагу… становится в позицию… (проделывает это), — вы им любуетесь… и не можете оторвать от него глаз. Это красота, — это благородство! Все эти вышивки, костюмы, локоны. — Увы! — в Калабрии таких людей мало.

Д. Диего. В Испании тоже.

Тибальдо. Вы правы. Там другие люди. Но Испания грандиозна. О, Испания. Я чту ее сумрачный блеск, эти старые церемониалы, эту гордую медлительность: черное, серое, красное, сдержанную страсть; как я люблю капеллы, полные вздохов, свеч, кровавых Христов, плачущих перед ними красавиц. Испанский гранд — один из чудеснейших цветков человечества. Испанский дворянин — сух, но величественен. Я попрошу вас, д. Диего, пройтись по комнате.

Д. Диего. К чему это?

Тибальдо (приложив руку к сердцу). Но я прошу вас, я умоляю вас.

(Дон Диего встает и прямой, как палка, чопорно делает несколько шагов.)

Тибальдо (громко). Браво, браво, прелесть! Поклонитесь.

(Д. Диего медленно выпрямляется и откидывает голову назад.)

Тибальдо. О, браво, браво! Выньте шпагу. (Вынимает свою, то же делает Диего.) В позицию. (Становится.) Маленький выпад…

(Д. Диего резким движением вышибает у него шпагу.)

Тибальдо (испуганно). Что вы делаете?

Диего. Следовало бы вогнать тебе 3 вершка толедской стали в мясо, фривольный безбожник. (Вкладывает с треском свою шпагу в ножны. Поворачивается и уходит, прямой как палка.)

(Оба дворянина, наблюдавшие всю щепу, громко хохочут, держась за животы.)

Тибальдо (подбегая к ним). Испанцы отличные рубаки, верные слуги своего короля и защитники церкви, но сплошь дурачье. Испания — это величественная глупость.

Уффо. Подите к порту, кавалер, с вашим мускусом. Я не могу выносить этот запах. Ха–ха–ха! Вы среди нас, деревенщины, как попугай среди соколов.

Авалетта. Дворянство погибнет от таких молодчиков. Бьюсь об заклад, что он проживает в год свой двухгодичный доход.

Тибальдо. Нет, кавалер, вы очень ошиблись. Я проживаю в год трехгодичный доход.

Уффо. А зачем? Мне хватает совсем небольшого имения на мою курицу, на мое вино, на оружие и слуг… Мне, право, почти не нужно денег. Я беру, что мне надо, натурой и даже не очень обижаю крестьян. Такой ферт на одни ленты затратит кучу золота, чтобы понравиться шлюхам, а мне стоит поманить любую крестьяночку; и она не посмотрит, во что я одет. Для нее достаточно, что зовет барин.

Пафнутио (подходя). У каждого своя повадка и свои приемы, кавалеры.

Уффо. А у вас, дом Пафнутио? 

Пафнутио. Смирение.

Тибальдо. Жить, как вы, милые мои друзья, скучище. Да это и недостойно дворянина. Но вам непонятна иная жизнь, подлинного дворянства — цветка человечества, как мне не понять ваше прозябание. Дом Пафнутио, могут ли, например, понять последнее стихотоворение кавалера Морина:

Скажу ли я, кого люблю я?

Ей никогда не выдам тайну.

Розину иногда целую,

Алину обниму случайно.

Фаншетте подмигну игриво.

И всем красоткам рад служить я.

Меж тем перед нею сиротливо,

Ах, даже слез не смею лить я!

Ну, деревенские пентюхи, и так, кавалер Морино назвал ту, по которой вздыхает, а именно графиню Серафиму

Орлини. Да. Берите первые буквы каждой строки: скажу — с, ей — е, Розину — р, Алину — а, Фаншетту — ф, и — и, меж — м, ах — а — С–е–р–а–ф–и–м–а. Это называется акростих. А вы называетесь буйволами. Ха–ха–ха!

Авалетта. А в бога вы верите, кавалер?

Дзах (подходя к ним). Как можно задавать подобные вопросы, милый кавалер Авалетта?

Авалетта. Я задаю их потому, что от моего двоюродного брата из Ниццы знаю, что представляют собой эти молодчики в позументах и лентах, которые причисляют себя к эпикурейской секте.

Дзах. Какие там эпикурейцы. Господь бог взирает с улыбкой милостивого отца на мелкие шалости любимых своих детей.

Тибальдо. Дворянин — воин, воин и в то же время человек тонкой образованности — вот.

Он — цвет человечества, Я не устану повторять это. Если бы не было изящных кавалеров, с одной стороны, и святых аскетов — с другой, уверяю вас, земле не стоило бы существовать. Уверяю вас, Я мыслю так, д. Лопе и дом Пафнутио, что истинный рыцарь и истинный монах в некотором роде даже и не люди, а как бы сверхлюди.

Пафнутио. Credo homines superiores quomodo enim superhomines esse, quibus multum licet quid vulgaris hominibus severiter prohibitum est.

Тибальдо. Ax, какое прелестное изречение! He принадлежит ли оно блаженному Августину?

Пафнутио. Не совсем.

Тибальдо. Не отцу ли Игнатию?

Пафнутио. Не вполне. Но и апостол Павел говорит, что сыны не подлежат закону.

Уффо. Отцы иезуиты распускают молодежь.

Авалетта. О, снисходительность духовника потребна иногда и деревенскому рыцарю в зрелых годах. Ха–ха–ха!

(Входит Спинелло и посланник.)

Спинелло. Здравствуйте, господа. Где же уважаемый д. Диего?

(Д. Диего входит и слегка кланяется, не снимая своей шляпы.)

Спинелло. Добрые вести. Повторите, молодой человек, то. что вы мне рассказали.

Вестник. Я пробрался к вам, хотя у вас в провинции весьма неспокойно, синьоры. Я послан к вам самим вице–королем графом Лемносом. Почти одновременно с письмами гр. Спинелло прибыл в резиденцию монах из взбунтовавшегося монастыря, некто Дж. Бильбиа. Если не ошибаюсь, он не только подробно осведомил нас о бунте, ереси и измене столковавшегося с магометанами Кампанеллы, но и привез планы монастыря и его подземных ходов, так что мы поймаем крыс в самой их норе. Вице–король выслал 4 галеры с отрядами и артиллерией, которые прибудут через два дня. Он выслал также флот навстречу туркам, если бы они осмелились вновь приблизиться к берегам Калабрии.

Пафнутио. Finis Campanellae!

Дзах. Костер ему!

Спинелло. Все это прекрасно, но, пока что, надо крепко держаться в замке. О ком я страшно тревожусь, так это о донье Пиа, которая еще вчера должна была бы прибыть к нам.

Вестник. Могу успокоить вас. Я встретил высокую инфанту в странном положении: она ехала в носилках на двух мулах без всякой странен в сопровождении рослого крестьянина, который горланил песню.

Спинелло. Где? Где?

Вестник. Недалеко отсюда. Я оставил ей в качестве конвоя моих обоих кавалеристов.

(Входит слуга.)

Слуга. Донья Пиа дела Вос,

Спинелло (устремляясь к ней навстречу). О, дитя мое. моя принцесса.

(Донья Пиа стремительно входит. Все мужчины встают и глубоко кланяются.)

Пиа. Граф, прикажите сейчас же застрелить мужика, с которым я приехала сюда. Сейчас же. Прикажите отвести меня в назначенные мне покои.

Спинелло. Позовите сюда кастеляншу. Итак, вы требуете схватить мужика и…

Пиа. Я прошу исполнить точно мой приказ.

Тибальдо. Мы восторженно приветствуем красу Испании в этом замке. Я, кавалер Тибальдо ди Каприкорно, племянник герцога Омптеда.

(Пиа слегка кивает головой и дает ему поцеловать руку.)

Пиа. Где же люди, которые проводят меня в мои покои?

Кастелянша. Я к вашим услугам, высокая инфанта.

Пиа (уходя). Пусть хороший стрелок возьмет его на прицел из окна и уложит на месте. (Уходит.)

(Спинелло задумывается.)

Тибальдо. Странно… Мужик ведь привез сюда принцессу. За что такая немилость?

Спинелло (громко). Якко, Бальди, приведите сюда мужика, который вел мула принцессы. (Дворянам.) Извиняюсь, синьоры. Прошу прощения. Мне надо допросить его сейчас же.

(Дворяне неохотно, с любопытством и беседуя между собой, уходят, также, как и оба иезуита.)

Спинелло. Прелюбопытная история. В чем тут дело? (Нервно ходит по комнате.)

(Два солдата с аркебузами вводят Таддо.)

Спинелло. Ты привез принцессу? Таддо. Да, синьор. Спинелло. Как ты ее встретил?

Таддо. На нее напала шайка крестьян, ее стража разбежалась. Мне удалось выручить инфанту, она переночевала у меня в пастушьей хижине у подножия Монте Коломбелло, а потом я по ее просьбе привез ее сюда.

Спинелло. Ты улыбаешься, словно она подарила тебе 10 дублонов.

Таддо. О, гораздо больше, синьор.

Спинелло. Неужели? Чем же ты разгневал ее?

Таддо. Я ничем не разгневал принцессы.

Спинелло. Она разгневана. Она требует, чтобы ты был убит тотчас же.

Таддо (широко улыбается). Шутите, синьор. Этого не может быть.

Спинелло. Она дала такой приказ. Что ты сделал ей? Сказал какую–нибудь грубость?

(Входит кастелянша, приседает.)

Кастелянша. Инфанта приказала узнать, исполнено ли ее приказание. Но я вижу, что оно еще не исполнено, граф.

Спинелло. Вы не успеете дойти, матрона, до комнат принцессы, как дело будет сделано.

(Кастелянша уходит.)

Спинелло. Ты будешь застрелен, мужичок. Но, может быть, ты развяжешь язычок и об'яснишь мне, в чем дело. Ты сам был в банде — это для меня ясно. Но если ты ограбил принцессу или оскорбил ее, как мог ты сам прийти сюда вместе с нею?

Таддо. Поклянитесь мне Матерью божией, синьор, что она сама приказала убить меня.

Спинелло. Клянусь тебе Матерью божией. А ты скажи мне — за что? Может быть, я тебя еще и помилую.

Таддо. Мне не надо милости. Но если она такова… Так знайте, синьор: она ночевала у меня, и я стал на страже у двери. Но я не мог выдержать и пошел, я стал на колени, и протянул к ней руки, потому что пророк божий сказал мне, что она по всей справедливости должна быть моею хотя на одну ночь. И, клянусь Отцом, Сыном и Духом святым — она встала и пошла ко мне и целовалась со мною всю ночь, и была моею и говорила: я околдована, я околдована. И после была тиха и милостива. Садясь в носилки, она сказала мне — вези меня в Либо, Таддо, ты получишь награду. И я вел ее мулов, и пел ей песни.

(Спинелло делает знак одному из солдат. Тот прицеливается в Таддо сзади.)

Я думаю, что вы ошиблись, граф. Этого не может быть.

(Раздается выстрел. Таддо падает.)

Спинелло. Иди, дружок Бальди, скажи кастелянше, чтобы она сказала мне — вези меня в Либо, Таддо, ты получишь у меня! От кого услышу повторение басен, какие здесь плел этот разбойник и лжец — тому прикажу вырвать язык.

(Солдат уходит.)

Спинелло (другому). А ты скажи, чтобы отсюда убрали падаль.

(Слышен звук труб.)

Тревога. Крестьяне атакуют? Ха, ха, ха! Пустое. Бараны обломают рога о башни Либо, а помощь графа Лемноса близко.

(За сценой трубы, колокольный звон, шум.)

ЗАНАВЕС.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. ЛАДЬЯ.

Картина I. Набат.

(Монастырский двор, как в первой картине предыдущего действия. Мелодично звучит набат. Смятение. Двор полон народа, Монахи. Наемные брави, крестьяне, женщины, мальчики, монастырские рабочие. При открытии занавеса после минуты суматохи и шума под набат из монастыря выходит Стефано Каппанера в митре и облачении с посохом, он торопливо идет, окруженный старейшими монахами, и становится на возвышении у вала).

1 монах. Тише, тише! Настоятель говорит.

Стефано. Братья! Где брат Фома Кампанелла? Ведите его сюда. Мы должны говорить с ним перед всеми.

2 монах. Кто же знает, где он? он всегда вне монастыря с Диониссио ди Никастро.

1 монах. А еще чаще с Марией, что есть скандал перед людьми и ангелами.

Стефано. Ищите его.

2 монах. Тащите его!

1 монах. Есть ли кто на страже на валу?

1 брави. Монастырь окружен со всех сторон. Что тут смотреть? На приступ они сегодня не пойдут, потому что только что высадились, а завтра нам не сдобровать.

2 брави. Мы сдадимся. Разве можно защищаться от такой силы.

(Вбегает молодой монах.)

Мол. монах. Отец–настоятель, брат Кампанелла с вооруженными крестьянами пробился к воротам монастыря. Открыть ли их ему?

Стефано. Открыть ли? Раз он пришел сюда да еще с вооруженными людьми нам на помощь — конечно, открыть. Но зовите его сюда на совет перед всеми. Вряд ли монастырь может держаться!

1 монах. Не пускать его!

2 монах. Сдаться испанцам!

Крики. Сдаться, сдаться! — Долой Кампанеллу!

Стефано. Не будем торопиться, братья. Мы все обсудим совместно. Дело идет о жизни всех — пусть и судят все.

1 монах. Слаб, слаб настоятель.

Стефано. Думаете вы — сдаться — значит спастись? Это еще неизвестно. Испанцы прекрасно могут перевешать всех вооруженных, и иезуиты — сжечь всю братию.

1 монах. Да будет проклят соблазнитель Кампанелла!

(В толпе сильный шум.
Подходит Кампанелла в своем черном плаще поверх белой рясы, на голове каска, в руках меч.
За ним Диониссио и кучка вооруженных крестьян.)

Кампанелла. Братья! Мы пришли! Вот начинается брань Солнца с тьмою. Восторг! Восторг! Наслаждение свистать мечом в воздухе за правду божию. Братья, мы уже почти взяли замок Либо, но весть об осаде монастыря заставила нас вернуться сюда на выручку вам. Смотрите: Стило окружен был плотным кольцом испанцев и их сворой, но мы грянули на них и ударили на них. Мы бросились и шли вперед и прошли сквозь строй их, как вихрь и как пламя сквозь сухую траву. Отныне Стило будет носить имя МОНАСТЫРЯ СОЛНЦА. Отсюда заря. Вооружайтесь! Сейчас поведу вас. Сейчас, не теряя ни часа. Мы развеем их, как ветер осенние листья.

Диониссио. К оружию, к оружию!

Капитан брави. Достопочтенный учитель, а сколько подмоги привел ты?

Кампанелла. Нас всего 7 человек. Но мы среди врагов как ангелы божий.

Капитан брави. А нас здесь, способных носить оружие, около 60, а испанцев не менее 800. Полно безумствовать. Мы могли бы не сдаться, если бы крестьяне толпами шли на помощь. Но этого не видно.

1 монах. Сдача, сдача!

2 монах. За что бороться? За химеры Фомы?

Диониссио. Первый удар меча изменникам!

Кампанелла. Опомнитесь. Вы избраны. Опомнитесь! Каждый, кого судьба привела в Стило в эти дни — избранник и палладин божий.

1 брави. Бред.

2 монах. Богохульство…

1 монах. Говорите же, отец Стефано, говорите же! Что же вы молчите?

Стефано (поднимает жезл). Братья, будем рассудительны. Брат Фома, ты красноречив и учен, ты знаешь, как я люблю тебя и сколько я сделал для тебя, но ты увлекся и ввел нас в беду. Ты же должен и вывести нас из нее. Монастырь не хочет и не может делить теперь твою судьбу. Я скажу осаждающему нас полководцу: Кампанелла сам за себя. Монастырь не может поддерживать Кампанеллу, он придет к вам и ответит вам за себя. Пострадай, брат Фома, если веруешь. Пророки страдали. Не без сокрушения говорю тебе: ни я, ни все сии не пророки и не мученики.

(Наступает минутное молчание. Только колокол продолжает бить набат.)

1 брави (раздражается громким хохотом). Вот так веселая комедия! Монашек озадачен. Браво, настоятель! Сдача, сдача! — а потом веселая пирушка, вместе с испанцами. Там все наши друзья и командир у них всем нам прекрасно известны Панкратио Бирбанте.

Толпа. Браво, браво! Да здравствует Панкратио Бирбанте! Сдача, сдача!

Кампанелла. Так, значит, я ошибся в нас. Слушайте. Молчите, когда пророк божий говорит.

(Перед его грозным голосом толпа замолкает.)

Я думал, что господь и Солнце избрали не меня одного, а и вас всех. Говорю вам: если бы вы пошли за мною — разбежались бы испанцы, как сумерки от утра. Да будут прокляты кровь моя и душа моя, если я лгу. Но вы — псы трусливые! Вы жалости и презрения достойные твари. Вам, гнусам, поручать дела Солнца? Смотрю на вас и ужасаюсь, словно вижу вас впервые. Вот тот, похожий на гиену, а ты па свинью. Там кривляется большая волосатая обезьяна, а этому не хватает только воловьих рогов на тупой лоб. Презрение… Люди ли вы? Ах вы пасти, зобы, бельмы, узкие лбы, ах вы, сволочь мира, отребье земли. Дурак Фома, как же ты в пророческом рвении не рассмотрел, с кем имеешь дело? Сдачи? Да, я пойду один на муку. Да, я один защищу господа и Солнце. Прочь! Поморам и дырам исчадия ночи, упыри и совы, гады! Здесь вокруг меня останутся только те, кто готов умереть. И помните, за таковыми будет победа. Во всей Калабрии восстания, крестьяне и рыбаки тысячами идут нам на помощь, но вы не будете иметь части в победе. Итак, оставайтесь здесь, сыны Солнца. Прочь, дети ночи!

(В толпе колебание, ропот, шум. Сперва монахи, потом брави, а на ними и другие постепенно уходят, нехотя, ворча, оглядываясь. Каппанера, склонив голову, уходит одним из последних.
Остаются тальке Кампанелла и Диониссио.)

Кампанелла. Все? О, сколько нечести наплодила ты, мать земля! Итак, Диониссио, мужайся. Это только в монастыре так. Страна подымается. Слушай… Что же мы сделаем? Слушаю тебя, господь, в моем сердце. Что делать мне? Диониссио, я уйду на несколько времени в мою келью. Там господь просветит меня. Ты будь здесь. Если случится что непредвиденное — беги ко мне. (Уходит, озабоченно кусая ногти, со сморщенным лбом.)

Диониссио (один). Пали великие великодушные планы. Ты рано пришел, пророк. О, как мне жаль тебя, великий, великодушный! (Закрывает лицо руками и плачет.)

(Мария входит взволнованная и испуганная.)

Мария. Диониссио, где учитель? Все в смятении. Того и гляди откроют ворота. Где учитель, ради Мадонны. Диониссио?!

Диониссио. Мария, сладчайшая, он думает и совещается с богом. Но что же может он придумать? Измена, измена кругом! Все рушилось,

Мария. Он погибнет?

Диониссио. Несомненно.

Мария. И мы с ним?

Диониссио. Ты не должна погибнуть, красавица.

Мария. У меня нет жизни отдельно от учителя.

Диониссио. Тогда умрем, Мария. Если мне лишь дано только это счастье — беру его. Умереть с тобою — блаженство. Как прекрасна ты сейчас, Мария. Как ты любишь его.

(Пауза.

Марин в глубокой скорби.)

Диониссио. Мария! Быстрым, неслышным шагом подходит смерть, смерть мучительная. Мария, Мария, пойми меня! Не осуди меня: дай мне один раз обнять тебя, дай мне один раз поцеловать тебя!

Мария. Обними меня и поцелуй меня. Я люблю тебя. Диониссио. Но теперь мы должны умереть потому, что учитель побежден.

Диониссио (бурно обнимает ее). Мария, сладчайшая, должна ли умереть ты, такая молодая и прекрасная? Они откроют ворота и спасутся, а нас отдадут на муку. Мария, пойми меня… Разве отец Солнце, о котором возвещал он, хочет гибели своего прекрасного создания? Иди отсюда. (Хватает ее за руку и взбирается с нею на вал.) Смотри, смотри: я так и думал. С этой стороны врагов нет, они все теперь у ворот и у входа в подземелье, который кто–то выдал им. Ты видишь, вот там. Я возьму тебя на руки, я снесу тебя. Здесь крута стремнина, но можно сойти. Здесь можно сорваться, можно убиться, но разве это не лучше мучительных пыток инквизиции, а если мы спустимся, мы перейдем через ров в брод. Я знаю — вода его не глубока, не более, как по грудь мне. Я понесу тебя на руках, а там нас почти никто не знает. Испанцы никогда не видели нас. Сейчас здесь никого нет. Пойдем, Мария, — не теряй ни минуты. Это спасение, это жизнь!

Мария. Я не хочу покинуть его.

Диониссио. Да будет воля твоя. — (Бессильно опускает руки.) Но жизнь хороша, Мария. И я так любил бы тебя! (Пауза.) О, подумай, Мария, смерть, смерть мучительная подходит к нам шагом быстрым и неслышным.

Мария. Диониссио! Мне стало страшно! Я посмотрела на тебя и представилось мне, что они клещами будут рвать твои губы и щеки. (Закрывает глаза.)

Диониссио. Идем! Бежим!

Мария (громко). Бежим, бежим, Диониссио!

(Диониссио хватает ее на руки, целует и собирается спускаться с вала.
В это время сходит Кампанелла и старенький монашек.)

Кампанелла. Диониссио, Мария, куда вы? Вы сорветесь, упадете, безумцы!

(Диониссио оглядывается, шатается. Раздается пронзительный крик Марии. Оба валятся.)

Кампанелла (вбегает на вал). Упали… Здесь не так уж высоко. Они спаслись, быть может. Вода не глубока, Господи, помилуй их и спаси. Мария, Мария! Диониссио! Нет… они ударились об острый камень. Нет, не всплывают! Дети, дети, дети! О! О! (Разбитый, шатаясь, спускается.)

Старый монашек. Учитель дорогой, надо торопиться. Спасай себя, ибо ты Мессия. Страна ждёт тебя. Мир ждет тебя… Я говорю тебе: брат Джиованни предал нас, они ворвутся через северное подземелье, они истребят здесь этих жалких трусов, они уже идут. Я был там, там темно, но слышен звон оружия, они идут ощупью. И пусть, и пусть. Трусы заслужили… Спешим! Мы пройдем другим подземельем, о котором помню только я, и которое ведет прямо к морю. Иди, иди, брат Фома! Страна ждет тебя! Мир ждет тебя!

Кампанелла. Мир ждет. Изменники Солнцу гибнут. Что бы стоило Диониссио и Марии подождать одну минуту, и я вывел бы их к жизни и борьбе. Но, видимо, все робкие должны исчезнуть в этой пламенной заре твоей. Но я смел и тверд. Я тверд, отец мой, Солнце! Идем, старик. На борьбу или на муку, идем. Я один теперь на свете. Я на земле, а Феб на небе.

(Уходит. Шум, смятение, вбегают испуганные монахи, женщины. Раздаются крики:

«Они ворвались, они рубят, они жгут! Пощады, пощады!»)

ЗАНАВЕС.

Картина II. У моря.

(Берег моря. Много скал кругом, часто круглые валуны. Барка с опущенным парусом колышется у берега. Около нее на песке, положив голову на сеть, спит пожилой рыбак. Входят Кампанелла и монашек Порфирий.)

Порфирий. Ты видишь, мы вышли к морю. Это спасение. Брат Фома, как я счастлив, что спас тебя. Беда не сломит тебя. Ты еще победишь… Смотри, смотри: здесь есть барка. О, воистину ладья спасения, посылаемая Провидением. Еще до вечера, плывя на юг, ты будешь в Марине Маджоре, где никто тебя не знает. Ветер попутный. Небо хочет твоего спасения.

Кампанелла. Я благодарю тебя. отец. Как странно — я почти не замечал тебя в монастыре. Ты возился в кладовых, как белая мышь, между тем все, все… О, проклятие!.. Все изменили мне… Не мне, а духу святому и святому Солнцу. Я благодарю тебя за то. что ты — ты. Что ты не изменил. Этим ты спас мою веру в людей, а без нее, пожалуй, не стоит жить на земле. (Садится на камень.) Ах, отец Порфирий, какой переворот в моем сердце. Все кажется мне черным. Лик лучезарного солнца кажется мне восшедшим в ночи и никак, не могущим рассеять ее. Какая картина: солнце ослепительное, а небо черное, и на земле непроглядная тьма. Солнце, золотое, лучистое, но словно нашитое на черное сукно, бессильное соединиться с тьмою, схватиться с нею и препобедить ее.

Порфирий. Брат Фома, надо поискать рыбака. Надо торопиться, чтобы доехать до вечера к Марине Маджоре: оттуда есть большая дорога. Да там и барок не мало. Спастись легко. Есть ли у нас деньги, брат Фома?

Кампанелла. Я не взял с собою ничего.

Порфирий. Худо… У меня тоже ничего нет… Это очень худо.

Кампанелла. Пустое. Я произнесу проповедь в порте и мне накидают монет полную мошну.

Порфирий. Дай бог. Постойте, вот спит рыбак. Надо, немедля ни минуты, вступить с ним в переговоры. (Подходит к рыбаку.) Добрый человек, добрый человек! Проснись во имя божье. Ишь, как крепко спит. (Толкает его.) Пробудись, рыбак! Ты нужен господу. (Рыбак мычит.) Редко встречал я такой крепкий сон.

Кампанелла. Народ спит крепко.

Порфирий. Ну же, ну же, проснись! (Приподнимает его за плечо.)

Рыбак (протирает глаза). Ну, что там. кто тут такое? Не дадут отдохнуть… А? Монахи? — Чего вам нужно?

Порфирий. Не много. Довези нас до Марины Маджоры! Ветер попутный.

Рыбак (отплевывается). Тьфу ты. (Ложится опять.) До Маджрры? А зачем я туда поеду?

Порфирий. Рыбачок, рыбачок божий, чтобы нас свезти, монахов. Меня и еще вот того брата. Нам очень нужно.

Рыбак (садясь). Очень?

Порфирий. Крепко нужно, рыбачок.

Рыбак. А сколько заплатите?

Порфирий. Заплатим… Заплатим благодарностями и благословениями,

Рыбак. Идите к… Хотел сказать к чорту, да не скажу; чтобы не огорчать черным словом владычицу.

Порфирий. Ты, я вижу, хороший христианин. Во имя Мадонны и всех святых, свези нас! Брат — проповедник. Он произнесет проповедь в Маджоре и отдаст тебе половину сбора.

Рыбак. Дублон вперед.

Порфирий. Ты обезумел, корыстолюбец. Это грех!

Рыбак. Кто спит, тот не грешит. Напрасно меня разбудили.

Кампанелла (встает и подходит). Слыхал ты о брате Фоме Кампанелле?

Рыбак. Слыхал. (Меряет его с головы до ног.) 

Кампанелла. Что же ты слыхал о нем? 

Рыбак. Разное. 

Кампанелла. Говори.

Рыбак. Одни — говорят, что он пророк божий, пришедший к простолюдинам Калабрии, а другие, что он — злодей и бунтовщик.

Кампанелла. А как ты мыслишь о нем?

Рыбак. Мыслю? Ха–ха–ха! Я ни о чем не мыслю… Я ловлю каламайо, морские фрукты и рыбу, собираю устриц — вот и все, высокопочтенный брат, — до пророков и бунтовщиков мне нет никакого дела. Если вы дадите мне дублон — я перевезу вас в Марину, если у вас его нет — проваливайте.

Кампанелла. Бедняк. Ты вдов. Твои дети уже подросли. У тебя есть сыновья. Быть может, среди них есть солдат, который переносит труды и льет кровь за пропитание. Твоя дочь в прислугах, где ею помыкают, а может быть, стала потаскушкой… Кое–кто в твоем роде потонул в море в бурю… Ты — старый человек, голова седая. Скоро ослабеешь. Всю жизнь ты работал, вынося непогоду. Руки у тебя, как два больших краба. Спину твою ты уже не можешь выпрямить, — ты становишься все слабее. Болит поясница, темнеет в глазах, а когда совсем ослабеешь — никто не подумает о тебе, и ты умрешь, как собака.

Рыбак. Все это похоже на то, что есть на самом деле.

Кампанелла. Кампанелла пришел восстановить справедливость, учредить царство бедных, низвергнуть гордых. Кампанелла послан на радость всем трудящимся, старик. Я Кампанелла, посланный для спасения таких, как ты. Сила мрака временно победила, и мне надо скрыться или, вернее, перенести мою святую войну в другое место. Отвези меня и пойди за мною, как Петр–рыбак пошел за Христом.

Рыбак. Вас победили, брат Фома? Вы бежите? А расплачиваться будут те дураки из нашего брата, которые пошли за вами?

Кампанелла. Молчи, морской осел! Я у начала моей войны. Я подниму весь край, бедных Италии, бедных всего мира. Я непобедим, как солнце. Если его прикроет клочок утреннего тумана — это не мешает ему величественно всходить в небесах. Я — полководец великой армии, и нельзя, чтобы меня взяли в плен случайно. Рыбак! велика будет твоя награда, если ты спасешь Мессию Калабрии. Если бы ты читал в звездах, ты знал бы, что еще в 1600 году, а он уже наступает, Кампанелла войдет в царство божие, во главе воинства бедных. Причастись к сему царству, рыбак! Ты будешь награжден превыше всякого ожидания твоего.

Рыбак. Вы уверены в победе, брат Фома?

Кампанелла. Да. Как в наступление завтрашнего дня после ночи.

Рыбак. Вы так сильны?

Кампанелла. Истинно говорю тебе, я сильнее всех на свете, ибо я сын Солнца и помазанник божий, Берись же за весла и парус и не сомневайся, старый сын мой!

Рыбак (подумавши). Ладно. Если так, то да будет воля божия. Но мне надо сбегать в хижину, взять хлеба и себе, и вам обоим. Это недалеко, я сейчас, же вернусь, а вы подождите у ладьи. (Идет и вновь возвращается.) Только не уходите, смотрите… А? Не ищите другого рыбака. Раз вы набрели на меня — такова воля божия.

Кампанелла. Эта честь за тобою, рыбак!

Рыбак. Вот хорошо. Благословите меня, честной отец.

(Кампанелла благословляет его.)

И дайте поцеловать руку. (Целует ему руку.) И ждите… Несколько мгновений — и я тут. Ветер хороший. Еще завтра будем в Марине. (Уходит.)

Кампанелла. Простой сердцем простолюдин.

Порфирий. Только бы он не мешкал.

Кампанелла (садясь на камень). Смотри, брат Порфирий, смотри на величие творения. Прекрасны небо и море. Прекрасны горы… Знаешь ли ты, кто они и почему так прекрасны, и ясны, и мирны? Знаешь ли ты, почему грозы и бури их только игры их между собою, в которых ничто, присущее им, не умирает и не страдает? Это потому, брат Порфирий, что все зримое вокруг нас есть стихийные произведения великих архангелов. Архангел огня, коего сердце есть Солнце. Архангел влаги, коего кровь волнуется здесь, синея у наших ног, украшенная серебром пены. Архангел воздуха и эфира — всеоб'емлющий, прозрачный. Архангел земли, плодоносец, всемирная жена и мать. Жена и опора всех братьев святых, великих архангелов стихии. И все цари вселенной, сверхмощные силы и престолы суть не столько вассалы, сколько любимые дети сих великих сынов божиих и как бы часть их. Они все целостны, гармоничны, они просты в своем величии. О простота! Знаешь ли ты ей цену, брат Порфирий? Каббалисты, не постигшие глубины, говорят «элементарный дух» почти с прозрением. Жалкие! Ты можешь смотреть уничижительно на каплю воды, повисшую на персте твоем, но она есть неотделимая часть океана и даже не этого (указывает на море), а вселенского Поссейдона, Гидродаймона, столь же простого, как капли, но необ'ятного, как бесконечность. Если бы глянул он на тебя, брат Порфирий, бездонной зеленью своих неизмеримых очей, ты понял бы, что такое величие, мудрость и блаженство. О, Порфирий, даже растения еще причастны некиим образом к блаженству ангелов миростроителей. Часто, слушая шум линии и глядя на вековых зеленых гигантов, я готов был плакать над презрением человека. Звери. Ты скажешь мне, что зверь питается, разрушая? Что он бывает хищен и кровожаден? Приносит страдание? Да, но он не сознает греховности своего голода. Его гнев подобен грозе. Его гнев чист, как молния, по сравнению со смрадной копотью ехидниной злобы нашего сладострастного мучительства. Человек урод, исчадие, ужас, блудный сын природы. И это потому, брат Порфирий. что он не понял хорошенько эту тайну. Это потому, что в нем таится искра духа. Тление и брожение природы вызвали в нем зародышевые божественные возможности. Скажешь: у господа есть сонмы ангелов бесплотных, грани его неизмеримой сверх–умной духовности. Да, но человек создает в муках и мучительствах, в гримасах развращенной обезьяны, в растлении падшего ангела создает, говорю тебе, брат Порфирий, звено, которого еще нет в природе. Он — кривой и грязный временный мост между исполинским величием бездны и сиянием безграничности вне пространства. В нем дух воплотиться жаждет и плоть — одухотвориться. Он богочеловек и человекобог, о нем мечтали ваятели, создавая Зевесов и Венер, о нем писали евангелисты. Порфирий, брат мой, никто не знает мою и твою судьбу. Если ты переживешь меня — запиши то, что я сейчас сказал тебе. Запиши и назови: Sermones fratri Thomae Campanellii apud Mediterraneum.

Порфирий. Я очень беспокоюсь… Рыбак не идет. Стойте! Поглядите: словно скачут. (Не без труда взбирается на ближайшую скалу.) Дева пресвятая, скачут. Целый кавалерийский отряд и на крупе коня офицера предатель рыбак. Мы погибли!

Кампанелла (встает спокойно). Спускайтесь, отец Порфирий. Вы должны убежать, друг мой. Вы маленький человек и легко скроетесь между этими большими валунами. Если мы убежим вместе — они станут искать, найдут обоих. Вас они не станут искать. Вас не знают. Я же вижу, что поручено мне страданием доказать величие звания пророка. Ни слова больше, брат Порфирий. Поцелуемся. Benedice te musculo parvo, muro bono condido. (Целует его.) Они близко. Скорей, брат Порфирий!

(Порфирий скрывается. Кампанелла садится на скалу.)

Кампанелла. Муки, приблизьтесь! Сын Солнца готов принять вас.

(На скале появляется рыбак и кавалерийский офицер.)

Рыбак. Да, он здесь. О, десять дублонов мои! 

Офицер. Теперь не убежит!

(Кампанелла громким голосом запевает: «То deum laudamus»…)

ЗАНАВЕС.

Картинa III. Ад.

(Камера в тюрьме Del'Uovo в Неаполе. Маленькое окошко справа наверху. Железная дверь слева. Стол, запаленный рукописями, табурет, немного соломы в углу и Фома).

(После открытия занавеса он тяжело стонет и приподнимается.)

Кампанелла. Хотя бы дал кто–нибудь пить… О, насколько лучше забыть! Когда приходишь в себя — страдаешь острей… (Приподнимается.) Мне трудно держаться на ногах. Все еще так измучено во мне. (Стонет и падает обратно на солому.) Дайте мне пить… Не хватает силы крикнуть. Идут? — Страшно. Быть может, опять для новых допросов. Притворюсь лучше, что обморок про должается.

(Лежит неподвижно. Дверь открывается. 

Входит тюремщик, останавливается у дверей. Брат Джиованни Бильбиа и иезут дом Пафнутио.)

Пафнутио. Брат Фома… Добрый наш брат. Он спит, брат Джиованни. Он устал, бедняжка. Мы можем посидеть здесь минуту, хотя здесь сыро и тяжело пахнет. Если он не проснется, что ж? — придется разбудить его. Ваш разговор с ним может иметь добрые плоды для него и для нас. Является совершенно необходимым, чтобы он дал, наконец, хотя некоторые показания.

Бильбиа (рассматривая неподвижного Фому). Он выглядит ужасно. До чего вы довели его. (Подходит к столу.) Он пишет?

Пафнутио. Немного пишет. Ему не запрещают этого. Напротив, мы находим, что он слишком осторожен в своих писаниях.

Бильбиа. Можно прочесть?

Пафнутио. Читайте вслух последние страницы:

«Я прошел заключение в 50 различных камерах и семь раз подвергался самой ужасной пытке. Последний раз она длилась 40 часов подряд. Натуго связанный веревками, которые впивались в мое тело, повешенный за руки, связанный за спиной и притянутый к деревянному столбу, я потерял шестую часть моего мяса и 10 ф. крови за эти 40 часов и был признан мертвым; пытку прекратили. Одни меня при этом бранили и, чтобы увеличить страдания, качали веревку, на которой я висел; другие топотом высказывали удивление моему мужеству. Ничто не могло меня поколебать и вырвать у меня хотя бы СЛОВО признания. Выздоровев, благодаря какому–то чуду, через 6 месяцев я был брошен в ров.

«15 раз меня водили на допрос. Когда при первом допросе меня спросили; «Откуда же знаешь ты то чему никогда не учился? Нет ли у тебя в услужении демона?» — я ответил: «Чтобы узнать то, что я знаю, я извел в своей лампе больше масла, чем вы успели выпить вина».

«Мои члены были растерзаны 7 раз, невежды проклинали и оскорбляли меня, солнца моим глазам не показывали, мышцы мои были разорваны, кости поломаны, мясо висело клочьями. Я лежу на голых камнях, в оковах, крови моей пролилось несметное количество, пищи дают мне мало, и она тухлая. Разве, о боже, этого недостаточно, чтобы надеяться, что ты защитишь меня?!

«Сильные мира сего строят себе лестницы из человеческих тел и запирают в клетки души, как птиц: они пьют их кровь, питаются их мясом, и вид их страдании ласкает их взор: их стон и слезы для них излюбленное зрелище. Из костей несчастных приготовляются рукоятки для инструментов, которыми нас же пытают, и когда все члены наши сведены судорогами, шпионы и лжесвидетели заставляют нас признаваться в таких вещах, о которых мы даже и не слыхивали. Им желательно, чтобы все языки проклинали добродетель и прославляли их пороки; но с высоты твоего небесного престола, ты лучше моего можешь видеть в чем дело, и если попранное правосудие и зрелище моей казни недостаточны для того, чтобы заставить тебя вооружиться, то пусть же, господи, общее несчастие приведет тебя в движение, так как ведь Провидение твое должно же бодрствовать над нами»…

Бильбиа. Какой дух!

Пафнутио. Да, это силач.

Бильбиа. Страшно читать описание этих мучений!

Пафнутио. Но еще страшнее видеть эту непримиримую ненависть к сильным мира сего. Это абсолютное упорное нежелание нашего дорогого брата признать, что власть предержащая и есть представительница Провидения на земле. Бедный брат, бедный брат, как он бледен, не правда ли?

Бильбиа (отворачиваясь). Простите… (Плачет.)

Пафнутио. Вы плачете?

Бильбиа. Простите.

Пафнутио. Смотрите, не размягчитесь слишком. Вам нужно вырвать у него признание.

Бильбиа (после молчания). Скажите, ведь он. кажется, написал одну или две кнги? Уже здесь?

Пафнутио. Да. его святейшество в свое время распорядилось издать их, и они скоро появятся в тиснении. Это поэзия. Сейчас брат Фома одновременно пишет еще две работы. Он особенно утешается последней книгой: Civitas Solis.

Бильбиа. Но как же может он работать в этом подвале и среди пыток?

Пафнутио (пожимая плечами). Работает… Слуги христианнейшего короля пытают его в определенном порядке и с определенным расчетом. Ему дают передышки. Теперь его водили к допросу в виду бегства двух его единомышленников, и новые пытки сносятся им с великим терпением.

Бильбиа. Я удивляюсь святому отцу, который распорядился печатать оба сочинения брата Фомы, но позволяет ломать ему кости и рвать мускулы.

Пафнутио. Его святейшество отпустил бы своего дорогого астролога, но орден наш смиренно умолил христианнейшего короля во что бы то ни стало удержать бедного брата в темнице и хотя бы ценою неиспытанных никем еще страданий тела спасти одновременно его душу, ибо мы крепко любим брата Кампанеллу… а также обезопасить государство от дальнейших заговоров.

Бильбиа. Он пробуждается.

Кампанелла (садится, выпрямившись). Джиованни, Иуда, ты ли приходишь насладиться плодами ухищрений твоих?

Бильбиа. О, Фома… Я страдаю не менее тебя.

Кампанелла. Глупец… (Раскрывает грудь и поднимает рукав своей рясы.) Видишь ли ты?.. Ты станешь говорить мне о страданиях души? Спроси у меня, я знаю теперь, что такое боль. Душа сама по себе не может так болеть. А тело? — разве оно болит? Нет, это наше «я», сознание, дух мечется, когда жгут, крутят, режут, рвут, щиплят, сверлят, колют. Ты страдаешь?.. Знаю, что если бы десятую долю одного допроса применили к тебе, ты со всем согласился бы. Что стоило мне назвать тех, кто сговаривался со мною об обновлении земли? Да, такие были, были! Их было не мало среди доминиканцев и даже среди прелатов и других. Или, что стоило бы мне признать, что я еретик, самому осудить мое мучение. Я избег бы костра. Я был бы отпущен к папе, который благоволит ко мне. Но пусть, наморщив свои низкие лбы, думают палачи, как истязать Кампанеллу. Он не скажет ни слова, ибо все сильные боли здесь в застенке — одержанные победы, которые преисполняют меня гордостью. Этот смиренный иезуит ничего не может чувствовать. Но понимаешь ли ты, Бильбиа, перед кем ты? Кто живет здесь?.. (Показывает на свое сердце.)

Бильбиа (склонив голову и тихо). Понимаю, брат Фома.

Кампанелла. Скажи–ка лучше тюремщику, чтобы он принес мне пить.

Бильбиа (быстро подходит к дверям). Воды! ради Бога, вина, если можно…

Пафнутио. Я оставлю вас вдвоем для дружеского разговора. Я прикажу дать вам вина. (Кланяется и уходит.)

Бильбиа. Я хотел было поговорить с тобой, брат Фома, о том, не поможешь ли ты нам прекратить весь этот ужас пыток?

Кампанелла. Молчи, ничтожный! Бесы, много сильнее тебя, приходили искушать меня.

Бильбиа. Я не смею и настаивать на этом разговоре. (Пауза.) Брат, я всегда считал тебя великим. (Голос его срывается.) Теперь, когда я вижу твои раны, твое худое лицо, твои морщины и ранние седины, теперь я говорю тебе: ты велик, велик…

Кампанелла. Так говорил Иуда, когда увидал Господа на кресте и «шед, удавися».

Бильбиа. Я близок к тому.

Кампанелла. Что делаешь — делай скорей!

Бильбиа. Ты беспощаден.

Кампанелла. Может быть. Меня щадят? Я изувечен и в темнице. Тебе дан епископский сан и ты цветешь. О, ты, жалкий, пришел ко мне просить у меня милостыню духа.

Бильбиа. Так это, так это.

(Тюремщик вносит два стакана и фиаку вина. Ставит на стол.)

Бильбиа. Хочешь вина, брат?

Кампанелла. Хочу пить.

(Джиованни наливает стакан и дает Кампанелле, который жадно отпивает его и протягивает вновь, второй стакан он ставит около себя).

Бильбиа. Я сделаю все, чтобы выручить тебя..

Кампанелла. Бесполезно и ненужно. Я буду жить здесь, страдать, мыслить и писать. Скоро мои книги выйдут из печати. Мои крики будут раздаваться во всей земле. Мои книги читает мир и будут читать еще жаднее те, которые выйдут отсюда. Я получаю даже письма от мудрецов всех земель. Ха–ха–ха! Ты воображаешь это: я пишу философские сонеты в промежутки между разговорами с д. Дзахом, при которых меня вешают на дыбу и раскалывают мои кости.

Бильбиа. Мне страшно смотреть на тебя.

Кампанелла. Что ты смотришь, согбенный, пришибленный монах, смотришь ужаснувшимися глазами: да, я силен! И вот мой бог идет навестить меня!

(Показывает на отражение света на стене, которое бросило заходящее солнце из окошка, напротив.)

В хорошую погоду на час скользит улыбка солнца на этой серой стене. Вот я поднимусь, стану там у стены и поцелуемся с отцом моим. Дай руку! (Бильбиа поддерживает его.) Ох, больно… в этот раз они мучили меня всего два дня назад. Они пытались узнать о моих сношениях с турком. Ты знаешь обо всем этом. Но я нарочно сказал, что это длинное дело, в котором замешаны многие и которое чревато последствиями… Пусть боятся. Они терзали меня, но Лопе Дзах мучил меня с отчаянием. Этот человек боится меня. Он шепчет молитву, когда видит мое упорство. Я браню его и говорю ему слова презрения, а он все больше горбится и желтеет; он боится меня. Ха–ха–ха! Это сильный человек, но что такое он перед страдающим гордо! Да, Джиованни, слава, слава богу моему. Ну, так… вот… Ну, ну… Поддержи меня, епископ. Для тебя честь, что ведешь меня! (Подходит к столу.) А. Вот я вижу его. (Становится, поднимая руки, как распятие, у стены и подставляет лицо лучам солнца.) Поцелуй, красавец, ты, ты… ласкай меня, красавец. (Закрывает глаза.) Так. (Отходит от стены.) Скажи, Джиованни… народ, простой народ… бедняки в Калабрии помнят меня?

Бильбиа. Да… но редко кто говорит о тебе, по правде. Среди мудрых — наоборот: ты знаменит.

Кампанелла. Так. А мне они важнее мудрых. Ах, они предали меня хуже, чем ты! Слушай, запиши, и скажи им. Я сочинил сонет в честь народа.

Народ, чудовище, что спит в своем незнаньи,

Огромный, грязный, потный, темный люд,

Все создано тобой, в тебе основа зданья,

Где трон господ и каторжный твой труд.


Бог ниспослал тебе пророков. Состраданье

Их тянется к тебе. Но тяжек суд

Твоих заржавленных мозгов, и не признанье

Даришь ты им, а камни и Иуд.


Но некогда поймешь мощь сил твоих сокрытых,

Придет твой час: народный ураган

Сметет, как листья, гордых, именитых.


В тот час, когда раскинешь ты свой стан

В земле счастливой — прах друзей, тобой убитых,

Перенеси во храм под трубы и тимпан.

(Пауза.)

Да… Да… Это так. Ты ли виновник того, что великое предприятие кончилось провалом? — Ты только темное орудие в руках еще более темных сил.

Страдаю… Другим, более широким и одиноким путем несу знамя солнца…

Да будет воля высших сил.

Молодость моя кончилась.

Знаешь ли ты, как кончилась моя молодость?

Она стала передо мною в образе друга юного и прекрасного: над самым обрывом держал он в об'ятиях свое и мое счастье.

Зачем пошел иною дорогою? Кто заставил занести ногу над бездной?

Восклицание, беглый взгляд, вероятно, прощения или мольбы, или страха и… крик. И конец.

Моя молодость покрыта серою водою. Вот камни, обагренные кровью сердца моей молодости.

И на одну минуту захотелось в бездну за ней и потом я остался один на борьбу и муку. Но этого ты не поймешь.

Многие изменили мне. Но юности и народу я даже не прощаю. Где–то и как–то мы все–таки одно с ними. А ты, ты осторожный, ты рассудительный, — уходи, Бильбиа. Уходи! Ни минуты не оставайся здесь больше. Мне трудно дышать одним воздухом с тобою. Было бы несправедливо, если бы я не презирал тебя хотя одну минуту… (Уходит.)

Бильбиа. Фома, брат Фома!

Кампанелла. Ступай. Казнись!

(Бильбиа с'еживается и уходит. Дверь со стуком запирается.)

Так… Господи Боже Солнце, дай мне силы. (Тяжелой походкой доходит до соломы и со стоном ложится.) 1600 год… как ясно звезды предсказали мне счастье и победы в этом году. И вот он прошел. Да, я побеждаю. Неслыханно! Я победил тело и муку. Но о таком ли счастье думал я? (Тяжело стонет.) О, горька моя победа. (Опят гремит запор в двери.) Кто? Что они хотят еще?

(Входят дом, Пафнутио и донья Пиа дела Вос.)

Пиа. Уходите, отец! Мне надо поговорить с колдуном с глазу на глаз.

Пафнутио. О, роза Испании, как странно видеть вас в этом мрачном подвале!

Пиа. Не болтайте вздора. Оставьте нас!

(Пафнутио уходит.

Кампанелла тяжелый, огромный приподнимается и садится на табурет у стола. Смотрит на нее.)

Кампанелла. Ну? Чего тебе надо, испанка?

Пиа. Перестань меня мучить!

Кампанелла. Меня мучат здесь, а до тебя мне нет дела.

Пиа. Не лги и не притворяйся. Ты насылаешь на меня страшные сны. Ты — сильный колдун. Я отслужила сто заупокойных месс по молодому мужику. Я призывала святых людей, ношу частицу мощей самого св. Роха — но я измучилась. Каждую ночь дьявол в образе молодого мужика приходит ко мне и ложится со мной, и сначала он страстен, как в ту ночь, а потом лежит около окровавленный, белый, с свесившимся руками, как я видела его, когда его везли на двор в Либо. Я умру так, я умру скоро, я не могу снести этого! (Пауза.) Колдун, я упрошу многое облегчить тебе, я запрещу Лемносу пытать тебя, но не пытай меня!

Кампанелла. Он был красив и великодушен. Когда ты стройная, гордая вышла из носилок, сверкая черными глазами, а он стоял рядом, как бронзовый римлянин — я подумал: разве они не друг для друга? Да соединит же бог то, что люди раз'единили. И из этого могло выйти счастье, как из всего посева, который я сеял. Но ты, жалкая, как другие, ответила коварством и жестокостью. Если бы мне надо было коснуться только пальцем, чтобы исцелить тебя, я не сделал бы этого. Я не изменю памяти Таддо, не запрещу душе его ласкать тебя, ибо он муж твой, испанка!

Пиа. Пощади меня, колдун! (Рыдает.)

Кампанелла. Миллион таких, как Таддо, ждут пощады от 100 таких, как ты. Твои слезы холодны, твое страдание веселило бы меня, если бы могло как–нибудь тронуть меня! Инфанта, умоляющая узника! Солнце шлет сегодня подарки своему страдающему сыну.

(Дверь отворяется. Входят Дзах и два монаха со свечами.)

А! Вот явление другого рода. Что, бес, пришел мучить меня?

Дзах. Брат Фома, его святейшество г. наш папа, Павел V, прислал тебе собственноручное Breve. И я пришел в минуту его получения. Безотлагательно прочтите его, Кампанелла.

Кампанелла (вставая). Слушаю слова друга, моего, наместника Христа.

Дзах (читает). Возлюбленному брату Фоме, в испанском узилище томящемуся за мнимое, быть может, преступление, епископ Рима, Павел V, раб рабов божиих, привет. Возлюбленный брат, среди дел церкви и государства памятую о тебе и неоднократно приказывал представить тебя мудрому суду трибунала нашего в Риме, — однако тщетно. Ныне же старость и немощь наша наиболее о смерти и переселении в конклав небесный мыслить нас вынуждает. Астролог глубочайший, друг звезд, просим тебя попытаться определить час преставления нашего. Просим также сообщить гороскопы возможных для избрания кандидатов на святой престол князя апостолов Симона Петра.

«Шлем рукою, едва удерживающей легкое перо наше, тебе отцовское благословение и собственноручно чертим Павел».

Кампанелла. Аминь.

Дзах. Мы выполним все, что приказывает святейший отец. Мы дадим тебе возможность, брат, наблюдать звезды. (Он поднимает жезл.) Но, брат Фома, если бы его святейшество, коего я пес и последний раб, приказал отпустить тебя — я бросился бы к ногам его Испанского Величества и просил бы оставить бремя греха непослушания папе на моих ничтожных плечах, — удержать тебя в темнице.

Кампанелла. Потому, что я силен? Да, Лопе?

Дзах. Если бы сила твоя была от бога — то я был бы достоин проклятия по образу Каиафы, Анны, Пилата и распинавших, но св. писание не предвидит второго Мессии, разрушающего заветы первого, а предвидит Антихриста, который силен.

Кампанелла. Антихрист, это — твой Игнатий и весь род ваш, искажающий христианство. Я же вновь явившийся пророк Исайя, о котором сказано в книге Ездры.

Дзах. Ты поступаешь по вере твоей, я поступаю по вере моей, — рассудит нас бог.

Кампанелла. Аминь. Я пророк, а ты книжник. Ты хранишь тлен и прах прошлого, а я развертываю вечно живой дух для грядущего. Ты терзаешь меня, а я повышаюсь. Сам же ты, палач, уже начинаешь вкушать от ада… Некогда из ада увидишь меня, блистающего, Лопе палач. Бильбиа пришел просить у меня пощады, а вон сидит инфанта испанская, пришедшая с мольбами к узнику, может быть, и ты имеешь какую–нибудь просьбу к пророку божьему? Но он не скажет: Отче, прости ему, не ведает, что творит. Ведаешь! Ведаешь! Отче, не прощай ему и всем, кто с ним!

Дзах. Уйдем, уйдем все… Инфанта, уйдем отсюда! Эта темница полна демонами.

Кампанелла. Они удалятся вместе с вами, а со мной останутся ангелы–утешители.

(Все уходят.)

Кампанелла (у стола). Civitas Soils. Но уже темно. Надо потребовать лампаду. Государство Солнца… Ты придешь… О, народ мой, говорит господь, сколько раз посылал я тебе пророков, но ты побивал их каменьями. Сколько раз, как наседка, старался я собирать тебя под крыльями моими, но вы разбегались и выклевывали очи друг другу. Придет время, однако.

Но некогда поймешь мощь сил твоих сокрытых,

Придет твой час: народный ураган

Сметет, как листья, всех надменно–именитых.

Тюремщик (входит с лампадой, ставит ее на стол и останавливается.) Брат Фома, брат Фома. У меня жена заболела, мечется от сильных страданий головы. Может быть, я приведу ее к вам и вы положите ей руку на лоб.

Кампанелла. Тюремщик, думаешь ли и ты, что я колдун?

Тюремщик. Я думаю, что вы святой.

Кампанелла (выпрямляется в мерцании лампады и широко благословляет его). Да благословит тебя великое и пресветлое СОЛНЦЕ!

ЗАНАВЕС.

Часть вторая. ГЕРЦОГ.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. ИЗБРАННИКИ СУДЬБЫ.

Картина I Счастливцы.

(Небольшая зала в королевском дворце в Неаполе. Несколько сундуков и баулов, нагроможденных в беспорядке. В остальном пышная мебель барокко, арацци на стенах, бронзовый бюст императора, на мраморных колоннах позолота, роскошный плафон, ковры.

Иоанна сидит в черном платье с кружевным воротником и в кружевном чепце. Она сняла перчатку с одной руки и отдыхает в небрежной позе. Перед ней стоит слуга в придворной одежде.)

Иоанна. Скажите мажордому, что я не терплю, когда долго устраиваются. Пусть работают всю ночь… Конечно, без всякого шума, и чтобы завтра же не было и следов беспорядка и переезда.

Слуга. Слушаю, ваше высочество.

Иоанна. Где герцог?

Слуга (низко кланяясь). Его высочество на балконе. Весь Неаполь собрался на площади. Если ее высочество прислушается, она отсюда услышит восторженный шум несметной толпы, которая приветствует нового наместника.

Иоанна. Но Неаполь еще не знает, какого наместника он получил.

(Входит офицер Чебрарио.)

Чебрарио. О, герцогиня, толпу после речи герцога охватило какое–то безумие. Если бы он приказал всем этим людям перерезать друг друга, каждый вонзил бы нож в горло соседу. Герцог и в речах, и в позах был красив, как бог. Неаполь почувствовал это. Он умеет ценить красоту здесь, в Италии.

Иоанна. Я охотно присутствовала бы там, но я устала. К тому же я видела и еще увижу выражение культа но отношению к моему супругу.

Чебрарио. Сейчас поэт Финальди читает ему приветствие. Говорят, это искуснейший художник слова в современной Италии.

(Быстро входит герцог Оссуна.
Высок, молод, изящен, с красивыми локонами вокруг светлого лба, с ласковыми карими глазами.

Оссуна. Иоанна! Почему ты не на балконе? Они презабавные, эти неаполитанцы. Как они меня любят! Я хотел бы, чтобы они влюбились и в тебя так же, как в меня. И вот послушай, какие стихи мне преподнесли.

(Развертывает свиток пергамента и читает:)

К суровой матери Испании прижался

Неаполь наш, как робкий отрок нежный,

И за щитом ее мир сладостный достался

Неаполю и отдых безмятежный.


Но ты, Испания, сильна не только сталью,

Богата ты и яркими цветами.

Кого полюбишь ты, пренебрегая далью,

Сияешь ты тому волшебными лучами.


И ты прислала нам цветущий луч отрады

Того, чью колыбель качали вечно–юны

Хариты Греции, и нимфы, и наяды:

Ахилла светлого, хранителя Оссуны.


Одной рукой ты нас от черных бед защитишь,

Другою бросишь красоты посевы;

Ты нас спасешь, герой, утешишь и восхитишь,

А в благодарность пусть звучат напевы.


Но, впрочем, что тебе восторженные песни?

Зачем тебе, счастливому, осанна!

Земля тебе в награду дар прелестный

Давно дала — богиню Иоанну!

Разве не прелесть? Я велел дать ему 200 червонцев. Замечательный старикашка.

Иоанна. Все это страшно хорошо и радует меня. Но я устала и проголодалась.

Оссуна. Долой пышность и официальность. Распоряжение первое: в эту комнату без моего или моей супруги разрешения не входит никто. Второе — Чебрарио здесь прикажет накрыть на стол и дать нам хорошего вина и приличный обед. За стол приглашаются: Чебрарио, поэт и неаполитанский губернатор. Больше никого. Парадные пиры на завтра. Сегодня моя голубка хочет отдохнуть.

(Чебрарио кланяется и уходит.)

Оссуна (ходит по комнате). Да, я избранник судьбы. В самом деле, мне 27 лет и я ни разу не был болен… Взять хотя бы это? А? Ведь это редко случается с кем–нибудь из смертных? Ни разу! И ни разу горе не глянуло в окно моего сердца. Ни разу ни одно мое желание не осталось неисполненным. Правда? А я не был скромен в моих желаниях, Джина. Я просил много и мне многое давалось. Люди любят меня положительно все… обожают, хотя ведь они не такие уж добряки. Род, богатство, сила, здоровье, красота, слава, таланты — все мне дано. Изумительно, как балует меня судьба. Я — муж самой прелестной женщины Испании. А теперь к тому же правитель самой прелестной ее провинции. Я как–то никогда не чувствовал всей милости судьбы так, как сейчас.

Иоанна. Ты счастлив потому, что прекрасен телом и душой. Ты — полубог среди людей. Ты принес с собою счастье в наш мир.

Оссуна. Нет, Иоанна. Это здесь я встретил тебя, а ты мое главное счастье,

Иоанна. Сделай счастливыми все эти народы.

Оссуна (небрежно). Конечно.

Иоанна. Мне кажется, это не так легко.

Оссуна. Что для меня невозможно?

Иоанна. Не будь только легкомыслен, Ашилле.

Оссуна. Надо быть легкомысленным, Джина. Я живу и правлю, как бы играя и танцуя.

Иоанна (смеясь). Как ты мил.

Оссуна (подходит к ней и целует ее в лоб). Как ты прекрасна. Ты ведь тоже веселая. Ты смеешься, как жаворонок. А губы, Мадонна! что может быть упоительнее и счастливее узора твоих губок, Джина. Но в твоих синих глазах иногда бывает странная серьезность, которая мне чужда. Я обожаю ее, но иногда немножко боюсь.

Иоанна. Годами я младше тебя на 4 года, а душой старше лет на 25, вот в чем дело.

Оссуна. На 25! Так у тебя старая душа?

Иоанна. Нет, молодая, потому что у тебя она очаровательно ребяческая.

Чебрарио (входя). Позвольте приготовить стол.

Иоанна. Быстрее!

Чебрарио. В одну минуту.

(Входят несколько слуг, которые быстро и без шума сервируют стол.)

Оссуна. Моя ненаглядная, ты серьезно устала от этого переезда.

Иоанна. О, завтра я буду свежа, как весна,

Оссуна. За стол! Чебрарио, зовите губернатора и поэта. Вина!

(Чебрарио уходит.)

Иоанна. Что тебе вздумалось, Ашилле, назвать гостей сегодня?

Оссуна. Старикашка забавен. А не пригласить губернатора как–то неудобно.

(Чебрарио возвращается с губернатором и маленьким старичком Финальди.)

Губернатор. Я бесконечно польщен, ваше высочество, приглашением к столу.

Оссуна. Представлю вас: это наш добрый губернатор, Джина, моя — супруга Иоанна Аррагонская.

Губернатор. Вашей славой полон мир.

Иоанна. Вы ошибаетесь, синьор губернатор, та, о которой писали поэты, та, черты которой сохранили кисти Леонардо и Рафаэля — была моя бабушка.

Губернатор. Воскресшая в вас. (Кланяется.)

Оссуна. А это любезнейший питомец муз, поэт Финальди.

Финальди. О, боги Олимпа и Парнаса, я трепещу от чести и счастья. Поверьте, божественная герцогиня, под морщинами тела еще есть огонь, способный запылать чистым восторгом при виде совершенства.

Оссуна. За стол! Синьор губернатор сядет по правую руку герцогини, поэт — по левую. Мы с другом Чебрарио — напротив.

(Все садятся.)

Итак, будущее улыбается, синьор губернатор. Мы с герцогиней проживем много счастливых дней в Неаполе.

Финальди. Ваше высочество может твердо и отчетливо узнать будущее, если захотите. В Неаполе это легко.

Иоанна. У вас такие гадалки? 

Оссуна. Или астрологи?

Финальди. Да, у нас есть великий астролог и мудрец. Воистину пророк. Страшная сила духовного дарования. Избыток этих сил сгубил его…

Оссуна (губернатору). О ком говорит поэт?

Губернатор. Я не знаю. Надеюсь, не знаю. (Бросает сердитый взгляд на Финальди.)

Финальди (поперхнувшись вином). Я извиняюсь, я тысячу раз извиняюсь.

Иоанна. Нет, вы заинтересовали меня и должны назвать нам вашего пророка.

Финальди. Нет, нет, ни за что. Я только сейчас понял всю неуместность вспоминать об этом злополучном человеке здесь.

Оссуна. Кто же это? Кто?

Губернатор. Я догадываюсь, что речь идет о доминиканском монахе Фоме Кампанелле, который по приказу испанского величества уже 17 лет находится в цепях, ныне в Castello del'Uovo. Это опаснейший бунтовщик против собственности, правительства и самого бога.

Оссуна. Я слышал о нем. Мне говорили, что все же он составляет гороскопы всем повелителям нашего времени.

Губернатор. Мы позволяем ему это.

Финальди. Ваше высочество понимает, что я преисполнен презрения и ненависти к этому преступнику. Но нельзя отрицать, что демон, наверное демон, одарил его красноречием и умом необычайным. Я был у него в тюрьме с одним поручением моего покровителя, высокородного синьора Райберти, и я никогда, никогда не забуду этого черного льва в клетке этих мрачных глаз, которые смотрят из–под бровей прямо в вашу душу и жгут вам лицо.

Иоанна. Герцог, мы должны посмотреть на этого человека.

Оссуна. Непременно.

Губернатор. Как будет угодно вашим высочествам.

Оссуна. Но мне не нужно астролога ни божественного, ни адского, чтобы увеличить мою прочную уверенность в безоблачность моего счастья.

Финальди (поднимается). За безоблачное счастье счастливейшего человека нашего века!

(Чокаются.

Герцог обходит стол и целует Иоанну. Финальди делает жест высшего восхищения.

За сценой раздаются нежные и веселые звуки музыки.)

ЗАНАВЕС.

Картина II. Вестник судьбы.

(Довольно обширная сводчатая камера в тюрьме Castello del'Uovo. Стол, заваленный манускриптами, приборами, несколько табуреток, убогая койка. Свет падает из узкого окна сверху. Камера пуста. Музыка — Гремит замок дверей. Тюремщик входит и почтительно останавливается, два солдата становятся по сторонам двери с карабинами. Входят герцог, Иоанна, губернатор и Финальди).

Оссуна. Наоборот, я рад, что его нет дома. Мне любопытно осмотреть его жилище.

Губернатор. Мы редко позволяем ему покидать тюрьму. Но монсиньор Чинквебови очень болен и настаивал на предсмертной беседе с Кампанеллой по поводу некоторых своих астрологических сомнений.

Оссуна (подходя к столу). Какая работа мысли кипит здесь… таинственные чертежи… Мудрость… Становится жутко. Не правда ли, Иоанна?

(Иоанна кивает головой.)

Оссуна. Ты рада, что мы пришли сюда, Джина? Правда интересно?

Иоанна. Очень.

Финальди (перебирает бумаги). Какие сонеты он пишет… Я не могу здесь найти ни одного. Да и было бы нескромно читать то, что автором не предназначено еще для публики. Но я помню один наизусть, который поражает меня:

Спеши, о человек, твой долг успеть

Исполнить здесь твое предназначенье.

Но жадным ты не будь, удел твой зреть

Из жизни в жизнь в спиральном восхожденьи.


Спеши же медленно, спеши, как царь,

Торжественно, без суеты базарной,

Но делай каждый миг, не только тварь

Ты, и творец, и божий млат ударный.


Посланец высоты, черпай во тьме

И подымай к зениту элементы,

О, человек, зачем ты здесь в тюрьме?


Христос в аду, как золотые ленты,

Лучи бросал к спасительной корме,

Влек тени и взносил на фирмаменты.

Я не смею сомневаться, ваше высочество, что вы постигаете бездонный смысл этого мистического сонета. Что такое мысль стихотворца? Я умею делать стихи, как скульптор статую. Но как он, так и я — мы не умеем дать им душу. Брат Фома, ты поистине рождаешь живые сонеты, 14–крылых херувимов, которые улетают к богу и сердцу человеческому, словно золотые птицы. Простите меня, г. губернатор, виноват! Я очень виноват! Я не хочу сказать этим, что можно хотя на минуту забыть, что Кампанелла бросил в зловонную грязь сатанинской гордыни доверенные ему Провидением драгоценные дары. (Глубоко вздыхает.)

Иоанна. Вы добрый человек, Финальди.

Финальди. Целую край нашего платья, лучезарная синьора, за ласковое слово болтливому старику.

Тюремщик. Осмелюсь… Брат Кампанелла идет.

(Кампанелла входит, останавливается в дверях, выпрямленный, гордый,
оглядывает всю компанию из–под лба горящими глазами, руки скрещены на груди. Ждет.)

Губернатор. Осужденный…

Оссуна. Брат Фома, я Пьетро Ашилле Герон, герцог Д'Оссуна, новый наместник испанского престола в обеих Сицилиях. Осматривая достопримечательности вверенной мне провинции, мог ли я не попасть в эту келью?

Кампанелла. Ты прекрасен, благородный принц. Прекрасна твоя супруга. Вы молоды, счастливы и добры. Привет вам! Но если вы хотите беседы со мною — удалите эту толпу.

Оссуна. Оставьте нас с братом Фомою.

(Все уходят.

Губернатор шепчет что–то на ухо герцогу, который нетерпеливо машет рукой.)

Кампанелла (величественно). Садитесь, гости.

Оссуна (садясь). Эта келья — двор, где незримая святость духов окружает царя мысли.

Кампанелла. (чуть–чуть улыбаясь). Слова герцога Оссуна? Или добряка Финальди?

Оссуна. Брат чрезвычайно проницателен. Признаюсь: я заимствовал эти слова. (Смеется.)

Кампанелла. А что твое, юноша? Я вижу твое платье, сделанное ткачами, вышивальщиками и портным, твое оружие — работу кузнецов и чеканщиков, слышу слова, приготовленные твоими поэтами. Даже твое тело устроено воспитателями, укрепившими его и придавшими ему гибкость. И кажется мне, что ум твой, вероятно, чуть не целиком, напитан педагогами и советниками. Что у тебя твое? Душа?

Оссуна (несколько смутись). Не знаю… Душа моя. 

Кампанелла. Покажи мне ее. 

Оссуна. Но как?

Кампанелла. Скажи мне твое сокровенное желание.

Оссуна. Я бы сказал, монах: для этого нужно заслужить мое доверие. (Добродушно смеется.) Но я не скажу этого, у меня просто нет желаний. Все исполнено. Я желаю только, чтобы мои дела шли и дальше, как до сих пор.

Кампанелла. Heu! misere! Правда ли, бедняга?

Оссуна. Что ты смотришь на меня так, брат? Ты страшно смотришь.

Кампанелла. Я хочу видеть твою душу. Так у тебя просто нет желаний? Как? Ты не желаешь быть первым на земле? Земным богом? Возлюбленным царем царей и нищих? Создателем счастья, в которого влюблена вселенная? Ты не хочешь быть новым Александром, перед которым македонец, что денница перед солнцем? Ты не хочешь быть лучезарным исполнителем надежд земнородных? Императором, Мессией? Не хочешь быть тем, о чем мечтал в Сицилии великий Фридрих?

Оссуна (еще более смущенный). Постой, ты поистине говоришь, как безумец. Кто же может хотеть невозможного?

Кампанелла (кладя ему руку на голову). Возможно! Звезды говорят: родившийся в золотую пятницу столетия под Юпитером, Венерой и Меркурием, этот повелитель любимый и легкий может быть выше Цезаря и Августа, Карла Великого и Карла Квинта, но я не знаю, есть ли в тебе дерзание?

Дерзай! Вселенная ждет. Когда услышишь тишину — это духи земли трепетно примолкли в ожидании, когда посмотришь на небо — это ангелы глядят внимательно пламенными очами. Ахиллес Оссунский, судьба привела тебя сюда. Да, в этой келье много духов. Особенно в эту минуту. Великие линии судеб связались в узел здесь между мной и тобой и этой прекрасной женщиной. Сердце земли бьется. Солнце играет лучами. Внемли мне, дабы я не был гласом, вопиющим в пустыне. Как древле Иоанн у Иордана сказал: Вот вам Он, истинный Он, кого ждете, так говорю я, Фома Кампанелла, пророк солнца. Не я, но ты, Ахилл сияющий. Приходи ко мне — я все открою тебе. А ты, прекрасная, ты не враг. Есть женщина — враг великого. Но ты, ты любишь величие, ты будешь итти позади него по лестнице Иакова, ведущей на небо, и когда закружится его голова — скажешь ему на ухо: иди, я люблю смелых. И если побледнеет, и пошатнется, и скажет: «это слишком» — ты ответишь ему: «я люблю тех, для кого нет слишком, я не люблю спускающихся». Или я не знаю тебя?

Иоанна (задумчиво). Кажется, вы поняли меня, брат. Но мне кажется также, что вы находите нас для нас самих.

Кампанелла. Я говорю лишь то, что сказали мне звезды. Думаете ли вы, что я не беседовал с великими друзьями в эти ночи? О эти душные ночи, о разверстые небеса о пылающих письменах, о речи владык судьбы, немых вестниц божиих, о семигласный хор безглагольный! Ахилл, брат мой, дерзай! Иоанна, поддержи его. Он родился, дабы начать в мире царство Духа и Солнца. Приходи ко мне. Я буду учить тебя, чтобы потом стать конюхом твоим и повести под уздцы коня твоего, когда ты войдешь при ликовании космоса в ворота нового Сиона. Слышишь, как стучат серебряные копыта по червонной мостовой? Ей, гряди, господи!

(Оба молчат подавленные.)

Разве вы в чертах ваших лиц, в счастьи ваших сердец, в линиях рук, в глазах и красках слов ваших не узнали еще, что вы избранники? Разве вам еще никогда не казалось, что все люди тени и только вы настоящие люди?

Оссуна. Ты читаешь в душах.

(Иоанна кивает головой.)

Кампанелла. Я знаю вас, скоро и вы узнаете меня.

(Дверь отворяется.)

Оссуна. Кто смеет входить без моего позволения?

(Дом Дзах, седой и согбенный, входит.)

Дзах (низко кланяясь). Смиренный монах. Духовник этого места печали.

Оссуна. Вы должны были спросить разрешения войти сюда, отец иезуит.

Дзах. Спрашивают ли разрешения, когда бросаются в огонь, чтобы спасти сгорающего младенца?

Оссуна. Что за речи?

Кампанелла. Герцог — вы младенец, я — пожар, а старый Лопе — спаситель. Ха, ха, ха! Ты не знаешь герцога, старый палач. Ваше высочество, этот мертвец мучил меня и пытал, как сатана, пока Риму не удалось унять его. Он убил 17 лет моей жизни. Если бы я был Прометей, то это был бы мой коршун. Но я только монах Фома humilis frater de ordine sancti Dominici… Почему бы исчадию Лойолы не терзать меня? Но не осмелься, жалкая гадюка божия, шипеть у ног Ахиллеса, он раздавит тебя. Я вижу, ты гневаешься, Ахиллес, как и тот, с чьего гнева начала Муза петь слепцу о Трое, я вижу, ты прекрасно гневаешься, полубог!

Оссуна, Нет. я не хочу сердиться. Но запомни, дом… не знаю как… что я не ребенок и не люблю находить иезуитскиий нос в моей тарелке,

Дзах. Слушаю. Я слаб, чтобы остановить ваше высочество на пути погибели. Я буду звать сильнейших.

Иоанна. Я знаю, что его святейшество, папа Урбан VIII высоко чтит брата Кампанеллу. Архиепископ катанцарский говорил мне вчера, когда я спросила его о нем, что христианнейший король наш Филипп III, хотя и не разрешает по настоянию иезуитов отпустить с миром брата Фому, но воспретил жестокое отношение к нему, и я удивляюсь, что его палач остается его духовником. Архиепископ нерешителен, ты скажи ему, Ашилле, что дому Дзаху лучше отправиться в Рим, где его мудрые советы пригодятся. И надобно послать туда почтенного старца завтра же.

Кампанелла. Вот сердце и вот уста! Вот воля и вот разум!

Дзах. Или супруга правителя провинции правит в ней церковными учреждениями?

Иоанна. Дом Дзах, я не советую вам говорить со мною так. Его святейшество папа чтит меня своей дружбой… он не любит заносчивых иезуитов. 

Дзах. Я нижайший раб его святейшества. (Кланяется.) 

Оссуна. Идите, Брат Фома, я буду навещать вас. 

Иоанна. Брат Фома, благословите меня.

(Он благословляет ее, она целует его руку.

Герцог протягивает ей свою и под руку с ней уходит, улыбаясь.
 Дзах, согбенный, бросив ядовитый взгляд на Фому, следует за ними. Дверь захлопывается.)

Кампанелла (один). Я льщу ему? Я хитрю с ним? Я готовлю в нем орудие? — Но все указывает мне, что он может быть орудием судьбы. Ему не хватает вескости духа и отваги сердца. Но его подруга совсем из Диаманта. Я отдам ему всего себя. Разве я веду его для себя? (Протягивает руку к солнцу, сияющему в окошко.) Для тебя. Гелиос.

ЗАНАВЕС.

Картина III. Добродетель на страже.

(Обширный покой в монастыре св. Клары. Темнокрасные и черные драпировки, картины испанских и неаполитанских художников с изображением голых тел мучеников, резко выступающих из тьмы. В одном углу Христос, раскрашенный и одетый в блестящие ризы, протягивающий руку, перед ним множество лампад. Сестра Мария дель Долор, в миру Пиа дела Вос, сидит в кресле и перебирает четки. Сестра Кресценция на мягком, стуле возле нее).

С. Кресценция. И как только вернулась я с этого аутода–фе в монастырь наш, подумайте, высокая сестра, в монастырь под покров великой святой, так почувствовала темный грех в душе моей: чую, что словно туча какого–то чада накопляется в моей душе. Тотчас же стала на молитву. Молилась горячо, высокая сестра, но заметила странное рассеяние в мыслях, взяла плеть и, не жалея, прибавила рубцов непокорному телу. Тут–то дело пошло хуже, высокая сестра. Я бичую себя, а невыразимая сладость разливается по всему телу. И воскликнула я: О dulce Jesu, не ты ли мне даруешь милость за то, что далека я от той пропасти, куда взглянула, когда кричала эта ведьма: Surge, surge Satana, uxore!

А передо мною словно пляшет лицо дьяволовой любовницы с широко раскрытым ртом и с широко раскрытыми глазами: «Dulce Jesu! — кричу я. — Ты ли окутываешь меня благовонием?» А пахло розами, хотя роз не было в комнате. И так я трепетала, молилась, стонала, но голова моя закружилась и на мгновение, высокая сестра, я потеряла сознание. Кто–то вошел, сестра Мария дель Долор, взял меня за руку и сказал: «Девица, встань!» Я встала. А ноги едва держали меня. Долго не открывала я глаз. Тогда он… тогда он… поцеловал меня, высокая сестра. Тут я открыла глаза. И он стоял, кудрявый, с маленькими рогами, глаза как у совы, борода как у козла, губы большие, высокая сестра, и весь пленительный, высокая сестра,

Меня и сейчас трясет, как вспомню об этом. И он замяукал, высокая сестра, и он замяукал, как кот, когда он любит кошку, высокая сестра. Так громко, что мне стало страшно, я закрыла ему рот рукой и прошептала: «молчи же». Тогда он сказал: «Они мне сожгли милую, теперь ты будешь ублажать меня, кошка». И вдруг он схватил меня за, плечи и поставил на колени, а сам…

С. Мария. Ну, ну…

С. Кресценция. Кто–то подошел к двери и слушает, высокая сестра.

С. Мария. Поди отвори дверь, Кресценция.

С. Кресценция. Мне что–то страшно, высокая сестра.

С. Мария. Никто не слушает. Тебе мерещится. И вся эта история тебе померещилась! И с какой же стати инкубу приходить к тебе? Ты худа, желта, и тебе было не мало лет два года тому назад.

С. Кресценция. Он приходил, высокая сестра, он приходил, клянусь первым причастием. И что он делал со мною, высокая сестра. Мадонна, святейшая, как развратны эти демоны.

С. Мария. Ну, он поставил тебя на колени… ну… дальше…

С. Кресценция. А сам… Высокая сестра, кто–то кашляет за дверью.

С. Мария. Я приказываю тебе отворить дверь.

(С. Кресценция отворяет дверь и отступает.)

Д. Дзах (входя). In nomine patri et filii et spirit sancti.

Кресценция, Кресценция. Что делаешь? Что говоришь? Поди, сестра моя, к матери Евлагии и скажи ей, чтобы она оказала тебе услугу любви, дала тебе седьмижды семь ударов тройной дисциплины.

С. Кресценция. О, дом Дзах!

Д. Дзах. Иди, сестрица.

(Кресценция уходит всхлипывая. Дом Дзах садится в кресло против сестры Марии.

Некоторое время оба молчал.)

Д. Дзах. Высокочтимая сестра моя… Монахини любят возбуждать друг в друге воспоминания о sensectimes libidinosus. Это никогда не может быть ни полезно, ни поучительно. Но я пришел возбудить в вас память о чувстве мало христианском и также непохвальном. Смею ли возмутить мир монастыря?

С. Мария. Сплю, как под гробовым камнем, преподобный отец. Ничто во мне ничего не разбудит. Разбудить в себе хотела бы только любовь к богу. Ибо и она замирает в этой тишине. Даже бог не посещает забытую келью.

Д. Дзах. Бог не посещает только тех, кто не зовет его.

С. Мария. Взывала.

Д. Дзах. Orate et datum erit.

С. Мария. Некая густая лень души овладела мною.

Д. Дзах. Ну, что же. Это — мир. Dona novis pacem! Но я, повторяю, пришел возмутить этот мир. Грешно это. Но каждый из нас не для себя. Если бы душа была на пороге рая, а церковь повелела вернуться в мир или даже в чистилище, дабы помочь ей в борении — должна вернуться.

С. Mapия. Темны ваши речи, reveredissime,

Д. Дзах. Хочу разбудить в вас ненависть, сестра Мария.

С. Мария. О!

Д. Дзах. Да. Пока отложим четки и бревиарий! Будем людьми. Не напрасно Господь создал нас таковыми, будем людьми. Я помню принцессу Пиа, гордую, статную подобную Диане. Я помню мечты наши о ней, восторженные взоры грандов великого императора, посольства венценосных женихов.

С. Mapия. Это я забыла и не помню. Зачем напоминать о том?

Д. Дзах. Напомню, ибо стою, как старый пес, на страже добродетели и желаю вас, soror electissima, привлечь со мною на тот же пост. Зову ненависть вашу воспрянуть, дабы служить мечом в руке нашей.

(Молчание.)

Для многих как бы солнце помрачилось, когда эта гордая грудь покрылась власяницей, эти косы — покрывалом св. Клары, когда, как Антигона, сошли вы в подземелье, где кроме вздохов — один Господь.

(Молчание.)

И сказать, что такая жизнь затмилась, что будущая королева стала монахиней, из–за чар бешенством одержимого доминиканца.

(Молчание.)

Разве вы уже перестали ненавидеть Фому?

С. Мария. Всегда… Если Господь примет меня в рай, я внесу туда под сердцем, как младенца, мою ненависть к колдуну.

Д. Дзах. Да будет она благословенна, ваша ненависть, ибо вы ненавидите ненавистного богу.

С. Мария. Ненавистного и вам, отец.

Д. Дзах. Да, я горжусь тем, что ненавижу его. 17 лет я стерегу его. Первые годы я терзал его тело, но душа пребывала гордой, как горд Люцифер среди черного огня кромешного. Потом я всеми мерами старался спасти его от гордыни, а мир — от его прельщения. И я был бы смешон, как если бы я охранял сад от ветра. Все читали его, росло его влияние, пагуба ширилась. Но крах разразится, когда ему дадут прощение.

С. Мария. Прощение? Ему?

Д. Дзах. Да. Сюда прибыл Герон д'Оссуна.. 

С. Mapия. Он еще не был у меня, однако.

Д. Дзах. Да. Пока отложим четки и бревнарий! Будем людьми, своей золотоволосой Иоанной, которая гордее доньи Пиа дела Вос и мнит себя прекраснее ее. Святейший папа у нас любитель красоты. Урбан VIII и кардинал Аквила цицеронианды и духовные сластолюбцы. О Провидение господне, зачем в столь бурное время вручил ты кормило душам, более близким к Горацию, чем к Евангелию! Иоанна Аррагонская — кумир бархатных пурпуроносцев в Ватикане, — Divina Johanna! Герон и его жена попали в сети прельстителя мотыльков, Кампанеллы. О мотыльки, мотыльки кругом нас, вплоть до стула Петрова, а он — хитрый ловец легкокрылых любителей меда. Мир гибнет в легкомыслии. И пусть бы! Пусть бы порхали. Мы серьезные, строгие, сухие блюдем за них устойчивость божьего порядка. Но если власть над вами получит Сатана — мать наша церковь рухнет и крушение будет великое! Это ли не основание ненавидеть! Дева Испании, ты ненавидешь его человечески. И я тоже. Человеческая ненависть поймет ту ненависть, которая родилась в душе моей. Он унижал меня, как ни один человек не унижал другого. Он бывал распростерт на скамье пытки, привязанный веревками, бичеванный, вокруг стояли слуги справедливости с огнем, клещами, — всем, что мучит. И я был тут, судья неумолимый, с моим оком, от которого тряслись ересиархи, с моим словом, от которого гранды Испании гнулись, как тростник, и я говорил ему: «Разомкни уста, Фома, облегчи твою судьбу, сказав нужное слово». И он глядел на меня и говорил: «Как я презираю этого ничтожного палачишку». И он… он смеялся. У Гуга Барбаруги, который мог бы быть первым мастером в аду, волосы поднялись дыбом, когда он рассмеялся первый раз после того, как мы жгли ему мясо. О, если бы он только хвастал! Нет, он презирает меня! Я — Лопе Дзах, меч божий, я, кого считает страшным сам великий инквизитор, я презираем, как какая–нибудь лягушка… Он гадливо смеется надо мною. Не мог же я убить его? Он признан был бы мучеником. Он умер был нераскаянным. Он приходил бы ко мне в снах и смеялся бы над моей сединой и моим гневом.

С. Мария. В снах? Да. Он князь снов. Они повинуются ему.

Д. Дзах. Колдун… и сверхчеловек. Но пусть, по крайней мере, заглохнет в тюрьме. За 17 лет, мне кажется, он стал тупеть и слабеть. Дьявол истощает на нем свои силы. Если же его освободят… А с Героном может быть далее хуже…

С. Мария. Что я должна сделать?

Д. Дзах. Писать Филиппу в Мадрид. Ехать туда самой, если надо, чтобы оттуда грозно крикнуть Герону, если он не хочет страшной немилости, пусть оставит мне моего Кампанеллу.

С. Мария. Это будет сделано, отец. Я призналась вам во всем, и вы знаете мой стыд и мои грехи. Вы знаете, что он сделал меня блудницей, что он отдал мое королевское тело циклопу, мужику и принудил меня убить это существо, ибо не могла же я иначе? Убить его… Хотя несчастный стал обожать меня… И тогда он наслал на меня… сны… о! о!.. Он загнал меня сюда, загнал меня в могилу… Пока я жива — колдун не выйдет из темницы. И не слушайте никого, пытайте его, пытайте его опять!! Мы придумаем причины.

Д. Дзах (вставая). In nomine Christi. (Благословляет ее.)

С. Мария (целует его руку). Да будет благодать божия с вами и со мною, reveredissime.

(Дзах медленно уходит. Долгая пауза.)

С. Мария (сидит в задумчивости. Потом вдруг резко вскакивает). Темно. Кресценция отбичевана, и она теперь стонет в своей конуре. (Страстно.) Подлая, она постоянно рассказывает мне гадкие вещи. (Ходит по комнате, как пленная львица.) Надо открыть окно, здесь душно… (Открывает окно и останавливается около него.) Иоанна! Гордее и прекраснее Пии. Я помню ее пятилетним херувимом… Счастливая. А я?.. О! О! (Кричит, кричит все громче и бегает по келье.) Мое счастье… Моя молодость. О! О! (Вдруг останавливается, закрыв глаза.) Вот… начинается. Это хуже, чем мяукающий бес Кресценции. О, о, как пахнет апельсинами. (Становится около окна и бессильно опускает руки.) Вот… Да… да… Так… Так… (Рыдает тихо. В окно доносятся серебристые звуки гитары.) Кому он играет?.. Кто играет?.. Все равно. (Глухо стонет и заламывает руки над головой. Подходит к двери и зовет.) Сестра Лариса!.. (Входит тотчас же бледная, высокая старуха.) Сестра Лариса, вы слышите, кто–то играет там на гитаре… (Лариса кивает головой.) Пойдите, позовите его. Скажите ему, что одна дама, прекрасная, молодая, хочет иметь его на своем ложе… да… и что ему дадут золота за это. В моей опочивальне пусть будет темно, как в могиле. Я не хочу его видеть, и он не должен видеть меня. Я замолю мой грех, а на вас греха нет. (Горько смеется.) Ведь это не в первый раз, сестра Лариса. Я покаюсь дому Лопе. Идите. Покорствуйте.

(Лариса кланяется, бледная, невозмутимая, и уходит.)

С. Мария (бросается к ногам Христа и рыдает сначала громко, потом тише. Гитара за окном звенит, звенит и вдруг прерывается). Идут. Иди, кудрявый с маленькими рогами, с глазами совы… Или лучше другой, другой чорт… что похож на пастуха Таддо… О! О! Таддо, Таддео мой, Таддучио… Это ты?

(Закрывает голову мантилией и на цыпочках уходит в дверь.

Дверь остается открытой, окно тоже.

Вдруг от сквозного ветра окно хлопает, и все лампады гаснут вокруг статуи Христа.

Темно на сцене, только доносятся откуда–то непонятные стоны.)

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. МИРАЖИ.

Картина I. Звезда Оссуны.

(Большой зал в королевском дворце в Неаполе. Довольно многолюдное собрание. Есть прелаты и монахи, но еще больше дворян и богатых купцов. Женщины отсутствуют. Зала освещена несколькими канделябрами. Сдержанный говор. Большая дверь отворяется. Двое слуг вносят еще канделябр. Входят великолепно одетый Оссуна и царственная Иоанна, за ними Кампанелла в белой доминиканской рясе. Все встают и кланяются.)

Оссуна (делает знак рукой садиться и сам садится в троноподобное кресло). Без церемониала. Мы спаяны делом. Мы за работой. (Иоанна садится рядом с ним. Фома становится сзади.) Итак, нотабли Неаполя и Калабрии, мы подробно обсудили возможность восстановления, по крайней мере половины сначала, королевства обеих Сицилии, и вы обещали нам сегодня в полночь дать окончательный ответ. Связываете ли вы судьбу нашу с великодушным нашим планом вернуть вам свободу? Я слушаю вас.

Родериго Казабелла (молодой красивый дворянин). Великий герцог, все нам нравится, что вы предлагаете нам. В военном отношении план обдуман прекрасно. Наемные войска с вами. Ваша казна полна золотом. Испания, сцепившись с турком, заслала лучших своих полководцев и лучшие силы в Марокко и только ахнет за морями, когда мы подымем красно–зеленое знамя. Французский трон улыбается нам благосклонно… Момент великолепен. Вождь чудесен. Ауспиции превосходны. Звезды знаменуют удачу, как говорит великий астролог Фома… Но дворяне и большие цехи хотят знать наверно, на что идут они? Да, независимость Неаполя, да, свобода Калабрии. Да, если поп благословит и бог поможет, то даже война за богатую Сицилию. Да, королевская власть на твоем челе и на божественных золотых кудрях Иоанны. Но пусть опасается твой астролог умерить наши порывы. Мы не забыли, что Фома фантазер, некогда стремившийся к равенству людей и основанию новой религии. Эта фигура возле трона не нравится нам отнюдь. (Показывает пальцем прямо на Фому.) Свобода земель, но без потрясения их внутреннего строя. Приобрести свободу Неаполя и земель мы хотим, но при этом желаем остаться такими, какими были.

Оссуна. Все должно расти и совершенствоваться. Казабелла, я надеюсь, что под моим скипетром будет больше счастья.

Казабелла. Можно отнять счастье у одних и дать другим, пожалуй, большему числу. Дворяне и цехи прямо говорят, что не желают этого. Они прямо говорят: лучше сносить иго Испании, чем разнуздать чернь.

Фома (выступая вперед). Казабелла и вы все, соотечественники, промыслом божием готовые снова стать народом, клянусь вам моим сердцем, я не хочу встряхивать кувшин. Никто не должен делать второго шага, не сделав первого. Звезды укажут, что делать дальше и каковы сроки. За поворотом увидим, куда ведет дальнейший путь. Я даю вам руку, чтобы итти с вами до свержения Эскуриала. Кто помешает вам потом изгнать меня? Народ? О, народ еще так темен… Я ставлю на вас мою ставку потому, что народ еще так темен. Когда–то я хотел полудня. Я был полубезумец. Теперь я жажду первых бледных лучей рассвета. Этим я не изменяю полудню. Но, Казабелла и все вы, помните, если вы теперь откажетесь от меня — останетесь без руководства звезд и союза Ватикана. Ватикан мне верит. Помните, для малых государств, каким в начале будет царство короля Ахилла, одна возможность существовать против императора Испании, могучих государств, — сплотиться под крылом Рима.

Рим знает это. Рим за малых против больших. Я указал святому отцу пути. Я доказал ему страшную опасность гордыни новых Немвродов. Я доказал ему всю осторожность моих мыслей. Вот что пишет мне кардинал Аквила. (Вынимает письмо и читает.) «Святой отец благословляет герцога и тебя. Новости, которые ты сообщил нам, радуют нас всех. Ты понимаешь, что Ватикан воздержится, конечно, от посылки вам какой–нибудь прямой помощи, но в нужный час святейший отец пошлет корону для нового короля. Пусть твой гений, брат Фома, будет министром нового королевства». — Вы видите? Рим мудр, он знает все и взвешивает все. Неаполитанцы, не бойтесь моего горячего сердца. Во тьме и сырости тюрьмы оно покрылось корой и обросло мохом. Мне самому порой приходится прислушиваться к нему, чтобы отдать себе отчет — клокочет ли еще былая лава хотя бы в его глубинах.

Купец 3аверио 3еликанте. Итак, необходима хартия. Мы установим, что правительство Петра Ахиллеса I, короля неаполитанского и калабрийского, гарантирует всем своим поданным нерушимо и полностью их имущество и все ранее приобретенные права, а также обязует всех должников и лиц, обремененных налогами и сервитутами, полностью выполнить свои обязательства.

Фома. Хитер купец и хочет иметь свой счет на бумаге! Но раскинь торговым умом: из–за чего же поднимается против испанцев бедняк, если кроме бедности и рабства ты ему ничего не обещаешь! Знаю, что ты ему не друг, но поскольку ты друг себе самому и по расчету понимаешь, что сейчас тебе нужна его дружба — купи его!

3. 3еликанте. Я не говорю, что хартию надо обнародовать до переворота и свободы. Ее можно только установить заранее между нами. Пусть ходящий в народе слух об уничтожении долгов и сервитутов продолжает делать свое дело.

Фома. Купец хочет продать фальшивый товар.

Казабелла. Но что ты хочешь, Кампанелла? Твои намерения опять неясны. Что хочешь ты отнять у нас для народа.

Фома. Без народа вы не добудете свободы от Эскуриала. Заплатите народу его часть.

Казабелла. Говори.

Фома. Мы соберем после победы совещание, где должны быть представлены все сословия, не исключая крестьян. Там договоримся о разделе приобретенного.

(Пауза.)

Казабелла. Повторяем: лучше иго Испании, чем бунт черни! Это двери бунта!

(Сильный шум и споры.)

Оссуна. Тише. Вы забыли, что это великое дело сделаю я. Я! Прошу не забывать меня, мои будущие подданные. Мне лично преданы отряды, на которые думала опереться испанская корона. Под моей охраной находятся червонцы, золотые колонны ваших надежд. Меня знают султан, папа и Парити. Мне верят и со мною ведут игру. Я полководец, знамя которого не знало поражений. Я любимец Неба, которому все в жизни смеялось и смеется по сей час. Герб Оссуны — голубой олень и золотой лев, поддерживающие рог изобилия — вот знак, которым победите. Оссуна! Оссуна! Вот ключ, с которым сломим врагов. Верьте в мое счастье, о котором возвещают звезды, — бросьте скучные совещания! Довольно! Я не хочу больше споров и возражений. Вверяетесь ли Оссуне? Если нет — я покидаю Неаполь и еду во Францию к кардиналу, который высоко чтит меня. Если да — то довольно, исполняйте мои приказания. Ха, ха, ха! Похож я на постного бунтовщика, который ограбил бы своих дворян? Я ли убью торговлю и ремесла, науки и искусства? Да, если бы Фоме вздумалось разыгрывать передо мною из себя плаксу на манер сподвижников брата Джироламо из Флоренции, я бы ответил ему громким смехом и велел бы в наказание заставить его выпить 12 больших кружек старой мальвазии. Или, быть может, позволю издеваться над бедными тружениками и допущу нищету простого народа? Смел ли бы я после этого смотреть в голубые глаза моей Иоанны? Итак, я созову Совет трех, как совещательный орган при моем величестве. В него войдет наш канцлер Фома Кампанелла, наш констебль синьор Родериго Казабелла и наш великий казначей честный Заверио Зеликанте. Остальным — повиновенье. (Молчание.) Молчание принимаю за согласие. Да здравствует звезда Оссуны!

(Крики, рукоплескания. Все расходятся.

Фома остается один и некоторое время пребывает в задумчивости.

Через пару минут возвращается Иоанна. Иоанна подходит сзади к задумчивому Фоме и прикасается к его плечу.)

Фома (оглядываясь). Мадонна.

Иоанна. Задумались? Отец мой, быть может, вам горько столь частичное осуществление мысли вашей?

(Фома молчит.)

Иоанна. Когда я слушаю их и вас — я понимаю, что пророк, несомненно, иное существо, чем человек. Понимаю, какая пропасть между человечьим и божьим…

Фома (с горькой улыбкой). Мадонна, у Елисея была плешивая голова, а я пророк с оплешивевшей душой. Душа же, как Самсон. Ха, ха, ха! Мое пророчество пошло так далеко навстречу их человечеству, мое божье стало так медлительно и лукаво, что я удивляюсь остроте ваших глаз в различении оттенков.

Иоанна. Мне горько, что на светлый праздник, благодаря вам обнявший душу будущего короля, черной тенью ложится ваше разочарование.

Фома. Разочарование мое давнее. Я ударился черепом в стену и череп разлетелся в черепки. Кое–как склеил я его и теперь веду под стену тихую сапу, которой хватит, вероятно, на три поколения. А светлый праздник королевский да будет светел. Он светлый, светлейший Ахилл Оссуна! Счастливец, счастье дарующий… Поистине отрок солнца.

Иоанна. Вы любите его?

Фома. Да.

Иоанна. Ведь вы сказали ему, что он может быть Мессией?

Фома (подумав). Может. Но может и не быть. На наших крыльях садится слишком много пыли. Я говорю — он может вознестись, как Дедал, и упасть, как Икар. Вероятнее же всего он будет великим предшественником, как Саул Давиду и как Пипин Карлу. У Ахилла и Иоанны мог бы быть сын. Чего не выполнит Пьетро Ашилле I, то выполнит Пьетро Ашилле II. Фома — ступенька для отца, будет следующей для сына. Вся ваша семья — золотое оружие Солнца.

Иоанна. Но вы никогда не думали о себе?

Фома. Я думал когда–то, что главный избранник — я. Я ошибся.

Иоанна. Можно ли пережить?

Фома (молчит с минуту, потом поднимает на нее глаза сурово). Пытки Дзаха помогли перенести пытки ада.

Иоанна. Было трудно примириться?

Фома. Утешительно было увидеть того, кому дано, и получить право помочь ему.

Иоанна. Мне грустно видеть вас в тени и горечи.

Фома. Я все же озарен частью света королевского.

Иоанна. Кампанелла, в вас великая сила! Отец, я не случайно говорю с вами. Пьетро — большой и гениальный ребенок. Вы сказали: я поведу в поводу коня твоего. Не лучше ли иначе? Пусть Пьетро венчается короной и вооружится мечом, но пусть руководителем и властелином на деле будет великий сын звезд.

Фома. Монна Иоанна, воистину я постараюсь, чтобы было так, никогда, однако, не подымаясь выше самого подножия нового трона. Пусть меня мало видят и слышат. Он — Телемак, я — Ментор. Хотел бы быть незримым.

Иоанна. Отец… еще одно. Простите за вопрос нескромный, но меня моя старшая сестра назвала испытательницей душ. Отец, вы самая высокая душа, какую я видела, какую увижу. Скажите: любовь к женщине не играет никакой роли в вашем бытии?

Фома. О, Мадонна! Я — хотя монах — никогда не признавал обет безбрачия правилом для сильных. Почему не сказать вам, высокая красавица, я любил и меня любили, когда я был собою в краткую весну мою. Любовь погибла, как та первая безумная надежда.

Иоанна. И с тех пор?

Фома. Тысяча эротов жила во мне. Они ухитрялись порою грезить и играть даже в промежуток между ласками клещей Дзаха и чуть не на ложе, где хрустели мои кости. Но пытки помогли мне выдержать искус. Не сказал ли я, что душа моя оплешивела? Эта музыка молчит во мне.

Иоанна. Ведь вам только 45 лет?

Фома. Да, Мадонна.

(Пауза.)

Иоанна (тихо). Такого человека, как вы, я могла бы любить.

Фома (медленно, в упор смотря на нее). Мадонна, если вы говорите так, чтобы привязать меня крепче к вашему дому — напрасно… я прикован к нему словно собачьей преданностью, которая прочней железной собачьей цепи и не нуждается в иной привязи или привязанности. Если же вы говорите, чтобы искушать меня, на три четверти сломанного великана, то в вашей душе силен подлинный бес женского любопытства.

(Молчание. Она улыбается.)

Эта музыка не звучит во мне. Но музыканты еще не умерли. Страсть 45–летнего титана — вещь слишком серьезная и даже страшная, чтобы ее стоило будить.

Иоанна. Ни возраст, ни положение, ни мое безоблачное счастье не делают даже отдаленно возможной какую–либо близость между нами, кроме союза для укрепления трона Оссуны и расширения его славы. Но мой ангел мне шепнул, что я все–таки должна была сказать Кампанелле: такого человека я могла бы любить.

Фома (берет ее за руку и отводит в дальний темный угол зала). Иоанна. Или ты искушение? Оно пришло с неожиданной стороны. Женщина, ты плохо меня знаешь. Если бес руководит тобой — это бес бессмысленный. Я же похоронил Фому. А! Ты думаешь, что он встанет и опрокинет камень могильный, стряхнет прах с плеч, вдруг услышав голос о возможности такого счастья? Да, Иоанна, если бы ты, прочитав эпитафию на камне гроба, сказала: я бы любила такого человека — труп встал бы целовать тебя. Если же не мог бы встать, то как страдал бы, подумай? Но мой гробовой камень — я сам, вот этот двойник Фомы, который перед тобой, я тюремщик того, что еще не умерло от моей юности. Я хочу быть старцем и делать дело Солнца.

Иоанна (продолжая улыбаться). Отец, вы не поняли меня. Я и не думаю искушать. Зачем этот взрыв? Он мне нравится, конечно, я вижу, какой юный этот старец и сколько жизни в этом трупе. Но воистину звезды бы попадали с неба, если бы королева Иоанна стала любовницей мудрого монаха Кампанеллы. Пусть лишь ангелы наши запишут в вечные книги свои: «они могли бы любить друг друга».

Фома. О, да: могли бы. Я мог бы быть царем Мессией и сжимать в об'ятиях женщину чудо… Зачем ты будишь все эхо, которые раздаются в ответ на слова: «мог» и «мог бы»? Это — унылая песня. Страшно петь ее рядом с тем, кто поет «могу».

Иоанна. Фома, я верю в вас. Вы выведете его коня, на котором и я еду за седлом на золотые дороги. Наша сила не червонцы, не солдаты, не неаполитанский патриотизм, не меч и звезда Оссуны, а вы, пророк! Я знаю — вы отдадите нам все силы. Но вы не останетесь в тени. Все будут знать: король Ахилл — это сверкающее оружие в руках посланника божия — Фомы–Пророка. И если Иоанна будет любить своего супруга короля, то почему ей не говорить порою о любви и взглядом и словом могучему и светлому волшебнику, канцлеру, окруженному серафимами: я тебя могла бы любить!

Фома. Какая женщина! Иоанна. Пусть так было бы… зачем ты сказала?.. Все существо мое содрогается… Воскресение? Разрушение? О чем трубят архангелы над моей вселенной и в груди моей? (Берет ее за обе руки.) Ведь ты красива красотою, сжигавшей Трою и губившей Антониев. (Шопотом.) Как, ты позволяешь мне обнять себя? (Обнимает ее стан одной рукой, она берет его голову в обе руки и долгим поцелуем целует его лоб.)

(Входит Оссуна.)

Оссуна. Иоанна, где ты?

Иоанна (быстро ускользая из рук Фомы). Здесь, мой Ашилле, здесь, мой дорогой, я здесь с отцом Фомой.

Оссуна. А! Опять политика и астрология! Забудем про них, друзья. Или лучше оставь Фому смотреть на Венеру небесную, которая как раз сияет чудесно, и пойдем принесть жаркую жертву Венере подлинной.

Иоанна. Будь скромнее.

Оссуна. Ха–ха–ха! Фома, составь на всякий случай гороскоп. Я так счастлив и силен сегодня. Возможно, что в эту ночь королева зачнет наследника моего трона.

(Фома продолжает стоять в своем темном, углу и молчит.)

Оссуна (обнимая Иоанну). О, мое золотое счастье, иди со мной. Прощай, друг астролог.

Иоанна. Пусть не забудет великий Кампанелла, что было сказано в эту ночь.

(Кампанелла хочет сказать что–то и не может.)

Оссуна. Да здравствует звезда Оссуны! Вот самые громкие слова этой ночи. Идем, Иоанна. Он в размышлении.

(Уводит ее. Кампанелла идет вдоль сцены, углубленный в себя.
Останавливается, прикасается рукой ко лбу. Смотрит в окно.)

Фома. Рассвет. Господь Солнце идет. Неужели ты сохранил мне не одни грустные радости? Этот слишком сладостный и ужасный мир, который вдруг отверзся передо мною? Неужели это мое грядущее? Неужели я действительно второй раз юноша у порога загадочной и зовущей жизни? Неужели к органу и трубам присоединяется в хоре обещаний грядущего — лютня? Солнце всходит. О бог мой, благодарю тебя! (Преклоняет колени.)

ЗАНАВЕС.

Картина II. Ватикан.

(Личный Таблиниум папы. Комната элегантна. Мебель — барокко. На стенах картины Дольчи и Рени, на столах тонкая венецианская посуда и разные бронзы. Свет дня льется сквозь кружевные занавески. Папа в широком красно–золотом кресле у рабочего стола рассматривает камею в лупу. Это старик в величественных сединах, с добрым лицом. Он одет в белый талар и белые туфли, на голове расшитая серебром белая шапочка. Аквила в кардинальском пурпуре и очках читает.)

Урбан. Прекрасный подарок. Карабакка уверяет, что это подделка. Ну, что же? Камень — подлинный оникс и работа божественна. Если у них на востоке есть еще такие резчики — тем лучше.

Аквила. Мудрый посланник патриарха константинопольского весь таков: он фальшив, но фальшь его превосходна.

Урбан. Я люблю вкрадчивость его речей.

Аквила. Поистине, как сказано у Гомера про Калипсо:

Не правда ли?

Урбан. Самый звук его латинского языка какой–то пряный. 

Аквила. Он родом с Кипра.

Урбан. И все же я не оставляю мечты, мой друг, уехать в Тиволи на 15 дней и совсем, совсем оставить дела, сложный мир политический временно возложить исключительно на твои плечи. А самому исполнить свой обет: дописать Carmen laudi Dominae! Astra maris. Хочу написать и слова и музыку… (Умиленно декламирует):

Astra maris, sanctissima luce,

Spes tenebrarum!

Дайте мне скрипку. (Аквила почтительно подает ему скрипку. Папа берет ее и показывает с обеих сторон.) Он прекрасен — этот инструмент. О, да, не все у нас в упадке.

Да цветет долго мать Виолин, кроткая Кремона. Послушай вступление, которое я придумал. (Играет на скрипке.)

Аквила. Вы подслушали песню ангелов.

Урбан. Под орган и золотые голоса моих кастратов я постараюсь открыть небо и показать среди славословий чистую звезду, дрожащую во мраке небесном, скользящую словно в божественном танце по волнам моря житейского.

(Играет на скрипке и поет старческим голосом с великим умилением:)

Astra maris, sanctissima luce,

Spes tenebrarum!

(Входит и останавливается у двери прелат в фиолетовой рясе и с золотым крестом на груди.
 Когда папа кончает, он подходит и кланяется.)

Прелат. С разрешения святого отца письмо в собственные руки кардинала.

(Подает с поклоном письмо Аквиле и сейчас же уходит. Аквила распечатывает и читает. 

Пока он делает это, папа откладывает скрипку и задумывается, порой напевает что–то.)

Аквила (поднимает глаза от письма). Это интересно. Свершилось. Все готово, и мы скоро будем иметь новое королевство, верное и преданное святому престолу.

Урбан. Кампанелла и Оссуна?

Аквила. Да.

Урбан. Только не нажить бы неприятностей. Молю тебя, друг мой, поддержи их только после победы и не скомпрометируй святого стула, участвуя в деле неверном.

Аквила. О, domine sancto, осторожность не отлучается от меня ни днем, ни ночью уж лет 10.

Урбан (добродушно улыбаясь). Акрила! Uxor spiriti tui venerabilis! Adsit!

Аквила. Amen! Бог хочет возложить жемчужную корону на золотые волосы Иоанны.

Урбан. Какая красота! Когда она была у меня и склонилась, дабы облобызать туфлю Петрову, я сказал ей: «дочь моя, дай, дай мне осязать твое лицо». И мои старые пальцы, которыми я привык оценивать работу ваятелей древних и новых, прикоснулись к ее профилю, щекам, губам. Природа редко творит impeccabiliter, но здесь поистине сравнялась она с Праксителем и моим Бернини.

(Входит тот же прелат, низко кланяется папе.)

Прелат. Святейший отец, настаивает специальное посольство кардинала Примаса испанского с собственноручным письмом короля Филиппа II принять его тотчас.

Аквила. Кто это?

Прелат. Это дом Дзах, епископ Сполетто, из ордена Иисуса. С ним высокородная сестра Мария дел Долор, аббатисса, монастыря св. Варвары.

Аквила. Завтра примем послов.

Урбан. Я отдыхаю.

Прелат. Я не мог на себя взять смелость отвергнуть их просьбу, ибо посол утверждает, что каждый миг промедления может иметь ужасающие результаты.

Урбан. Опять интриги против брата Фомы. Этот человек мне дорого обходится. Боюсь не принять их. О, друг мой, не поссорь ты меня, ради Неба, с Испанией. Дай мне капель доктора Кристобала Павиане… У меня сердцебиение.

Аквила. Не принимайте их, святой отец. Зачем вам беспокоить себя. Я улажу все.

Урбан. Оставь, друг мой. Они скажут, что я отказался принять собственноручное письмо Филиппа. Положи мне эликсир доктора Фралеоне Фараони в зуб. От напряжения нерва у меня может разболеться мой зуб, который давно пора удалить. О, сколько бед на сем свете: Vita nostra in hos lacrimarum regio miserrima.

Аквила (отсчитывает ему капли в бокал с водой, которые папа принимает, а затем кладет эликсир в зуб). Лучше, быть вам в Тиволи, св. отец, и препоручить, хотя временно, мирские дела мне.

Урбан. Ай! Ты сделал мне больно. Нет! Нет! Ты меня поссоришь со всеми этими чудовищами. Вынь эликсир, вынь эликсир доктора Фараони. Он делает мне больно. Ах! я несчастный старик, несчастный старик! Господь, сними с меня тяжелую тиару! Дай мне платок, разве ты не видишь, что я плачу! Heu, heu de senectute, heu de doloribus corporis animaeque, heu de insidi mundi malefici!

Аквила. Итак, пригласить их?

Урбан. Да. Но закрой густые занавески у окон, чтобы было совсем темно.

(Аквила делает это и дает знак прелату, который с поклоном уходит.

В комнате наступает тишина и темнота.)

Урбан. Это хорошо, что пахнет лекарствами. Скажи им, что я болен, и это не будет ложью.

(Входят дом Дзах и Мария дел Долор.)

Аквила. Святой отец занемог, но он ни за что не хотел хотя минуту промедлить в прочтении письма христианнейшего короля Филиппа.

Дзах. Кланяюсь и целую благоговейно святую туфлю! (Делает это. То же молча делает и сестра Мария.)

Аквила (слегка отодвигает занавеску у одного окна). Идите сюда, доминус епископ, и прочтите письмо его величества.

Дзах (подходит к окну и читает). «Святому отцу христианского мира, а наипаче нашему в благоговении чтимому Урбану VIII от раба божия короля Испании, Аррагонии, Африки и Америки привет. Достигла ли слуха твоего ужасная весть, которая, боюсь, дурно отзовется на любвеобильном твоем и попущением божием страдающем сердце. Легкомысленный и порочный Оссуна, которого по совету дурных и фальшивых друзей направил я наместником в Неаполь, поднял против меня, уподобляясь Люциферу, отцу бунта, знамя крамолы. Сатана воспользовался тем, что подданные мои на море и суше льют кровь свою за Христа в борьбе с турками и сарацинами. Волшебник Кампанелла, к изумлению моему все еще не сожженный, вместе с богомерзкими книгами своими, колдует мрачно и злохитростно у ног блудницы Иоанны, в коей подозреваю Еву, соблазнившую герцога, сего нового Адама в слабости, грехе и возмущении.

«Но как ни горестны обстоятельства и как ни смел бунт, уповаю, что бог посрамит преступление. Сие всецело от тебя зависит, отец великий, ибо знаю, что имеешь в южных замках земли св. Петра почти до 6 тысяч отдыхающих швейцарцев, воинов непобедимых под руководством знаменитого твоего полководца — зависти государей — Чино Леонкавалли. Прошу тебя и заклинал бы, если бы не знал, что и простой просьбы достаточно, не медли, грянь проклятием на голову заговорщиков и прикажи твоим стрелкам и коннице двинуться на Неаполь.

«Уверен в твоей дружбе мне и порядку и целую твои руки, прося смиренно благословения

Слуга и воин Христов Филипп II Испанский».

Если разрешено будет прибавить одно слово: его величество с удивлением выслушал мнение кардинала Примаса, что Ватикан не поторопится ополчиться на Неаполь. Король собственными устами произнес, топнув королевской ногой: «Если бы это было так — я до смерти не простил бы Урбану и скорее пошел бы в ад, чем оставил бы это вероломство без мщения». Но тут я осмелился поднять свой голос и рассеял сомнения монарха.

(Папа стонет.)

Аквила. Его святейшество очень недужен.

Мария. Я не посмела бы открыть в этом покое уста женщины, если бы не знала тайны, которую должна поведать. Фома Кампанелла страшный колдун. Я на себе испытала мощь его адских чар. Ныне, как мне достоверно известно, он заклинания свои на крыльях демонов отсылает к берегам Испании и садам Эскуриала, Мой кузен король страдает странными болезнями. Я поклялась ему на Распятии и здесь готова поклясться на святой дароносице, что причина его болезни — колдовство Фомы.

Дзах. Кампанелла поработил дух Оссуны. Он говорит и похваляется всюду, выступая при народе: пришло царство бедных, скоро запылают замки. Он говорит, как, говорил и прежде: «Я поведу народ к истинно зримому богу–Солнцу». Он говорит: «Мы прогоним императора и королей, а потом папу и епископов, мы устроим единое государство, оно же и церковь. Civitas Solis».

Урбан (стонет). Довольно. Я слышал. Мы рассудим. Я болен.

Аквила. Аудиенция кончилась. Идите с миром.

Урбан (слабым голосом). Benedico vos in nomine Dei;

Дзах (кланяясь). He могу ли я послать сейчас же вестников, которые уже ждут на конях. Могу ли известить кого надо, что отряд Леонкавалли двинулся, и булла пишется?

Урбан. Я не отказываюсь. Я выслушал. Идите.

(Дзах поспешно уходит. Мария за ним.)

Аквила. Не бойтесь же, не бойтесь, св. отец. Тут суеверия злобной женщины, наветы жестокого иезуита и раздражение испанского двора, наглотавшегося земель и не дающего никому жить. Спокойствие. Выждем, распоряжения можно затянуть, не говоря ни да, ни нет.

Урбан. Друг мой, не рискуй нашим покоем.

Аквила. Будет много хуже, если Оссуна разобьет папские войска, а это более чем возможно. Вооруженный Неаполь — крупная сила, а испанские отряды, воевавшие с Оссуной 6 лет, верны ему, как собаки охотнику. Подумайте, если Оссуна разобьет папские войска?

Урбан. О! Это было бы совсем ужасно. Ты поставил меня между двух огней, между Сциллой и…

Аквила. Ах, святейший отец, это же воля божия. Без воли провидения ничто не совершается, но будем кротки, как агнцы, и мудры, как змии.

(Входит кардинал–секретарь.)

Кард. - секретарь. Я пришел уведомить святейшего отца, что все срочные приказы его исполнены с молниеносной быстротой.

Урбан. Что исполнено? Я ничего не приказывал.

Кард. - секретарь. Епископ Сполетто, выйдя от вас, святейший отец, сказал мне, что надо с быстротою бури мчать приказ Вашего святейшества к римским войскам на границу Неаполя выступить против всех нас потрясшей революции на юге. И все мы, кардиналы, счастливы этим решением, и вестники уже скачут с нашим благословением.

Аквила. Задержать. Бунт не в Неаполе, а здесь. Кардинал–секретарь, как вы смели, domine, дать такое распоряжение без меня?

Кард. - секретарь. Оно так согласовано с обстоятельствами и волей божьей! Только безумец или еретик может медлить в этом деле!

Аквила. Отменить. Послать в погоню! Распоряжусь.

Кард. - секретарь. Я уважаю ваш пурпур, кардинал–диакон, но пока святейший отец не отменит приказа, я никому не позволю его отменить.

Аквила. Папа Урбан, заклинаю тебя нашей дружбой, прикажи вернуть гонцов!

Урбан. Я совсем болен, совсем болен. Отведите меня в спальню. Где Уго? где сестра Бальзамина? где доктор Гиперболикус Назика? Ведите меня в спальню.

Аквила. Но приказ…

Урбан. Я гневаюсь! Мой приказ — оставить меня в покое с моими докторами! Если мне нужен будет кто–нибудь — я позову.

(Доктора, слуги, сестры окружают его и заботливо уводят.
На пороге он останавливается.)

Не сердись, мой Аквила, брат, ляг–ка тоже в постель. Советую тебе очиститься и облегчиться. Purga corporem tuum. Intestinibus purgatis anima levabitur. Benedice.

(Уходит.

Аквила опускается бессильно в кресло.

Кардинал–секретарь насмешливо улыбается.)

ЗАНАВЕС.

Картина III. Сломанный праздник.

(Сад при загородной вилле возле Неаполя. Вечер. Весь сад иллюминован разноцветными фонариками. Звучат скрипки и флейты. Люди в масках, и разноцветных домино призрачно проходят по дорожкам. Сзади в сумраке брезжит вид на море с освещенными судами.)

Кавалер. Жарко. Ветер не дышит.

Дама. Какие цветы пахнут так сильно?

Кавалер. Я люблю вас!

Дама. Но вы же не знаете, кто я.

Кавалер. В эту ночь я люблю всех женщин!

(Проходят.)

2–й кавалер. Куда вы смотрите? Ха–ха–ха! Вот я могу сказать теперь с уверенностью, кто вы? Вы испанка, одна из компанионок герцогини.

Дама. Нет… Да… но как могли вы узнать?

2–й кавалер. Вы посмотрели на Везувий и вздрогнули, — значит вы здесь совсем недавно. Вы даже не догадались сразу, что это зарево там от его дыхания.

(Проходят.

Вереница дам и кавалеров в легком танце несется через сад.)

1–й танцор (поет под музыку. Тенор).

Мы безликие, разноцветные,

Словно музыкой порожденные,

Мчимся призрачно, как заветные

Тайны ночи, едва освещенные,

1–я дама (сопрано).

О, забудь, кто ты,

Ты ночной мотылек.

И ночные цветы

Нам волшебник зажег…

(Вереница несется дальше.)

Дама последней пары (контральто).

Только миг живет,

Прошлых нет часов,

Нет того, что ждет.

Все мы миги снов.

Последний танцор (бас).

Разноцветны мы, маски тайные,

Жизни музыка не такая ли?

Мы видения здесь случайные.

Пронеслись. Прощай. Мы растаяли.

(Уносится вереница.

На авансцену к мраморной скамье подходят две дамы: одна в зеленом атласе и белой маске, другая в белом атласе с черной маской, между ними кривляется горбатый шут с остроконечным огненно–красным, париком, в странно курносой маске, в ярких пятнах алого румянца, с синими губами.)

Шут. Когда же можно говорить правду, как не на маскараде? Не сердитесь, дамы. Я говорю только одну правду. Герцог страшно хитер и обманывает всех в политике. Отчего мне не выдать его тайну: он ведет переговоры с Филиппом испанским и обещает прекратить восстание, и, как высоко–поставленный Иуда, хочет выдать всех заговорщиков, если ему дадут в лен на вечное пользование остров Майорку.

Зеленая дама (смеется). Ты лжешь, шут. Лжешь нескладно.

(Хохочут обе.)

Шут. В религии он делает вид доброго католика, хотя и не слишком горячего: на деле он атеист и не верит ни в бога ни в душу. Вечером третьего дня он выразил желание остаться в часовне помолиться, а на деле он раздел большую мадонну, что из воска в пурпуровом платье, так как хотел посмотреть, как сделано в скульптурном отношении ее тело, и очень хохотал, увидя под платьем кое–как сколоченный остов из досок.

Белая дама. Но кто же может быть этот шут? Мне даже страшно стало. Да как же ты смеешь произносить такие слова? Он не только не уважает герцога, но и кощунствует.

Зеленая дама (смеясь). Маскарадные шутки. Позволь им быть немного вольными.

Шут. В отношении любви. Герцогиня, первая красавица христианского мира, уверена в его верности, как в прочности круга земного, а он… он уже успел завести себе пышную неополитанку с походкой пантеры, бедрами Юноны и грудью Деметры. Это по–своему необычайно красивая женщина. У нее тяжелый шлем волос над низким лбом, широкие черные брови, мрачные глаза, толстый подбородок, свидетельствующий о скотских инстинктах, сытый рот, словно только что напившийся человеческой крови. С ней герцог позволяет себе ласки, о которых нельзя даже думать в присутствии ее величества.

Зеленая дама (перестав смеяться). И когда же герцог бывает у нее?

Шут. О, он хитер. Он отправляется на важное совещание или же на осмотр позиций и судов. Ведь вчера он вернулся ночью, совсем поздно, не правда ли? Он был как раз у нее.

Зеленая дама (смеется). А как имя этой женщины?

Шут. Этого я не скажу. Вы, может быть, подруга нашей будущей королевы и предадите это существо ее мести.

Зеленая дама. Впрочем, ведь все это маскарадная ложь.

Шут. О, герцог. Он поступает как Кандавл. Он, видите ли, очень гордится телом своей Иоанны. Но ведь ее же не покажешь голой всему миру. Так вот что он делает. Меня он подводит к ее купальне третьего дня и показывает мне Иоанну Калипигу через особое окошечко, которое сам проделал.

Зеленая дама. О, что за наглая чепуха.

Шут. Нет? Я лгу? Скажите, вы не из приближенных ее? Вы никогда не видели ее обнаженной?

Белая дама. Видела.

Шут. Разве у нее нет черного пятнышка на самом верху левой ноги сзади. А, синьорины маски, от этого зрелища мутится ум. Она стояла спиной, но чтобы заставить ее повернуться — это было всего три дня тому назад — он сильно ударил ногой в доски купальни. Она вскрикнула: ах! Быстро повернулась: она заплетала в то время золотую косу и засмеялась, не видя никого. Но я–то видел ее.

Белая дама. Ваше высочество, негодяй, несомненно, подсматривал за нами, когда мы купались.

Шут (вскакивая). Ваше высочество? Неужели… Неужели я говорил с… ее высочеством?

Зеленая дама (вставая). Да, ничтожнейший и пошлейший из остряков. И я приказываю тебе снять твою идиотскую маску, чтобы мы знали, кто позволяет себе не щадить ради низкой шутки герцога, герцогиню и самого бога.

Шут (падает на колени). Я сниму ее, я сниму ее, но я умоляю, умоляю о прощении.

Белая дама. Долой маску.

(Шут снимает маску.)

Зеленая дама. Ахилл!

Оссуна (хохочет во все горло). А! вы не подозревали во мне таких актерских способностей. О, я–таки взволновал тебя, Джина. Ну, конец шуткам и не подумай, пожалуйста, что у меня в самом деле есть любовница. Ха–ха–ха!

Зеленая дама. Я ни на минуту не подумала… Но ты действительно блестяще провел этот фарс.

Оссуна. Я весел, я весел, Джина. Я не знаю, куда мне деть мои силы, мою радость, я все время дурачусь и дурачу других… Я так люблю тебя, Джина.

(Раздается звук трубы.)

Оссуна. А? это к пасторали. Нам представят здесь маленькую пастораль, которую создал Финальди. Это пять минут. Милая музыка, грациозный текст.

(В саду собираются гости, рассаживаются в круг, или стоят.

Слуги вносят маленький помост, убранный цветами.

На него входит Финальди в коротком бархатном плаще с широкими рукавами. В руках у него длинный жезл.)

Финальди.

В полусумраке предстанут

Здесь любовь, порыв, печаль

На мгновенье вас обманут:

Правда сцены — пастораль.

В честь великого Ахилла

Я расторгну связь любви

Под знамена Марса сила

Афродиту позови.

(Делает широкий жест и сходит.
На подмостки входят пастушок и
пастушка.)

Пастушок.

С тех пор, как я с тобой живу,

Весь мир стал грезой наяву.

И речки

Журчанье

Овечки

Блеянье,

И лозы,

И козы,

И моря сверканье, —

С тех пор, как я с тобой живу,

Все стало грезой наяву.

Пастушка.

Ах, отчего, Медор, мне грустно,

Люблю тебя, как свет дневной.

Плетя тебе венок искусно,

Я вздох ловлю порой больной.

Ах, о чем же вздыхать мне?

Разве милый, кудрявый

Не со мной, чтобы дать мне

Кубок сладкой отравы?

Ах, разве не могу упиться

Вином трепещущих лобзаний,

Так почему ж к земле клонится

Головка, полная мечтаний?

Пастушок.

Отгони тоскливых теней

Набежавшую гряду,

Я склоню свои колени,

Взяв веселую дуду.


Я сыграю, ты попляшешь

Над фиалками лугов,

Мотыльков цветистых краше

В честь пастушеских богов.

Пастушка.

Лучше сяду у обрыва,

Взор пленяет синью даль,

Громче дудочки мотива

Твой мотив, моя печаль

Пастушок.

Нет, не любишь, о мне больно, больно!

Дай с рыданьем от тебя уйти.

Пастушка.

Нет, Медор, о нет, молю — довольно:

Не страдай! Прижмись к моей груди.

(Пастушка садится, пастушек склоняется к ней на колени.

Звуки волынки и свирели на манер колыбельной песни.)

Пастушка.

Успокойся, я твоя навеки,

Сладким сном усни возле Камиллы,

Поцелую трепетные веки,

Сладким сном усни, мой мальчик милый.

(Он засыпает.

Звуки колыбельной песни затихли.

Раздается звук трубы, потом слышно, как сзади, за сценой, проходят войска.)

Пастушка.

Опять воинственные звуки,

За славой движутся войска,

Я вновь тяну к знаменам руки,

Зовет меня, зовет тоска.

(Входит Рамир в латах, вооруженный.)

Рамир.

В груди ношу я восемь ран,

Мой ус седеет: сердцем юный,

Едва заслышу барабан

Опять иду в ряды Оссуны.

Скликают под знамена вновь

Святой свободы палладина.

Хочу пролить я снова кровь

За честь Ахилла исполина.

Брось кубок счастья всяк, кто смел,

Иди добыть победу блага:

Призыв Оссуны прозвенел,

Блеснула над землею шпага.

Пастушка.

Воин, видишь ли пастушку?

Милый спит, склонившись к ней.

Но грохочущую пушку

Слышу я уж много дней.

Знаю, кровь за правду льется.

Как архангел впереди

Сам Оссуна, вождь наш, бьется,

Сердце рвется здесь в груди.

Я отцовский шлем имею,

Меч с кольчугой я таю,

Аркебуз держать умею,

Перед врагами устою.

Пусть же слит мой мальчик милый.

Я с тобой пойду на бой,

Чтоб под знаменем Ахилла

Перекликнуться с трубой.

(Отстраняет спящего Медора, целует его в лоб,
 из–за кустика вынимает шлем и доспехи и быстро надевает их под звуки барабана и звон трубы.)

Рамир.

Мне мил твой пыл, о дева,

Настало время гнева,

Грядет освобожденье.

Познай же наслажденье

Борьбы и жертв за право

И увенчайся славой!

(Дает ей руку и оба уходят. Боевая музыка затихает и сменяется скорбной музыкой скрипки.)

Медор (просыпаясь).

Один. Ушла. Покинут.

С моих высот низринут

В пучину моря. Горе,

Тебе могила море!

Стада скорей в долины

Бегите к новым людям.

А мы с морской пучиной

Жестокую забудем.

(Отдаленный грохот пушек. Трубы.)

Чу, трубы! Пушек рев! Там бьются за горою…

Оссуна мчится там в пороховом дыму.

Давно я думал жизнь свою отдать герою.

Спешу теперь к нему! К нему! К нему!

Любви блаженство сгибло, есть другое

В святой борьбе, дарованной судьбой,

Иду под знамя дорогое

Перекликаться с звонкою трубой.

(Уходит под трубы и барабаны.)

Финальди (выходит на помост).

И там найдут они друг друга

И счастье, верьте, там найдут.

Перед Оссуною заслуга

Как в небе мчится, так и тут.

Так наградите же мои старанья

Гремите сладкие рукоплесканья.

(Публика рукоплещет.

Гости расходятся.

Видно, как Финальди низко кланяется герцогу, который, все еще в шутовском костюме, горбатый, треплет его покровительственно по плечу.

Между тем внизу вдали зарождается какое–то смятение. Оно растет. По саду в блеске фонарей призрачно, словно птицы, проносятся маски.

На авансцену выходит Казабелла, запыленный и усталый.)

Казабелла. Да где же он, где же этот герцог, наконец?

Оссуна (в шутовском наряде идет ему навстречу). Вот я, Казабелла.

Казабелла. Как неуместен этот костюм для такого момента. Окиньте долой шутовский наряд! Панцырь на сердце! Папские войска, не сказав дурного слова, обрушились на нас. Искусный Леонкавалли адским маневром прорвался с обоих флангов, его конница уже в Неаполе.

Оссуна. Что? Что? Какой вздор!

Казабелла. Ради бога, не теряйте время на недоверие. Я клянусь вам гробом моей матери — все так. Если же испанцы и наша городская милиция не разобьют сейчас же на́-голову передовой отряд — мы, несомненно, погибли.

Оссуна. Это недоразумение.

Иоанна (бледная, быстро подходит). Пошлите сейчас же за отцом Фомой.

Казабелла. Не недоразумение, а обман Кампанеллы или его глупость. Не он ли обещал нам помощь Ватикана?

Оссуна. Против Ватикана я не пойду.

Казабелла. Проклятие! Но с нами расправятся по–свойски испанцы. Я вижу, вы хотите во–время переметнуться, синьор, почти король.

Оссуна (гордо). Не смей так говорить со мной! Нам надо держать военный совет. Положение трудное.

Иоанна. Зовите скорей отца Фому… Он, очевидно, не знает, иначе он был бы здесь.

Оссуна. Он виноват во всем. Что делать? Все это пустяки, однако… Это недоразумение… Седлайте мне коня! Я поеду переговорить с полководцем папы… Седлайте мне коня… Нет, не надо. Где же я разыщу его? Я буду ждать его здесь. Никакого сопротивления. Слышите, синьоры и офицеры, никакого сопротивления! Передайте всюду это распоряжение. Тут недоразумение. Я никогда не шел против папы.

(Вокруг собираются гости.)

Иоанна. Расходитесь, расходитесь, господа. Воины, вооружайтесь, а остальные по домам.

Оссуна. Да, да… Казабелла, вы несколько растерялись? Ха–ха–ха! Это пустяки.

Казабелла. У папы не может быть много войска. Передовой отряд безусловно слаб. Слышите, звонят: это по приказу Заверио Зеликанте ударили в набат в ратуше и в церквах. Через два часа у нас будет до двадцати тысяч вооруженных людей. С вашими испанцами, которых у вас до пяти тысяч, это составит огромное войско. Разве мыслимо, чтобы папские войска могли выдержать такой контр–удар? Никакой Леонкавалли не устоит. Мы дадим трепку папским швейцарцам и тогда уж, конечно, Ватикан обернет все это в недоразумение. Вы напрасно отдали приказ не сопротивляться. Стягивайте силы, наоборот. Если мы дрогнем и сдадимся теперь — это наша гибель. Раз папа захотел с нами драться — мы должны ответить хорошим тумаком. Я прежде всего стою за свою голову.

Оссуна. Мне очень нравится этот план. Вы дельный молодой человек. Скликайте неопалитанских мужей и юношей. Я пойду к моим аррагонцам. А, Леонкавалли, ты узнаешь впервые силу полководца Оссуны!

(Быстро входит Чебрарио.)

Чебрарио. Герцог, положение, поистине, ужасно. Испанцы узнали сейчас от своего духовника, что папа проклял ваше предприятие и провозгласил полковника дона–Диего де–Рипа своим единственным вождем. Вы должны остановить их вашим авторитетом и красноречием, а иначе мы погибли, они способны арестовать вас и выдать вас папе.

Оссуна. Ну? Разве я не говорил только что, что против папы нельзя бороться? Вы видите теперь. Мой первый план был единственно разумный. Никакого сопротивления!

Иоанна. Милый, беги же к отряду: ведь они обожают тебя.

Оссуна. И они сразу успокоятся, когда скажу им, что никогда не пойду против святого отца. Это я сейчас же скажу им. (Хочет итти.)

Иоанна. Но, Ахилл, подожди же, ты имеешь ужасный вид в этом костюме.

Оссуна. Действительно, я в наряде шута. Нельзя итти так к солдатам. Помогите мне отцепить горб, парик… (Ему помогают.) Дайте мне завернуться в какой–нибудь плащ.

(Из глубины сцены с фонарями входит группа солдат.
Впереди дон–Диего тоже с фонарем.)

Д. — Диего. Именем короля, Пьетро Ашилле Герои, я об'являю вас изменником отечеству, проклятым святым престолом, и налагаю на вас арест.

Иоанна. Как смеете вы? Кто посмел сказать, что герцог Оссуна проклят папой? Где булла? Я требую ее.

Д. — Диего (смеется). У меня есть уверенность.

Иоанна. А у нас есть уверенность, что бунтовщик — вы! Солдаты, горой Аррагонии, вас хотят обмануть и наложить руки на вашего вождя. Обман, говорю я вам. Солдаты, кто верит Иоанне Аррагонской, кто помнит победы Герона — идите к нам сюда! Я торжественно об'являю дона де–Рипу лжецом, негодяем и изменником!

(Солдаты колеблются, иные окружают Иоанну.)

Оссуна. Напрасно, Иоанна. Ты ошибаешься, ты неразумна. Мы проиграли игру и можем рассчитывать только на милосердие. Вот моя шпага, дон–Диего. Ах, впрочем, простите, у меня нет сейчас шпаги. Я иду за вами, дон Диего.

Иоанна. Кто здесь друг? Почему давно не послали за отцом Фомой? Где отец Фома?

Казабелла. Я боюсь, что его уже схватили, иначе он был бы уже здесь.

Иоанна. Неужели все рушилось? (Оссуну уводят.)

Казабелла (отводит ее в сторону). Высокая синьора! В общем в городе царит сейчас огромное замешательство. Неугодно ли герцогине опереться на меня? Я уезжаю в свой замок и вооружаюсь там. Вы сможете рассчитывать у меня на благоговейное отношение и полную безопасность. Замок мой абсолютно неприступен. Не может быть, чтобы герцога серьезно покарали. Все дело кончилось ведь фарсом. Я убежден, что папа, который фактически сломал нас неожиданным ударом, выхлопочет нам же всем прощение, особенно, если вы похлопочете об этом перед вашими могущественными друзьями.

Иоанна. Я боюсь за Кампанеллу. Иезуиты могут убить его…

Казабелла. Я не могу разыскивать его ночью.

(Входит Заверив Зеликанте с несколькими вооруженными купцами.)

З. Зеликанте. Синьор Казабелла, я рад, что увидел вас. Вы должны дать нам место в вашем замке. Нас 12 или 14 друзей, иначе, вы знаете, сгоряча, Леонкавалли может приказать вздернуть нас.

Казабелла. Мы едем все на конях сейчас же в Кастель–Фальконе. Не направляйте только туда более 100 человек из Неаполя, ввиду продовольствия на случай осады. Не слышали ли вы чего–нибудь о Фоме?

З. Зеликанте. Он молодец. Он работал, как лев. Когда он узнал о приступе, он собрал в порту грозную массу полувооруженных людей и пошел навстречу кавалерии Леонкавалли, очевидно, ожидая, что за ним грянет гражданская милиция и испанский отряд. Но помощь ниоткуда не пришла, и, я думаю, его сброд, продержавшись немного, рассыпался.

Иоанна. Я не могу уехать, не узнав его судьбы.

З. Зеликанте. Поручите его покровительству звезд, с которыми он так близок, герцогиня.

Казабелла. Надо ехать. Мы можем опоздать. Угодно вам почтить нас позволением охранять вас?

Иоанна, Нет, я останусь в Неаполе. Мне никто ничего не сделает. Я здесь нужнее. Я нужна герцогу.

З. Зеликанте. В городе страшный беспорядок и полное безвластие. Поручиться нельзя ни за кого и ни за что. Надо сохранить вашу личность и возможность вашего покровительства, которое, конечно, скоро опять будет могучим.

(Входит молодой францисканец.)

М. франц. Герцогиня, я счастлив, что нашел вас. Никого нельзя найти сейчас в этом городе. Я от брата Фомы. Он захвачен в плен… Но папским войскам приказано, по–видимому, щадить его. Его направили в столь — увы! — знакомую ему тюрьму Dol'Uovo. Он успел приказать мне просить вас и герцога, если вы еще свободны, немедленно удалиться в один из крепких замков с верными друзьями. Он сказал: дело погибло, но семью герцога легко спасти. Не тревожьтесь слишком, герцогиня. Пусть герцог с вами едет сейчас же из Неаполя, пока здесь не установится порядок. Все обойдется как–нибудь.

Казабелла. Едем. Лошади давно ждут. Герцог арестован, герцогиня едет ко мне. Передайте это Фоме, если увидите его.

Иоанна. И передайте ему этот перстень, если сможете… (Снимает перстень с своего пальца и подает ему.)

(Раздается выстрел.)

Казабелла. Спешите. В городе неспокойно. Ничья голова не безопасна здесь.

(Опять выстрел. Слуги закутывают Иоанну в плащ.
Общее замешательство. Еще выстрел.)

ЗАНАВЕС.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. НОЧЬ И УТРО.

Картина I. Два допроса.

(Мрачная зала в тюрьме Del'Uovo. За столом, покрытым черным сукном, сидят Дзах и два других старых монаха. Секретарь в стороне. Стража вокруг скамьи, на которой сидит Оссуна.)

Оссуна (запальчиво). Да, я категорически требую, чтобы меня переслали в Испанию и чтобы меня судили гранды, равные мне!

Дзах. Высокородный герцог, вероятно, так это и будет. Мы, смиренные слуги святого отца и христианнейшего короля, творим их волю. Мы ведем следствие. Но я должен напомнить герцогу, что он целиком в руках его величества.

Оссуна. В Испании есть суд.

Дзах. А в Неаполе спадассины.

Оссуна (вздрогнув). На что вы намекаете?

Дзах. Подумайте, если кто–нибудь, не поняв волю его величества, заплатил бы горсть червонцев какому–нибудь мастеру кинжала? Или слуге, подающему вам пищу?

Оссуна. Вы грозите мне преступлением против меня?

Дзах. Я указываю на возможность случайности… недоразумения. Но в одном случае я гарантирую вам жизнь и суд грандов — это в случае спокойного и покорного поведения перед сим следственным трибуналом. Ибо здесь, в лице жалких рабов, которых вы видите перед собою, поистине присутствуете вы перед лицом папы римского и короля испанского.

Оссуна (надменно). Итак, что вам угодно, спрашивайте!

Дзах. Что побудило вас, высокородный герцог, обласканного милостью короля, человека, которому дано прозвище — счастливец, — затеять бессмысленный бунт? Вы — испанец, герцог — вместе с неаполитанцами и чернью? Тут есть что–то глубоко непонятное. Герцог, я старый человек и всю жизнь разбирался в тайниках души человеческой, которую господь удостоил создать по образу и подобию своему, и которая кознями врага света отражает в себе и ужасный образ сатаны. И я, искушенный в человековедении, остался бы в оцепенении перед сею тайной, если бы опыт не подсказал мне разгадки. Герцог, вы были вовлечены в это дело чьим–то лукавым советом, каким–то искусным соблазнителем.

Оссуна. Суд, я взрослый человек, государственный муж и воин. Я сам отвечаю за себя! (Короткая пауза.) Но… именно потому, что мне, заметному, быть может, великому человеку века, надо дать отчет перед грядущими веками в соделанном… и в этой проклятой неудаче… именно потому, мне кажется, я должен сказать правду. Да, искуситель послал на путь мой Фому Кампанеллу, человека блистательного ума, адамантовой воли, сверкающего красноречия, высокого сердца. Я его чту. Он был всемирно прославленный астролог. Все эти силы пустил он в ход и открыл передо мною как бы миссию господню с головокружительными далями. Если я совершил проступок, ошибку, то в одном — я принял его за пророка, он же был ум блестящий, но впавший в заблуждение. Идя за поводырем слепым — упал и я.

Дзах. Очень, очень важное показание, domini judices. Но позвольте, герцог, дополнительный вопрос. Сколь ни остр ум Кампанеллы — герцог Оссуна тоже не простак… Непонятно, как взрослый человек, государственный муж и воин, как ваша светлость изволили характеризовать себя, столь безвольно предался поводырю слепому. Помолчите, герцог. Я не хочу умалять этим вашу рассудительность или ослабить важность, заподозрить правдивость вашего показания. Я хочу спросить вас, не приходит ли вам в голову, что дело не обошлось здесь без колдовства?

1–й судья. Змий соблазнил Еву, а сия — Адама? Не через супругу ли действовал еретик?

Дзах. Оставим в стороне высокочтимую герцогиню. Нам достаточно простого заявления герцога, что он допускает здесь действия чернокнижия.

Оссуна. Я сам дивлюсь, как человек этот имел на меня такое влияние. Я думаю, однако, что все тут естественно.

Дзах. В одном случае это было бы естественно, если допустить, что Фома — гений.

Оссуна. Я допускаю это.

Дзах. А герцог — мальчишка или простачок?

Оссуна. Епископ!

Дзах. Не сердитесь, герцог. Иной естественности я не вижу. И если герцог Ашилле может попадать в такие сети, то, конечно, его величество будет заранее расположен воздержаться от поручения ему хотя бы самого малого государственного дела. Над подобными людьми нужна опека

Оссуна. Возможно… возможно, что тут было и какое–нибудь колдовство.

Дзах. Важное, чрезвычайно важное признание. Пишите, секретарь, пишите. Следите, герцог, за тем, что я буду диктовать, ибо потом вам надо будет подписать ваше крайне важное показание.

Я, Дон Пьетро Ашилле Герон, герцог Оссуна, бывший наместник Неаполя и Калабрии, показываю свободно и клятвою подтверждаю, что на бунтовские действия против святой церкви и испанского престола пошел как бы в полусознании, с омраченным рассудком и усыпленной волей, что вызвано было чародейственными силами доминиканского монаха, осужденного к вечному пребыванию в тюрьме судом святой инквизиции и мною неправильно освобожденного, заведомого еретика, Фомы Кампанеллы.

Оссуна. Мои мысли выражены здесь слишком резко, я говорил не то.

Дзах. Далее так сказанного еще недостаточно. Суду нужны факты, а не простое утверждение. Герцог, это об'яснение вашего поведения не только удовлетворяет разум, успокаивает совесть, но и поведет за собою лишь легкую церковную епитимью и государево прощение, восстановляя ваше счастье и величие. Но тут необходимы факты. В чем замечали вы колдовские действия Кампанеллы? Не смотрел ли он иногда подолгу на вас, и не казались ли вам глаза его жгучими и страшными?

Оссуна. Вы знаете, что в Кампанелле это есть, но тут нет колдовства.

Дзах (усмехаясь). На ваш малоопытный взгляд.

1–й судья. Не делал ли странных телодвижений руками или иначе?

2–й судья. Не говорил ли или не шептал ли непонятные слова?

1–й судья. Не прикасался ли к герцогу, или к его пище, или к предметам, ему принадлежащим?

2–й судья. Не имел ли у себя effigiem герцога?

1–й судья. Не дарил ли чего и не брал ли подарки?

2–й судья. Да, да, не менялись ли вещами?

1–й судья. Или письмами?

Оссуна. Все это могло быть. Что значит странные телодвижения? Кто знает — молится или заклинает человек, когда шепчет? А все остальное — ведь это же встречается на всяком шагу между людьми в их отношениях.

Дзах. Итак, пишите, секретарь: под колдовскими действиями разумею я жгучие и страшные взгляды, которые он устремлял на меня подолгу, пассы, производившиеся им в моем направлении, заклинания, которые он шептал, чародейские прикосновения, церемониалы, которым он предавался над моим изображением и мне принадлежащими вещами, кои выманивал у меня, часто искусно вручая мне другие свои, хоть бы, например, в форме обмена записками. Всему этому было множество свидетелей, из которых назову дон — Диего да — Рипа и моего духовника, отца дона — Пабло да — Парагвая. А посему всю ответственность за проступки, совершенные мною под влиянием сих сильных чар и демонских навождений, умоляю св. церковь и великий престол возложить всецело на еретика и сатанослужителя Фому, рекомого Кампанелла.

Оссуна. Я не подпишу этого. Совесть не позволит мне целиком сбросить вину на чужие плечи.

Дзах. Его судьбы вы не отягощаете. Она предрешена. Костер.

1–й судья. Костер.

2–й судья. Костер.

Дзах. Вашу же вину вы целиком сбрасываете с плеч, и притом говоря чистую правду.

Оссуна (вставая). Нет и нет!

Дзах (вставая). Церковь должна разоблачить еретика и колдуна! Стража, удались. Суд заседает втайне. (Стража уходит.) Секретарь, позовите сюда мастера.

(Секретарь выходит и сейчас же возвращается с личностью, замаскированной в капюшон с отверстиями для глаз.)

Дзах. Высокородный герцог, кардинал–примас Испании и великий инквизитор поручил мне, во что бы то ни стало, изобличить еретика Фому. Его величество дало согласие, в случае необходимости, подвергнуть тело герцога Оссуны действию огня и железа. О, какое несчастье для меня, старика, в благоговении и любви произносившего ваше великое имя, но я хочу спасти вас и самое имя ваше и, что важнее, душу. Мастер, вы разденете этого человека, вы раскалите железный прут на огне и будете прикасаться к спине этого человека, когда я прикажу вам это.

Оссуна (весь дрожа). Адское насилие. Я подпишу… ибо я не могу допустить… я не хочу страдать… но я опровергну…

Дзах (мастеру). Исполняйте приказ. Призовите помощников.

(Входят два помощника, одетые так же, мгновенно схватывают Оссуна и раздевают его до пояса.)

Клянись, грешная душа, перед сим распятием, клянись твоей вечной судьбой, что ты по всей правде и чистой совести свободно подпишешь акт твоего, только–что произнесенного признания, и что никогда ни одна душа живая не узнает о том, что происходит здесь в эту минуту. И помни: папа и король дают тебе полное прощение. Если же ты хотя словом отвергнешь твои показания с другом ли, с женой ли — будешь схвачен тот же час или убит без покаяния, ножом или ядом. Суд не допускает колебаний; еще минута — и мастер будет работать.

Оссуна. Клянусь, клянусь. Отпустите меня.

Дзах. Спасением души?

Оссуна. Спасением души клянусь.

Дзах. Честью твоего рода?

Оссуна. Клянусь честью моего рода.

Дзах. Записывайте, записывайте, секретарь. (Делает знак палачам уйти.) Высокородный герцог, допрос окончен. Я прошу вас в грядущее величие ваше не забыть милостью вашей заседающих здесь скромных монахов.

Поздравляю вас с полным освобождением от всех обвинений. Подпишите акт, высокородный герцог. Ваши слуги ждут вас с врачом, вином, каретой и готовы отвезти вас на отдых.

(Оссуна, бледный, как мертвец, подписывает акт.)

Дзах. Pax tecum, filio grato!

(Оссуна выходит вместе со стражей.)

Дзах. Пусть стража введет теперь Фому Кампанеллу. Мастер пусть будет во всеоружии. Клянусь богом, domini judices, на этот раз я заставлю его сознаться! Но это будет нелегко. У этого человека выносливость, сама по себе показующая особую власть дьявола.

(Кампанеллу вводят.)

Брат Фома, вот вновь мы друг перед другом и в то же время перед богом. (Пауза.) Ты вышел из темницы во имя бунта и, выйдя как дикий зверь, натворил тьму грехов. Того надо было ждать. Быть может, ты признаешь твою вину? Суд тебя слушает.

Фома (спокойно). Да, я признаю себя виновным. И вот в чем. В тюрьме Del'Uovo, через посредство заклинаний, вошел я в сношение с нечистым духом и получил от него силу и власть над душой Пьетро Ашилле Герона, герцога Оссуна. Разнообразными чарами я совершенно лишил его воли и через него, частью же новыми чарами и колдовскими ухищрениями, овладел и волею других. Все заговорщики действовали по моему плану, или, точнее сказать, я один действовал, остальные же были орудиями моими, властью сатаны. По размышлении, ныне, когда, сила божия низвергла мои козни и планы, согласно коим царство антихриста должно было войти в мир, когда все это раскололось, решился я признать свою вину. Не знаю, могу ли надеяться на милосердие божие, но твердо верю, что, лишь пройдя огонь суда земного, могу хотя ослабить гнев высшего судии и поэтому признаю и твердо устанавливаю, что телом повинен смерти через костер, а духом кары определит в Высшем Совете божья справедливость совместно с милосердием божиим.

Дзах (после долгой паузы). Так… Ты сдался… Понимаешь ли, что этим документом не только искореняешь плоть свою, но и разрушаешь обаяние твоих сочинений и угашаешь память о себе?

Фома. Я понимаю во всех направлениях больше, — больше, чем ты, старый палач! Торжествуй, судья, но помни — ты сова, а я орел.

Дзах. Говори! Domini judices, вы слышали?

1–й судья. Предадим его в руки святой власти, да лишит его жизни без пролития крови.

2–й судья. Сказано: сожгите плевелы и очистите пшеницу.

Дзах. Dictum est. Запишите все, секретарь. Стража отведет его в тюрьму. Мы пошлем тебе священника для последней исповеди, но вряд ли он позволит тебе принять святых тайн. Колдун будет сожжен завтра вечером публично на площади перед королевским замком.

Фома. Но я требую, чтобы сняли всякую вину с людей, мною околдованных.

Дзах. Фома! Никогда не сломился бы ты, если бы ты не хотел спасти других. Знай же — они, твои недавние друзья, уже признали тебя свободно и открыто колдуном. Здесь ты можешь прочесть показания их. Они отреклись от тебя и суду дали клятвенное подтверждение и показание о всех твоих чародействах. Да, твои безвольные сообщники прощены. Я всегда ме́чу в больное место железом хирурга. Утешься — ты погубил на этот раз лишь себя, но себя ты погубил безвозвратно.

Фома. Свои итоги я подведу сам! подводи свои, иезуит!

(Величественно уходит.)

ЗАНАВЕС.

Картина II. Государство Солнца

(Камера в тюрьме Del'Uovo. Опять Кампанелла на соломе. Он спит прикрывшись черным плащем. Его едва можно разглядеть в темноте камеры. Музыка, варьируя, сопровождает всю сцену до конца. — Отворяется дверь. У двери останавливаются с фонарем тюремщики дом Дзах.)

Дзах. Кажется, спит.

Тюремщик. Да, всю ночь ходил, говорил сам с собой. Видно утомление взяло свое.

Дзах. Спит. (Подходит ближе.) Посвети мне. Спит спокойно… О. Фома, мучитель!

(Стоит с минуту, разглядывая Кампанеллу, и уходит. Тюремщик за ним. Двери закрываются.

Сейчас же музыка усиливается. Задняя стена тюрьмы рассеивается и видно Государство Солнца. Вдали город, его своеобразие и множество позолоченных куполов и, расписанные громадными фигурами, стены и башни. На первом плане большая группа кустов с цветами, похожими на махровый подсолнечник. Посреди них небольшое строение, вроде эстрады или ниши из камня меж двумя пилястрами. Ниша покрыта пурпуровым занавесом с изображением солнца, луны и планет. Мимо идет тротуар из каменной мозаики квадратами, красными и желтыми. По тротуару медленно входят двое: старец в золотом венце и усеянной золотыми пчелами зеленой одежде и Кампанелла, поверх белой рясы которого одета складчатая светло–голубая мантия.)

Старец.

Ты видел нашу жизнь. Великий город

С наукой, нарисованной на стенах,

Величием разнообразных зданий,

Грозою стен и наших крепких башен,

С весельем улиц, полных дружным шумом.

Ты видел наши мастерские, где

Кипит работа братская, даруя

Нам всем изящную, благую жизнь.

Ты видел толпы наших земледельцев,

Как с песнями работу Солнца с нивой

Они трудом и знаньем направляют.

Ты видел школы, где без принужденья

По–матерински мудры и прекрасны

Наставницы растят младое племя.

Ты видел юношей и дев веселых,

Их игры стройные и их напевы.

Ты видел наше войско, где рядами

Вслед за мужами выступают жены,

Ты видел и Совет старейшин: богу

Пресветлому они молились громко

И после во святом согласии дела

Решали всем собором просвещенным.

Ты видел: все у нас для всех,

Как бы одной семьей живем мы вместе,

И правит нами тот, кто всех мудрей,

Кого уж с детства избираем мы

По дарованьям — для всезнанья — Гогом,

Владыкой мудрости. Зане единство

Есть для науки, как и для правленья

Условье первое. Все наши знанья

Соединяет Гог в челе святом

И на основе их блюдет единство

Земли сей, что благословенна Солнцем.

(Пауза.)

Теперь хочу я, чтоб Его увидел

Ты, добрый иностранец. Я не знаю.

Не мыслит ли глубокомудрый Гог —

Ты не буди его тогда от сна

Великого мышленья. Молча только

Воззри на дивное лицо и чти.

(Другая музыка. Занавес раздвигается. На троне в глубокой задумчивости, с двумя громадными фолиантами, положенными на два пюпитра по сторонам, сидит в расшитой золотом пурпуровой одежде Гог.
Лицо его — лицо Кампанеллы, но преображенное и прекрасное.)

Кампанелла (на 2–й сцене.) Постой, но он подобен мне, как брат.

Старец. Да, правда. Ты ему во всем подобен.

(Молчание.

Ослепительный свет загорается над головой Гога и бог–Солнце, Гелиос Аполлон, появляется над ним, держа руки прямо над его короной.)

Кампанелла (на 2–й сцене).

Смотри, сам бог его благословляет!

Смотри, смотри!

Старец.

Не вижу я, но, может быть,

Ты удостоин зреть его идеи.

Кампанелла.

Бог говорит!

Старец.

Не слышу. Ты же, слушай!

Гелиос.

Мой сын, ты гражданином града Солнца

Навеки будешь жить в сердцах людей.

Твои мечты когда–то будут явью

И поздние потомки в честь твою

Воздвигнут статуи. И поздние поэты.

Твои друзья–ученики, с любовью

Для новой жизни воскресят тебя.

(Занавес в нише Гога закрывается.)

Кампанелла (на 2–й сцене поворачивается к зрителям и идет, как бы спускаясь в темную тюрьму, протягивая руки).

Потомки! Нет, я временем ошибся.

Но с вечностью в согласьи билось сердце!

Для вас я жил! И в вас живу я вновь!

(Свет погасает. Стена смыкается. Музыка смолкает.)

Кампанелла (на 1–й сцене. Медленно подымается, сбрасывает свой черный плащ и выходит на авансцену). Какое торжественное сновидение. Как я мощно подкреплен. Сияй же, мой костер! (Гордо выпрямляется.) Я не первый, кто, как Геракл, поднимется с костра к Олимпу!

(Гремят замки. Входит тюремщик с фонарем и офицер, папский швейцарец, в традиционном костюме.)

Папский офицер. Легат его святейшества, только что прибывший в Неаполь монсиньор Аютабуони, требует сию минуту к себе брата Фому Кампанеллу.

Кампанелла. Аютабуони? — Неужели и этому почтенному старцу пришло на ум допрашивать меня?

Папский офицер. Идите, брат, вас ждут в зале тюрьмы. Не ожидайте худого.

Кампанелла (в задумчивости). Иду.

ЗАНАВЕС.

Картина III. Прощание.

(Утро, большой вестибюль в королевском дворце в Неаполе. Сцена вся поднята и устроена так, что справа видна довольно широкая мраморная лестница, ведущая из вестибюля вниз. 5 ступенек спускается прямо к публике, на площадку, и дальше лестница с площадки поворачивается за кулисы. Вестибюль украшен тонкими мраморными колоннами и статуями императора Августа. У подножия статуи сидят пажи и молодые офицеры и беседуют.)

1–й офицер. Прощены все. Сначала хотели сосредоточить наказание на монахе Кампанелле. Но он нашел героическую заступницу в герцогине. Ее поддержал кардинал Аквила, да и сам папа. Его святейшество обратилось с письмом к королю, где об'являл себя целиком спасителем Испании от бунта, как оно и было, и требовало всепрощения.

2–й офицер. А слыхал ли ты, что легат, монсиньор Аютабуони, прочитав процесс, который вел епископ Сполетто, велел сжечь все бумаги?

1–й офицер. Как же. И когда епископ Сполетто узнал о прощении Фомы — у него сделался нервный удар, а вчера вечером он скончался.

2–й офицер. Мало кто пожалеет о старом клеще.

1–й офицер. Еще скандал: аббатисса Мария узнала о прощении Кампанеллы во время богослужения и в припадке безумия, разразилась потоком непристойных проклятий. Она тоже отправляется в Испанию, только на другом корабле, чем герцогская чета.

2–й офицер. Ее поселят в каком–то Горном монастыре, где живут все инфанты, сошедшие с ума.

1–й офицер. Их много. Это в крови испанского дома.

1–й паж. Все хорошо, что хорошо кончается.

1–й офицер. Не для всех… (Насмешливо улыбается.) Мне жаль герцога. В нем словно сломалось что–то.

2–й офицер (понижая голос). Иоанна не скрывает своей холодности к нему. Он развенчан в ее сердце.

Паж. Все дамы двора только и говорят об этом. Они спали в эти дни в противоположных концах дворца.

1–й офицер. Наша прелестная владычица перенесла свои симпатии в другое место.

Паж. На Фому?

(Смех.)

1–й офицер. Юнец! Она спасла монаха, но уж, конечно, не для своего ложа.

Паж. О ком же вы говорите? А, я догадался: о Казабелле!

2–й офицер. Безнаказанно нельзя пробыть две недели под одной кровлей такой хорошей паре.

1–й офицер (смеясь). Герцог, по настоянию жены, назначил его ее телохранителем.

(Громкий смех.)

Старый офицер. Это, как говорится в старых хартиях при передаче земель: «поручаю тебе землю мою, храни ее и пользуйся ею».

2–й паж (стоявший у высокого окна). Вон идет Кампанелла.

(Все подходят к окну.)

1–й паж. Он один. На площади никого нет.

1–й офицер. А как встречали герцога неаполитанцы! Теперь город не хочет провожать его.

2–й офицер. Да, пусто. Высокий монах идет, сверкая на солнце своей белой рясой.

1–й офицер. Если бы его жгли на этой площади — было бы много народа.

2–й офицер. Счастливо отделался. Идет благодарить, конечно. (Отходит от окна.)

Старый офицер. Корабль идет. Сейчас от'езд.

(Снизу по лестнице поднимается Кампанелла.)

1–й офицер (подходя к нему.) Что угодно, брат?

Кампанелла. Я пришел попрощаться с герцогской четой.

1–й офицер. Но герцог и герцогиня никого не принимают. Они от'езжают тотчас. Все, что я могу посоветовать брату — это подождать здесь минуту. Быть может, проходя, они соблаговолят остаться с вами.

1–й паж. Герцогиня!

(Из внутренних покоев выходит Иоанна в дорожном плаще из темно–синего бархата и в такой же шляпе. Она идет под руку с Казабеллой, который любовно смотрит на нее, неся в другой руке свою шляпу с богатым белым плюмажем.)

Кампанелла. Герцогиня! Вот я.

Герцогиня. Отец мой. Итак, я еще увидела вас.

Кампанелла. Мне надо говорить с вами.

Герцогиня (в минутном замешательстве). Да? Ну, что же… Синьор Казабелла, отойдите. (Фома и Иоанна остаются в стороне от всех других.) Я слушаю вас.

(Она стоит, опустив глаза. Фома пожирает ее лицо своим пламенным взором.)

Кампанелла. Папа зовет меня в Рим. Но что делать мне там? Я хочу ехать с вами в Испанию. (Пауза.) Папа не будет сердиться, если вы скажете, что одобрили мою просьбу. В сущности я ему ни на что не нужен.

Иоанна. Нет, отец мой… Зачем бы ехать вам в Испанию?

Кампанелла. Чтобы быть около вас.

Иоанна. Отец мой… Пусть все будет ясно между нами. Вы помните, конечно, слова мои о том, что я могла бы любить вас? Да? Я не хочу ни отпираться, ни обращать мою тогдашнюю речь в шутку. В то время я еще любила супруга любовью полной и прекрасной и, однако, я допускала в мечтах моих нечто почти преступное, некий образ, который часто возникал передо мной. В вас, отец, была такая сила, что вы казались мне каким–то восходящим духом, которому суждено вскоре править самой судьбой.

И вот мне мечтался какой–то триумф Герона, необычайно солнечный. И после него какая–то встреча с вами, отец, с вами, создателем этого триумфа, где–то в глубине сада, под лаврами, или в моей спальне, куда бы я вас позвала, чтобы сказать вам: ты — повелитель, все — твое, и если меня хочешь — я тоже твоя.

(Кампанелла поднимает руки ко лбу и закрывает глаза.)

Иоанна (продолжает говорить с опущенными ресницами). Но это прошло. Все в нашем деле было самообманом. Конечно, вы вели себя не как Ахилл, вы вели себя… очень… очень… достойно… отважно и благородно в час падения. Но вы не были той великой силой, какой вы мне казались. Вы упали, отец, и мне же пришлось поднимать вас.

(Кампанелла смотрит на нее в упор.

Она чувствует на себе его взгляд. Поднимает ресницы и старается выдержать его взор.)

Иоанна. Вы — пожилой монах. В ореоле сверх–естественной славы возможны вы были как предмет моих желаний… Не иначе.

(Фома продолжает смотреть на нее и складывает руки на груди.)

Иоанна (с усмешкой помогает себе выдержать его взор). Уж не колдуете ли вы, как утверждал покойный епископ, взором? (Зовет.) Синьор Казабелла!

(Тот тотчас же подходит, предлагает ей руку и отводит ее шага на три в сторону.)

Иоанна (останавливаясь). Прощайте, отец, поезжайте в Рим. (Кивает головой.) Всего вам доброго в будущем.

Кампанелла (продолжая смотреть на нее с скрещенными руками). Прощай!

(В это мгновение из внутренних покоев выходит герцог.
Он закутан в плащ, черная шляпа надвинута на брови, так–что его лица почти не видно.
Идет торопливо, кивает, поравнявшись с Фомой, который тоже наклоняет голову.)

Оссуна. Торопись. 

Иоанна. Я не жду тебя.

(Он спускается с лестницы в сопровождении своей небольшой свиты.

Поэт Финальди идет в свите герцога. Он останавливается около Кампанеллы.)

Финальди. О, брат Фома, как я счастлив видеть вас! Благословите старого стихотворца,

(Кампанелла благословляет его.)

Финальди (в экстазе, со слезами на глазах). Люди. Вот он! истинно великий и бессмертный! А мы все будем бессмертны лишь постольку, поскольку с ним соприкасались! (Преклоняет колени и целует руку Фомы.)

Герцог (тоном, каким зовут собак). Финальди.

(Финальди вскакивает и быстро уходит.)

Иоанна (хочет итти к лестнице, останавливается, оглядывается на Фому, осторожно высвобождает руку и снова подходит к Фоме). Верьте, я от души пожелала вам доброго. Верьте, я знаю вам цену и высоко уважаю вас. Не думайте, что один Финальди… Но титан шутя низвергнут в прах стрелой Юпитера…

Фома. И не завоевал никакого права на счастье!.. Счастье берется с бою и сияет только победителям…

Иоанна (улыбаясь). Это инстинкт истинно–женщин. Казабелла! Проводите меня. (Она опирается рукой в длинной черной перчатке на плечо Казабеллы, идущего впереди нее, и спускается с лестницы.)

(Офицеры и пажи шушукаются.)

Фома (выпрямляясь). Один! (Пауза.) Отправимся в вечный Рим. В мир. В вечность. (Вперив взор впереди себя, словно не видя ничего окружающего, он медленно спускается с лестницы.)

(Вверху над лестницей пажи и офицеры посмеиваются между собою.)

ЗАНАВЕС.

Часть третья «Солнце» (Незаконченная пьеса)

Comments