Суханов Н.Н. о Луначарском

Суханов о позиции большевиков и межрайонцев в период июльского кризиса 1917

Суханов Н.Н. Записки о революции М., 1991. Т. 2. С. 366—367.

Об авторе из БСЭ

Ни­ко­лай Су­ха­нов

Су­ха­нов Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич (псев­до­ним; на­сто­я­щие фа­ми­лия и имя Гим­мер Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич) (10.12. 1882—29.6.1940), участ­ник рос­сий­ско­го ре­во­лю­ци­он­но­го дви­же­ния, эко­но­мист и пуб­ли­цист. С 1903 эсер, с 1917 мень­ше­вик. Ро­дил­ся в Москве в се­мье чи­нов­ни­ка. Учил­ся в Мос­ков­ском уни­вер­си­те­те. За­ни­мал­ся на­уч­но-ли­те­ра­тур­ной де­я­тель­но­стью; со­труд­ни­чал в жур­на­лах "Рус­ское бо­гат­ство", "Со­вре­мен­ник", в по­ли­ти­ко-эко­но­ми­че­ских ста­тьях пы­тал­ся со­че­тать на­род­ни­че­ство с марк­сиз­мом. Во вре­мя 1-й ми­ро­вой вой­ны 1914—18 объ­явил се­бя ин­тер­на­ци­о­на­ли­стом, со­труд­ни­чал в жур­на­ле "Ле­то­пись". По­сле Фев­раль­ской ре­во­лю­ции 1917 член Ис­пол­ко­ма Пет­ро­град­ско­го со­ве­та, член ВЦИК 1-го со­зы­ва. При­мы­кал к мень­ше­ви­кам-ин­тер­на­ци­о­на­ли­стам (см. Со­ци­ал-де­мо­кра­ты-ин­тер­на­ци­о­на­ли­сты) до 1920; один из ре­дак­то­ров га­зе­ты "Но­вая жизнь". Вы­сту­пал про­тив ле­нин­ско­го кур­са на по­бе­ду со­ци­а­ли­сти­че­ской ре­во­лю­ции. По­сле Ок­тябрь­ской ре­во­лю­ции 1917 ра­бо­тал в со­вет­ских эко­но­ми­че­ских учре­жде­ни­ях. С. — ав­тор "За­пи­сок о ре­во­лю­ции" (кн. 1—7, 1922—23), ко­то­рые В. И. Ле­нин под­верг рез­кой кри­ти­ке в ста­тье "О на­шей ре­во­лю­ции" (см. Полн. собр. соч., 5 изд., т. 45, с. 378—82). В 1931 был осуж­ден за уча­стие в под­поль­ной мень­ше­вист­ской ор­га­ни­за­ции.

Опять в солнечное утро, около шести часов, я вышел из Таврического дворца и отправился «ночевать» к Манухину. Меня, по обыкновению, ждали с вечера. В кабинете, на диване, мне была приготовлена постель, а рядом, на связанных креслах, невинным сном младенца спал Луначарский. Он в этот день (а может быть и в предыдущий) не появлялся в Таврическом дворце, и я как будто давно его не видел.

Я разбудил его своим приходом, и он стал спрашивать, откуда я. Переполненный отчаянием и злобой, я поздравил его с новой коалицией и рассказал о событиях последнего дня... Мы разговорились, перебирая весь период июльских дней. Сознание краха, ненависть к победителям объединили нас. Мы забыли оба о «виновниках» поражения, обращая взоры к общей беде. И тут Луначарский рассказал мне неизвестные детали об июльском восстании. Они были неожиданны и странны.
По словам Луначарского, Ленин в ночь на 4 июля, посылая в «Правду» плакат с призывом к «мирной манифестации», имел определенный план государственного переворота. Власть, фактически передаваемая в руки большевистского ЦК, официально должна быть воплощена в «советском» министерстве из выдающихся и популярных большевиков. Пока что было намечено три министра: Ленин, Троцкий и Луначарский. Это правительство должно было немедленно издать декреты о мире и о земле, привлечь этим все симпатии миллионных масс столицы и провинций и закрепить этим свою власть. Такого рода соглашение было учинено между Лениным, Троцким и Луначарским. Оно состоялось тогда, когда кронштадтцы направлялись от дома Кшесинской к Таврическому дворцу... Самый акт переворота должен был произойти так. 176-й полк, пришедший из Красного Села, тот самый, который Дан расставлял в Таврическом дворце на караулы, должен был арестовать ЦИК. К тому времени Ленин должен был приехать на место действия и провозгласить новую власть. Но Ленин опоздал. 176-й полк был перехвачен и «разложился». Переворот не удался.
Таков был рассказ Луначарского. То есть я помню его именно в таком виде, и эти мои воспоминания совершенно отчетливы: в таком виде я и передаю их всем тем, кому когда-либо попадет в руки эта книга. Может быть, содержание этого рассказа не есть точно установленный исторический факт. Я мог забыть, перепутать, исказить рассказ. Луначарский мог «опоэтизировать», перепутать, исказить действительность. Но установить точно и непреложно исторический факт — это дело историков, а я пишу мои личные мемуары. И я передаю дело так, как я его помню...
Как обстоит дело в действительности, я не берусь сказать. Я не исследовал этого дела. Только однажды, много спустя, я спросил об этом у другого кандидата в триумвиры, у Троцкого. Он решительно протестовал, когда я изложил ему версию Луначарского. И между прочим, отмахивался от личности будущего «наркомпроса», как совершенно непригодной для такого рода дел и конспирации.
«Беллетристический элемент заговора», — сказал потом Мартов, которому я впоследствии рассказывал мою беседу с Луначарским. Пусть так. Но если большевистский ЦК, организуя переворот, предусматривал создание правящего ядра для боевых действий и для первых шагов, то таковым ядром мог быть действительно только триумвират — Ленин, Троцкий и Луначарский.
Но все это еще совсем не доказывает, что Ленин 4 июля определенно и прямо шел на переворот, что он уже распределил портфели и только запоздал приехать, чтобы стать во главе 176-го полка! Некоторые элементарные факты говорят против версии Луначарского. Например, кроме 176-го полка были налицо кронштадтцы. Они являлись, надо думать, главной — не только технической, но, можно сказать, политической — силой. И вот в пять часов вечера 4 июля с ним лицом к лицу становится «триумвир» Троцкий. Что делает он? Он, с риском утратить свою популярность, если не свою голову, освобождает Чернова. Тогда как, осуществляя конспирацию, он мог бы стать во главе кронштадтцев и в пять минут, при их полном восторге, ликвидировать ЦИК... Кроме того, Троцкий впоследствии, после моего рассказа, устроил, так сказать, очную ставку с Луначарским, обратившись к нему с недоумевающим запросом. Луначарский объяснил, что я перепутал, исказил нашу с ним беседу. Я склонен утверждать, что беседу я помню твердо, а Луначарский перепутал события. Но пусть во всем этом разбираются трудолюбивые историки.*


* В результате запроса Троцкого Луначарский обратился ко мне с письмом, где утверждает, что я исказил его рассказ, и дает его ИНУЮ версию. Однако я лишен возможности дать его вторую версию вместо первой. Принцип, которого я придерживаюсь на всем протяжении «Записок», – это писать все, что я помню и как я помню. Историк, что никуда не годится. В этом Луначарский прав. Но я пишу не историю. Пусть в этом не заблуждается читатель вместе с Луначарским. Все, что я могу сделать для «восстановления истины», – это напечатать его письмо ко мне от 30/III-20 года. Это я охотно и делаю – полностью и в точности.

«Николай Николаевич!

Вчера на съезде я получил от т. Троцкого следующую записку: 

„Н. Н. Суханов сказал мне, что в третьем томе его книги о революции содержится рассказ об июльских днях, причем он с Ваших слов и ссылаясь на Вас рассказывает, будто в июле мы трое (Ленин, вы и я) хотели захватить власть, поставив себе такую задачу?!?!?!“

Очевидно, Николай Николаевич, Вы впали в глубокое заблуждение, которое может иметь для Вас, как для историка, неприятный результат. Вообще ссылка на личные беседы – плохая документация.

В данном случае, если Вы действительно только написали что-нибудь подобное, память ваша совершенно извратила соответственную нашу беседу. Конечно, ни т. Ленину, ни т. Троцкому, ни тем более мне не приходило в голову сговариваться о захвате власти, никакого даже намека отдельного на что-то вроде триумвирата не было.

Июльские дни имели только тот смысл в сознании всех руководителей этого движения, который мы совершенно откровенно выставляли вперед: вся власть Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Конечно, мы не скрывали от себя, что если бы меньшевистский эсеровский совет захватил власть, она скоро соскользнула бы к более левым и решительным революционным группам.

Поводом к Вашему заблуждению явился, вероятно, мой рассказ Вам о том, что в решительную минуту июльских событий я, разговаривая с т. Троцким, сказал ему, что считал бы бедствием и вступлением в неизбежное поражение, если бы власть оказалась тотчас же в наших руках, на что т. Троцкий, который всегда был гораздо более меня решителен и уверен в победе, отвечал мне, что, по его мнению, это вовсе не было бы так плохо, что массы, конечно, поддержали бы нас.

Все это говорилось только в виде взвешивания ситуации в частной беседе в горячий исторический момент.

Очень прошу Вас принять во внимание это мое письмо при окончательном редактировании Вашей истории, дабы Вы сами не впали и других не ввели в заблуждение.

Нарком (подпись) А. Луначарский 30/III.20 года».

Comments