Рюрик Ивнев, свидетель эпохи

Об авторе

Рю­рик Ив­нев

У Рю­ри­ка Ив­не­ва бы­ла уди­ви­тель­ная судь­ба. По­э­ти­че­ская из­вест­ность при­шла к не­му за­дол­го до Ок­тябрь­ской ре­во­лю­ции. В 1912 го­ду он вы­сту­пил в боль­ше­вист­ской га­зе­те «Звез­да» со сти­ха­ми, в ко­то­рых рез­ко осу­дил са­мо­дер­жа­вие.

Ив­нев вос­тор­жен­но при­нял ре­во­лю­цию и вме­сте с Ма­я­ков­ским и Бло­ком сра­зу же вклю­чил­ся в ра­бо­ту по со­зда­нию но­вой куль­ту­ры. Нар­ком про­све­ще­ния А. В. Лу­на­чар­ский пи­сал В. Брю­со­ву: 

«...т. Ив­нев уже по од­но­му то­му, что он бук­валь­но в са­мый день Ок­тябрь­ской ре­во­лю­ции явил­ся ко мне с пред­ло­же­ни­ем сво­их услуг по не­мед­лен­но­му на­ла­жи­ва­нию свя­зи меж­ду Со­вет­ской вла­стью и луч­шей ча­стью ин­тел­ли­ген­ции, за­слу­жил са­мое вни­ма­тель­ное к се­бе от­но­ше­ние».

Рю­рик Ив­нев слу­жил во Все­рос­сий­ской Кол­ле­гии по ор­га­ни­за­ции Крас­ной Ар­мии, со­труд­ни­чал в га­зе­те «Из­ве­стия ВЦИК», при­ни­мал уча­стие в ра­бо­те IV Чрез­вы­чай­но­го съез­да Со­ве­тов ра­бо­чих, кре­стьян­ских, сол­дат­ских и ка­за­чьих де­пу­та­тов, где ему по­счаст­ли­ви­лось встре­тить­ся с В. И. Ле­ни­ным. В 1921 го­ду он воз­глав­лял Все­рос­сий­ский со­юз по­этов...

С увле­че­ни­ем за­ни­ма­ясь об­ще­ствен­ной ра­бо­той, Рю­рик Ив­нев все­гда оста­вал­ся ху­дож­ни­ком. Сре­ди мно­же­ства на­пи­сан­ных им книг есть ро­ма­ны, эпи­че­ская три­ло­гия, ис­то­ри­ко-дра­ма­ти­че­ские хро­ни­ки, пе­ре­во­ды с язы­ков на­ро­дов СССР, сбор­ни­ки кри­ти­че­ских ста­тей.

Осо­бое ме­сто в ли­те­ра­тур­ном на­сле­дии Ив­не­ва за­ни­ма­ют вос­по­ми­на­ния о Бло­ке, Ма­я­ков­ском, Есе­ни­не, Брю­со­ве, Ах­ма­то­вой... Они по­ра­жа­ют яс­но­стью сло­га, точ­но­стью ха­рак­те­ри­стик. Рю­рик Ив­нев лю­бил об­щать­ся с ли­те­ра­тур­ной мо­ло­де­жью, по­мо­гал на­чи­на­ю­щим по­этам, ча­сто вы­сту­пал в ком­со­моль­ских из­да­ни­ях.

Пред­ла­га­ем вни­ма­нию чи­та­те­лей не­опуб­ли­ко­ван­ные сти­хи и вос­по­ми­на­ния Рю­ри­ка Ив­не­ва, ко­то­рые по­эт при­нес в ре­дак­цию «Сме­ны» не­за­дол­го до сво­ей кон­чи­ны.

Ни­ко­лай Леон­тьев
опуб­ли­ко­ва­но в журна­ле "Сме­на"
№1318, Ап­рель 1982

Времени счет новый

На Большом проспекте Петроградской стороны при красном отсвете сосудов, выставленных в окнах аптеки, под густыми хлопьями беспрерывно падавшего снега я прочел первый официальный экстренный выпуск, извещавший о свержении Временного правительства и образовании Совета Народных Комиссаров под председательством Владимира Ильича Ленина. Народным комиссаром просвещения был назначен Анатолий Васильевич Луначарский, с которым я познакомился до Октябрьской революции.

Сразу же после Октябрьских событий я зашел к нему. Никогда не забуду обстановки, в которую попал.

Он занимал тогда квартиру, состоявшую из трех комнат. В столовой я застал Анатолия Васильевича, диктовавшего распоряжения по Наркомпросу своему секретарю Дмитрию Ильичу Лещенко, примостившемуся у края стола, на котором стояли недопитые стаканы жидкого чая и высилась вазочка с леденцами. Жена Луначарского Анна Александровна возилась с четырехлетним сыном Толей. В комнате было еще несколько человек.

Анатолий Васильевич, закончив диктовать, начал подписывать бумаги. При этом он говорил мне о том, как трудно работать в условиях полного саботажа, в котором приняли участие даже швейцары и сторожа здания Министерства народного просвещения. По наущению бывшего своего начальства они закрыли все двери и не пропускали представителей только что созданной Советской власти, так что сам нарком в первые дни не мог войти в свой наркомат.

Помню, что свои официальные приемы Луначарский начал в Зимнем дворце.

Лещенко с подписанными бумагами куда-то уехал по делам наркомата. В это время принесли почту. Она была для того времени довольно большой. Едва Анатолий Васильевич начал ее разбирать, как его вызвали в другую комнату. Уходя, он попросил меня докончить разбор почты. Я занялся этим делом, и, когда он вернулся, у меня все было готово.

— Ну вот, вы выручили, большое спасибо, — сказал он и добавил: — Может быть, вы придете и завтра утром, вы ведь живете почти рядом.

Я пришел. И с тех пор без всякого официального назначения начал секретарствовать у Луначарского: разбирать почту, готовить ответы на письма, вести прием посетителей в Зимнем дворце. Это длилось не меньше двух месяцев. Как-то по дороге в Зимний дворец в машине Анатолий Васильевич сказал: «Товарищ Ивнев, но ведь вы же работаете, надо оформить ваше назначение, иначе бухгалтерия не выпишет вам зарплату». Откровенно говоря, ни о какой зарплате я не думал: жил на литературный заработок и на свою работу у Анатолия Васильевича смотрел как на временную. Мне казалось, что раз чиновники саботируют, то надо помочь Луначарскому хоть чем-то. Призадумавшись, Луначарский добавил: «Это ни на что не похоже. Вы же работаете уже два месяца». И сейчас же, приехав в Зимний дворец, продиктовал отношение в бухгалтерию о выплате мне зарплаты за два месяца. С этого дня я уже официально числился секретарем наркома, ведающим вопросами искусства.

Д. И. Лещенко оставался также его секретарем, но он занимался бумагами, относящимися непосредственно к Наркомпросу.

Только что созданное Советское правительство в неимоверно трудных условиях, под вой и улюлюканье внешних и внутренних врагов, преодолевая бесчисленные препятствия, получив в наследство от царизма и Временного правительства чудовищную разруху, упорно продвигалось к своей цели.

Я не принадлежал ни к числу «знаменитых писателей», ни к числу «видных общественных деятелей». За моей спиной не было никаких политических заслуг перед «большевистским подпольем».

Когда я сейчас оглядываюсь назад, то прихожу к выводу, что понять Октябрьские события мне помогли любовь к России, страстная вера в то, что спасти ее и повести к счастливому будущему может только партия большевиков. Сильное впечатление произвели на меня выступления и статьи Ленина в «Правде». Прибегая к старому выражению, уже утерявшему свежесть, могу сказать, что Ленин «открыл мне глаза на жизнь».

В декабре 1917 года я решил организовать митинг, который бы способствовал сближению Советской власти и интеллигенции.

Прежде всего я обратился к Луначарскому. Он не только одобрил эту идею, но и согласился выступить с основным докладом на тему «Интеллигенция и народ».

Зная, что Александр Блок еще до Октября выражал свое сочувствие большевикам, за что подвергался ожесточенным нападкам своих бывших соратников, особенно Зинаиды Гиппиус, я отправился на Офицерскую улицу, где в то время он жил. Я объяснил подробно основную цель митинга и просил согласия поэта участвовать в нем. Он сразу без всякого колебания разрешил поставить свое имя на афише. Я торопился, но Блок со свойственной ему обаятельной простотой задержал меня и начал говорить о судьбах России. К сожалению, я тогда не имел времени полностью записать его слова, но хорошо помню, что в противоположность многим тогдашним «пророкам» он считал Октябрьскую революцию подлинно народной. Больше того, считал, что с этой революцией открывается и новая страница в истории человечества. Он очень тепло и задушевно говорил о Ленине, расспрашивал меня о Луначарском.

Я вышел из его квартиры окрыленным и подумал: ведь Блок не только один из самых лучших русских поэтов, он один из самых благородных и объективно мыслящих интеллигентов. Неужели же колеблющаяся часть интеллигенции не пойдет по его стопам? Кроме А. В. Луначарского и Александра Блока, согласились выступить Всеволод Мейерхольд, Сергей Есенин, художник Петров-Водкин...

Вскоре после заключения Брестского мира (еще до его ратификации IV Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов) в десятых числах марта 1918 года Советское правительство переехало в Москву, которая вновь сделалась столицей государства. Петроград и Петроградская область были объявлены «Северной Коммуной». А. В. Луначарский, оставаясь на посту наркома просвещения, не покидал Петрограда. В Москве его заместителем была Н. К. Крупская. Осуществлять связь наркома с наркоматом, по мысли Луначарского, должен был я — в должности секретаря-корреспондента».

В марте я выехал в Москву в настолько переполненном поезде, что всю дорогу мне пришлось просидеть почти неподвижно на одном месте.

Запомнилось первое знакомство с Н. К. Крупской.

Наркомпрос РСФСР помещался тогда в бывшем Катковском лицее на углу Остоженки и Садовой, невдалеке от Крымского моста.

После приезда в Москву я пришел в Наркомпрос знакомиться с делами и повидаться с зам. наркома Н. К. Крупской, к которой у меня было письмо от А. В. Луначарского.

Был яркий, солнечный день, весна уже входила в свои права, снег таял. Я еще не совсем оправился от утомительного путешествия и, сидя в кабинете Крупской и разговаривая с ней, вернее, слушая все то, что она считала нужным передать Луначарскому (мне предстояло этой же ночью говорить с ним по прямому проводу из Кремля), очень волновался и боялся упустить что-нибудь существенное. Наблюдательная и чуткая, Надежда Константиновна сразу заметила мое утомленное состояние и, быстро закончив деловую часть беседы, начала расспрашивать меня о Петрограде, об Анатолии Васильевиче, о дороге. Когда я рассказал ей о переполненном поезде, она улыбнулась и сейчас же спросила, где я остановился, где питаюсь.

Мы условились о ежедневной встрече в Наркомпросе, и я вышел.

Тут же ко мне подошел один из сотрудников Наркомпроса и спросил, какое впечатление на меня произвела Крупская. Я был несколько удивлен. Мне показалось странным, что это может кого-то интересовать. Видя мое недоумение, он спросил:

— А вы знаете, с кем вы беседовали?

Я еще более изумился новому вопросу и ответил тоном, в котором проскользнуло нетерпение:

— Как же я мог не знать, что я говорил с Крупской.

Чувствуя, что я его не понимаю, он, смущенно улыбаясь, пояснил:

— Ведь это жена Ленина.

Тут только я понял, в чем дело и чем был вызван его вопрос.

От этого сотрудника я впервые узнал, что Н. К. Крупская — жена того Ленина, имя которого было на устах всего мира.

Comments