Рюрик Ивнев "Художник и нарком"

глава из книги "Богема"

Художник и нарком

Об авторе

Ивнев Рюрик (настоящие имя и фамилия Михаил Александрович Ковалёв) (1891, Тифлис — 1981, Москва), русский поэт, прозаик, переводчик. Родился в дворянской семье, отец — офицер. Учился в Тифлисском кадетском корпусе (1901—1908), где познакомился с будущим героем гражданской войны Павлом Андреевичем Павловым. В 1912 окончил юридический факультет Московского университета. В 1915—17, работая в Петрограде, регулярно печатался в футуристических и других изданиях Москвы, где выпустил также поэтические сборники «Пламя пышет» (1913), «Золото смерти» (1916; после выхода этого сборника один из критиков назвал Ивнева «поэтом города, его неумолимых законов, его ужаса и грязи»), «Самосожжение» (листы 1—3, 1913—16). С 1915 дружил с С.А. Есениным; совместно с ним, А.Б. Мариенгофом и В.Г. Шершеневичем в 1919 создал в Москве литературную школу имажинистов и издательство «Имажинисты», где в 1921 вышел стихотворный сборник Ивнева «Солнце во гробе». В начале 1918 Ивнев, с энтузиазмом принявший Октябрьскую революцию, активно печатался как публицист в газете «Известия». Сразу после революции был секретарем Луначарского. В 1920-х гг. был председателем Всероссийского союза поэтов, часто выступал в открывшемся в 1920 клубе Союза на Тверской улице (д. 18), в литературно-артистическом кафе футуристов (Настасьинский переулок, 1/52) и имажинистов («Стойло Пегаса»; Тверская улица, 37), во Дворце искусств (Поварская улица, 52), в Большой аудитории Политехнического музея. В 1930—70-х гг. Ивнев опубликовал в Москве многочисленные сборники стихов, прозаическую трилогию «Любовь без любви», сборник воспоминаний о М. Горьком, А.А. Блоке, В.В. Маяковском, Есенине и др. («У подножия Мтацминды»), беллетризованные и не всегда достоверные мемуары о встречах с Н.Н. Асеевым, М.А. Кузминым, В.Я. Брюсовым, Н.А. Клюевым, В. Хлебниковым, О.Э. Мандельштамом, Б.Л. Пастернаком; «повести из литературной жизни 20-х годов» «Первопутье» (опубликована в 1986, полное издание — 1988, под названием «Богема»). В течение многих лет в его квартире на Сретенке (дом не сохранился) собирались московские писатели и поэты. Похоронен на Ваганьковском кладбище. Н.М. Молева, В.И. Масловский.


Богема, Обложка

Луначарский позировал художнику Бродскому. Одновременно диктовал стенографистке статью о творчестве Шекспира и время от времени подписывал срочные бумаги, которые я приносил из соседней комнаты. Перед началом сеанса Анатолий Васильевич предупредил живописца, что у него много работы и ему придется отрываться.

Исаак Израилевич иногда просил Луначарского на несколько минут повернуть голову в нужном для работы аспекте и смотреть прямо на него. Нарком с легким вздохом исполнял просьбу, в этот момент художник старался положить на полотно нужные краски, зная хорошо, что тот через минуту-две переменит позу, чтобы подписать бумагу или ответить стенографистке на какой-то вопрос.

— Анатолий Васильевич, — говорил в таких случаях художник, — прошу вас, еще минуточку. Прямо на меня посмотрите.

— Дорогой товарищ, — отвечал Луначарский, — не могу же я смотреть беспрерывно, у меня рябит в глазах.

— Вот этого я и жду, — сострил Бродский, — чтобы у вас зарябило в глазах.

— Не понимаю, зачем вам мучить меня и себя. Есть хороший фотограф Наппельбаум. Он клялся, что я получусь как живой. Я поверил, а вы почему-то нет.

— Ни один художник не создал хорошего портрета по фотографиям. Кто часто прибегает к этому, портит талант и становится ремесленником.

— Это спорно.

— Для многих — да, для меня — очевидно.

Луначарский посмотрел на часы, которые по старой привычке хранил в кармане жилета. Исаак Израилевич улыбнулся.

— Если бы товарищ Каменева увидела, где вы храните часы, она обвинила бы вас в потакании буржуазным привычкам.

Луначарский засмеялся.

— Положение обязывает. Я — скромный революционер, она — сама революция. Однако, — добавил он озабоченно, — время истекло. Мы условились, что я буду позировать не больше часа десяти минут.

— Еще только пять минут.

— Хорошо! Но ни секунды больше. Я опаздываю на заседание Совнаркома.

— Последний раз, Анатолий Васильевич, последний раз посмотрите мне прямо в глаза…

— Смотрю, смотрю, — с приветливой улыбкой сказал Луначарский и после небольшой паузы спросил: — Товарищ Бродский, вы не были следователем?

— Следователем? — удивился художник.

— Да, именно следователем.

— Следователем ВЧК?

— Нет, зачем ВЧК, просто следователем, обыкновенным следователем.

— Нет. Не знаю только, что добавить: к счастью или к несчастью. Простите за любознательность, Анатолий Васильевич, но почему вы об этом спросили?

— Видите ли, — улыбнулся Луначарский, — как известно, следователи любят, когда им смотрят в глаза, и недовольны, когда глядят в сторону.

— Вот в чем дело, — засмеялся Исаак Израилевич. — Теперь я буду говорить по-другому. Взгляните на меня так, чтобы я мог хорошо написать ваши глаза.

Наконец сеанс закончен, бумаги подписаны. Бродский, уложив палитру и кисти, удалился. Стенографистка вышла из кабинета. Анатолий Васильевич стал собираться в Кремль. Зазвонил телефон. Нарком поднял трубку.

— Слушаю, товарищ Фотиева! Еду, еду, через десять минут буду на заседании. Что, отложили? На завтра в тот же час? Хорошо, хорошо. А я думал, Владимир Ильич собирается сделать мне головомойку за опоздание. Завтра? Нет, завтра буду минута в минуту. Ах, простите, забыл об одном деле. Скажите, товарищ Фотиева, Владимир Ильич у себя? Да? А можно соединить меня с ним? Попробуете? Хорошо! Подожду.

Через несколько минут Луначарский услышал в трубке знакомый голос.

— Да, это я, Владимир Ильич. Пользуюсь вашей свободной минутой, чтобы сообщить о важном предложении, которое, полагаю, будет полезным для финансов страны. Что? Ну конечно нашей. Сегодня утром меня посетил один амстердамский банкир. Он приехал по поручению группы крупных капиталистов Европы с предложением золотого займа в пятьсот миллионов франков. Условия? Об этом он не говорил. Почему ко мне, а не к наркому финансов? Не знаю. Может, решил сначала прозондировать почву. Но выгода очевидна. В данный момент мы нуждаемся в золоте, и получить в кратчайшие сроки пятьсот миллионов — сказка. Именно сказка. В прямом смысле слова.

Анатолий Васильевич замолчал и слушал несколько минут.

— Вы думаете? Ни на йоту не верите? Шарлатан? Неужели? Как им сейчас верить? Раз так, то конечно, но вид у него внушающий доверие… Я в этом деле неопытен, но… Что? Гнать в шею. Ко мне никаких вопросов нет? Все идет гладко. Школа номер семь? Точно не знаю, по-моему, все школы освобождены от «постояльцев». В одной еще ютятся? Именно в седьмой? Сегодня же проверят. Военные организации не чинят препятствий, но, очевидно, в седьмой засиделись. Приму срочные меры. Что? О завтрашнем заседании? Разумеется, знаю. Товарищ Фотиева сказала. Что? Нет, нет, — засмеялся Луначарский. — Буду секунда в секунду.

На этом разговор с Лениным закончился. Луначарский опустил трубку. Ему было грустно, что он чуть не попался на удочку амстердамского банкира.

— Товарищ Ивнев! Завтра надо поехать к Склянскому с письмом. Сегодня мы его набросаем. Школа номер семь до сих пор не освобождена. Об этом сказал Владимир Ильич. Как мы прозевали? Поговорите с заведующим школьным отделом, пусть объяснит, в чем дело, хотя теперь поздно. Или знаете что, съездите туда сами, у вас все получается гладко. Не позже двенадцати часов дня завтра я должен иметь резолюцию Склянского об освобождении школы.

— Сделаю, Анатолий Васильевич!

— А сейчас я продиктую ему письмо.


Comments