Борис Ефимов о Луначарском

Из книги "О временах и людях" 

РЕМБРАНДТ ИЛИ РАБИНДРАНАТ ТАГОР

Об авторе из Википедии

Ефимов, Борис Ефимович

Бо­ри́с Ефи́мо­вич Ефи́мов (на­сто­я­щая фа­ми­лия Фри́длянд, — со­вет­ский ху­дож­ник-гра­фик, мас­тер по­ли­ти­чес­кой ка­ри­ка­ту­ры, на­род­ный ху­дож­ник СССР (1967). Ге­рой Со­ци­а­лис­ти­чес­ко­го Тру­да (1990), дваж­ды ла­у­ре­ат Ста­лин­ской пре­мии (1950, 1951), член-кор­рес­пон­дент Ака­де­мии Ху­до­жеств СССР (1954). По­след­ний год жиз­ни (в воз­рас­те 107—108 лет) был глав­ным ху­дож­ни­ком га­зе­ты «Из­вес­тия».

Бо­рис Фрид­лянд ро­дил­ся 15 (28) сен­тяб­ря 1900 го­да в Ки­е­ве. Ро­ди­те­ли — Фрид­лянд Ефим Мо­и­се­е­вич (1860—1945), ре­мес­лен­ник-обув­щик, и Ра­хиль Са­вель­ев­на (1880—1969). Бо­рис на­чал ри­со­вать уже с пя­ти лет. Пос­ле пе­ре­ез­да ро­ди­те­лей в Бе­лос­ток Бо­рис по­сту­пил в ре­аль­ное учи­ли­ще, где учил­ся и его стар­ший брат Ми­ха­ил. Там они вмес­те из­да­ва­ли ру­ко­пис­ный школь­ный жур­нал. Брат (бу­ду­щий пуб­ли­цист и фель­е­то­нист Ми­ха­ил Коль­цов) ре­дак­ти­ро­вал из­да­ние, а Бо­рис — ил­люст­ри­ро­вал. В 1915 го­ду он ока­зал­ся в Харь­ко­ве — шла вой­на, и рус­ские вой­ска бы­ли вы­нуж­де­ны оста­вить го­род Бе­лос­ток.

В 1917 го­ду Бо­рис Ефи­мов был уче­ни­ком 6-го клас­са Харь­ков­ско­го ре­аль­но­го учи­ли­ща. Пе­рей­дя в седь­мой класс, он пе­ре­ехал в Ки­ев. В 1918 го­ду в ки­ев­ском жур­на­ле «Зри­тель» по­яви­лись пер­вые шар­жи Бо­ри­са Ефи­мо­ва на Бло­ка, Ве­ру Юре­не­ву, Алек­сан­дра Ку­ге­ля. В 1919 го­ду Ефи­мов стал од­ним из сек­ре­та­рей ре­дак­ци­он­но-из­да­тель­ско­го от­де­ла На­род­но­го ко­мис­са­ри­а­та по во­ен­ным де­лам Со­вет­ской Укра­и­ны.

С 1920 го­да Ефи­мов ра­бо­та­ет в ка­чест­ве ху­дож­ни­ка-ка­ри­ка­ту­рис­та в га­зе­тах «Ком­му­нар», «Боль­ше­вик», «Вісти», ру­ко­во­ди­те­лем от­де­ла изоб­ра­зи­тель­ной аги­та­ции Юг­РОС­ТА в Одес­се.

С 1922 го­да ху­дож­ник пе­ре­ез­жа­ет в Моск­ву, где со­труд­ни­ча­ет с га­зе­та­ми «Прав­да» и «Из­вес­тия», с жур­на­лом «Кро­ко­дил», а с 1929 го­да с жур­на­лом «Чу­дак».

Пос­ле аре­с­та М. Коль­цо­ва в кон­це 1938 г., ху­дож­ник был уво­лен из га­зе­ты «Из­вес­тия» и вы­нуж­ден был пе­ре­клю­чить­ся на ра­бо­ту в книж­ной ил­люст­ра­ции (про­из­ве­де­ния М.Сал­ты­ко­ва-Щед­ри­на). В 1940 г. под псев­до­ни­мом В.Бо­ри­сов вер­нул­ся к по­ли­ти­чес­кой ка­ри­ка­ту­ре (га­зе­та «Труд») и пос­ле пря­мо­го ука­за­ния Вя­че­с­ла­ва Мо­ло­то­ва был вновь вклю­чён в обой­му мас­те­ров со­вет­ской по­ли­ти­чес­кой ка­ри­ка­ту­ры, с воз­об­нов­ле­ни­ем пуб­ли­ка­ций в «Прав­де», «Кро­ко­ди­ле», «Агит­пла­ка­те» и проч.

В 1966—1990 Ефи­мов — глав­ный ре­дак­тор твор­чес­ко-про­из­водст­вен­но­го объ­еди­не­ния «Агит­пла­кат». Ав­тор по­ли­ти­чес­ки зло­бод­нев­ных ка­ри­ка­тур на меж­ду­на­род­ные те­мы.

Вмес­те с Де­ни, Мо­ором, Бро­да­ты, Че­рем­ных, Кук­ры­ник­са­ми со­здал в ми­ро­вой куль­ту­ре уни­каль­ный фе­но­мен — «по­ло­жи­тель­ная са­ти­ра».

Ак­тив­но участ­во­вал во всех по­ли­ти­чес­ких кам­па­ни­ях со­вет­ско­го пра­ви­тельст­ва: борь­ба с «со­ци­ал-фа­шис­та­ми» — со­ци­ал-де­мо­кра­ти­чес­ки­ми пар­ти­я­ми За­па­да, борь­ба с троц­кис­та­ми, бу­ха­рин­ца­ми и др., с кос­мо­по­ли­та­ми, с ге­не­ти­ка­ми — «вейс­ма­нис­та­ми-мор­га­нис­та­ми, ду­ше­гу­ба­ми-му­хо­лю­ба­ми», с Ва­ти­ка­ном, «вра­ча­ми-убий­ца­ми», с мар­ша­лом Ти­то, со «вра­жес­ки­ми го­ло­са­ми» — ра­дио­с­тан­ци­я­ми За­пад­ной Ев­ро­пы и Аме­ри­ки и т. д.

…Во дво­ре до­ма по Ста­ро­п­име­нов­ско­му пе­ре­ул­ку (од­но вре­мя — ули­ца Мед­ве­де­ва), со­еди­ня­ю­ще­го Твер­скую ули­цу (од­но вре­мя — ули­ца Горь­ко­го) с Ма­лой Дмит­ров­кой (од­но вре­мя — ули­ца Че­хо­ва) в уют­ном под­валь­чи­ке рас­по­ла­гал­ся по­пу­ляр­ный в 20-х го­дах в Моск­ве «Кру­жок де­я­те­лей ис­кус­ст­ва». Это был не­боль­шой клуб, где еже­ве­чер­но со­би­ра­лись пос­ле спек­так­лей ар­ти­с­ты, ку­да охот­но при­хо­ди­ли пи­са­те­ли, по­эты, ху­дож­ни­ки и ве­се­ло, ин­те­рес­но про­во­ди­ли там вре­мя (кста­ти, там был и не­пло­хой рес­то­ран). В «Круж­ке» всег­да ца­ри­ло ожив­ле­ние, пе­ли из­вест­ные пев­цы, чи­та­ли сти­хи по­эты, вы­сту­па­ли ар­ти­с­ты, сю­да лю­би­ли за­гля­ды­вать и вид­ные об­щест­вен­ные де­я­те­ли. Как-то в кро­хот­ном вес­ти­бю­ле я был сви­де­те­лем за­бав­ной сцен­ки. В под­вал спус­тил­ся Лу­на­чар­ский. Его ра­дост­но встре­ча­ет Бо­рис Фи­лип­пов, бес­смен­ный ди­рек­тор «Круж­ка» (а впо­следст­вии и ЦД­РИ):

— Ана­то­лий Ва­силь­е­вич! На­ко­нец-то!

— Да, да, прос­ти­те, за­дер­жал­ся. Если не оши­ба­юсь, обе­щал у вас тут рас­ска­зать о Рем­бранд­те.

— Нет, Ана­то­лий Ва­силь­е­вич — о Ра­бин­дра­на­те Та­го­ре.

— Да, да, из­ви­ни­те, о Та­го­ре. С удо­вольст­ви­ем.

При фе­но­ме­наль­ной эру­ди­ции Лу­на­чар­ско­го, та­кая пе­ре­ме­на те­мы не пред­став­ля­ла для не­го ни ма­лей­шей труд­нос­ти.

Не раз впо­следст­вии мне до­во­ди­лось слу­шать вы­ступ­ле­ния Ана­то­лия Ва­силь­е­ви­ча на все­воз­мож­ных со­бра­ни­ях и дис­пу­тах, его до­кла­ды о де­лах ли­те­ра­тур­ных, во­про­сах ис­кус­ст­ва и куль­ту­ры, о про­бле­мах меж­ду­на­род­ных, и всег­да, как и дру­гие, я ди­вил­ся его ора­тор­ско­му да­ро­ва­нию и его ко­лос­саль­ным зна­ни­ям. От­дель­ные его ост­ро­ум­ные, на­ход­чи­вые реп­ли­ки при­во­ди­ли ауди­то­рии в вос­хи­ще­ние и дол­го по­том пе­ре­да­ва­лись из уст в ус­та. И вот — по­след­няя встре­ча…

Ильф, Петров, Ефимов

Неа­поль, 1933 год — один из эта­пов 
су­хо­пут­но-мор­ско­го пу­те­шест­вия Моск­ва — Па­риж. 
С Иль­ей Иль­фом и Ев­ге­ни­ем Пет­ро­вым.

Па­риж, осень 1933 го­да. Про­де­лав до­воль­но слож­ное пу­те­шест­вие — сна­ча­ла из Се­вас­то­по­ля в Неа­поль на крей­се­ре «Крас­ный Кав­каз», по­том по же­лез­ной до­ро­ге в Рим, мы, втро­ем, с Иль­ей Иль­фом и Ев­ге­ни­ем Пет­ро­вым, про­гос­тив не­де­лю в Веч­ном го­ро­де у со­вет­ско­го по­сла В. П. По­тем­ки­на, ока­за­лись в сто­ли­це Фран­ции.

В это же вре­мя в Па­ри­же на­хо­дил­ся в ка­чест­ве спе­ци­аль­но­го кор­рес­пон­ден­та «Прав­ды» Ми­ха­ил Коль­цов. Од­наж­ды он ска­зал Пет­ро­ву:

— Же­ня! Вы че­ло­век мо­биль­ный, энер­гич­ный. Возь­ми­те Иль­фа, Бо­рю и пой­ди­те про­ве­дать Лу­на­чар­ско­го. Он тут ле­жит в боль­ни­це, пло­хо се­бя чувст­ву­ет и очень рад, ког­да к не­му при­хо­дят.

На­до на­пом­нить, что Лу­на­чар­ский на­хо­дил­ся в Па­ри­же про­ез­дом — он на­прав­лял­ся в Ис­па­нию, ку­да был не­дав­но на­зна­чен по­слом Со­вет­ско­го Со­юза. В Па­ри­же он не­ожи­дан­но за­бо­лел.

Ильф по­че­му-то не смог с на­ми пой­ти, и мы с Пет­ро­вым от­пра­ви­лись вдво­ем.

Квар­тал Пас­си, ули­ца-ту­пи­чок Рю Ли­отэ, по­лук­ли­ни­ка, по­лу­пан­си­он.

…Вто­рой этаж. Не­боль­шая, яр­ко осве­щен­ная ком­на­та. Ана­то­лий Ва­силь­е­вич ле­жит в по­сте­ли. По од­ну сто­ро­ну ее не­вы­со­кая пол­ка с мно­жест­вом книг, жур­на­лов, га­зет, по дру­гую сто­ро­ну те­ле­фон. Лу­на­чар­ский один.

— Здравст­вуй­те, здравст­вуй­те. Вам не­мно­го не по­вез­ло: вы за­ста­е­те ме­ня ле­жа­чим. Еще вче­ра я чувст­во­вал се­бя со­всем мо­лод­цом, си­дел в крес­ле оде­тым, да­же со­би­рал­ся вы­хо­дить. Да вдруг ка­кую-то ка­вер­зу под­стро­ил же­лу­док и… вот, ви­ди­те са­ми.

Ана­то­лий Ва­силь­е­вич го­во­рит с тру­дом, час­то пе­ре­во­дит ды­ха­ние. Я вни­ма­тель­но вгля­ды­ва­юсь в ис­ху­да­лое бес­кров­ное ли­цо. По при­выч­ке ста­ра­юсь за­пом­нить чет­кую ли­нию про­фи­ля. За­ост­рив­ший­ся кос­ти­с­тый нос и длин­ный се­дой кли­ны­шек бо­ро­ды при­да­ют Ана­то­лию Ва­силь­е­ви­чу не­ко­то­рое сходст­во с порт­ре­том Дон-Ки­хо­та.

— Ме­ня здесь очень тор­мо­шат, — про­дол­жа­ет Лу­на­чар­ский, — но я чрез­вы­чай­но рад, ког­да при­хо­дят на­ши. От­ку­да вы сей­час? Что ви­де­ли? При­са­жи­вай­тесь, рас­ска­зы­вай­те.

Мы са­дим­ся в крес­ла по обе сто­ро­ны кро­ва­ти. За­вя­зы­ва­ет­ся бе­се­да. Хо­тя, стро­го го­во­ря, труд­но на­звать наш раз­го­вор с Лу­на­чар­ским бе­се­дой. Мы боль­ше слу­ша­ем и из­ред­ка крат­ко отве­ча­ем на его во­про­сы. А он, по­сте­пен­но за­го­ра­ясь и увле­ка­ясь, как всег­да, «овла­де­ва­ет ауди­то­ри­ей» и, с тру­дом по­во­ра­чи­вая го­ло­ву от од­но­го из нас к дру­го­му, про­из­но­сит блес­тя­щий по­лу­то­ра­ча­со­вой мо­но­лог. По су­ти де­ла мы слу­ша­ем ин­те­рес­ней­ший по­ли­ти­чес­кий и ли­те­ра­тур­ный до­клад-об­зор. Сколь­ко тем, сколь­ко про­блем, оце­нок, ха­рак­те­рис­тик, раз­мыш­ле­ний! Труд­но за­пом­нить все это раз­но­об­ра­зие. Ана­то­лий Ва­силь­е­вич улы­ба­ет­ся с бес­по­мощ­ным и поч­ти ви­но­ва­тым ви­дом:

— Я ведь мно­го на­пи­сал книг, но все эти ве­щи я всег­да счи­тал толь­ко вступ­ле­ни­ем к сво­ей глав­ной, обоб­ща­ю­щей ли­те­ра­тур­но-фи­ло­соф­ской ра­бо­те. Мне все ме­ша­ла при­сту­пить к этой кни­ге то про­па­ган­дист­ская, то ад­ми­нист­ра­тив­ная де­я­тель­ность. Ма­те­ри­а­лов на­ко­пи­лось уй­ма. Я рас­счи­ты­ваю, что в Ис­па­нии у ме­ня бу­дет спо­кой­ная об­ста­нов­ка для ра­бо­ты и обя­зан­нос­ти по­сла не бу­дут для ме­ня чрез­мер­но уто­ми­тель­ны. Вот ско­ро по­прав­люсь и при­мусь за де­ло.

— Ана­то­лий Ва­силь­е­вич, а вы бы­ва­ли рань­ше в Ис­па­нии?

— Нет, не при­хо­ди­лось. Это бу­дет мое пер­вое по­се­ще­ние этой чу­дес­ной стра­ны. Она чрез­вы­чай­но ме­ня ин­те­ре­су­ет сво­ей древ­ней куль­ту­рой, в ко­то­рой так при­чуд­ли­во и ро­ман­тич­но со­че­та­лись ев­ро­пей­ские и араб­ские вли­я­ния. Ду­маю ос­но­ва­тель­но по­ез­дить и по­на­блю­дать. Изу­чаю ис­пан­ский язык с увле­че­ни­ем и, го­во­рят, сде­лал не­ко­то­рые успе­хи.

Он рас­ска­зы­ва­ет, все боль­ше ожив­ля­ясь, об об­щих чер­тах Ис­па­нии и Ита­лии, об италь­ян­ской ли­те­ра­ту­ре, о со­кро­ви­щах Фло­рен­ции и Ми­ла­на, о сво­ем ми­лом дру­ге Вла­ди­ми­ре Пет­ро­ви­че По­тем­ки­не, пол­пре­де в Ри­ме, о фран­цуз­ской ли­те­ра­ту­ре, о кри­ти­ке…

— Сей­час пи­шу пре­ди­сло­вие к но­во­му со­бра­нию со­чи­не­ний Мар­се­ля Прус­та. Ме­ня осо­бен­но ин­те­ре­су­ет его по­след­нее про­из­ве­де­ние, ко­то­рое он пи­сал, как из­вест­но, уже бу­ду­чи тя­же­ло боль­ным че­ло­ве­ком, и умер, не за­кон­чив его. И вот что чрез­вы­чай­но лю­бо­пыт­но! Я с по­ра­зи­тель­ной яс­ностью ви­жу те­перь вли­я­ние, ко­то­рое оста­ви­ла на его твор­чест­ве бо­лезнь. Мне ста­ло со­вер­шен­но яс­но, что сло­ва До­сто­ев­ско­го: «Боль­ной че­ло­век бли­же все­го к сво­ей ду­ше», - аб­со­лют­но не­вер­ны. Аб­со­лют­но не­вер­ны! Я те­перь очень вни­ма­тель­но на­блю­даю за са­мим со­бою и при­шел к пря­мо про­ти­во­по­лож­но­му вы­во­ду. А имен­но: боль­ной че­ло­век бли­же все­го к сво­е­му те­лу. При­чем к те­лу, ко­то­рое бо­лезнь пре­вра­ща­ет в бес­по­ря­доч­ное сбо­ри­ще пло­хо и не­со­гла­со­ван­но ра­бо­та­ю­щих ор­га­нов. А на­вер­ху оди­но­ко, как в пус­той, бро­шен­ной все­ми квар­ти­ре, ли­хо­ра­доч­но, ост­ро и чет­ко функ­ци­о­ни­ру­ет мозг…

Меж­ду про­чим, — про­дол­жа­ет Ана­то­лий Ва­силь­е­вич, — чрез­вы­чай­но ин­те­рес­но на­блю­дать за тем, как раз­бал­ты­ва­ет­ся гар­мо­нич­но на­ла­жен­ный при­ро­дой че­ло­ве­чес­кий ор­га­низм, как на­ши внут­рен­ние ор­га­ны на­чи­на­ют са­бо­ти­ро­вать свои свя­щен­ные, от ве­ка по­ло­жен­ные им обя­зан­нос­ти, а то и прос­то ве­дут се­бя са­мым не­при­лич­ным об­ра­зом. Вот как раз в ми­нув­шую ночь мне ме­ре­щи­лось, что при­нес­ли те­ле­грам­му из Ри­ма, в ко­то­рой ме­ня при­гла­ша­ют на кон­клав кар­ди­на­лов, где мне над­ле­жит вы­сту­пить с до­кла­дом о меж­ду­на­род­ном по­ло­же­нии. И при этом ме­ня рвет чем-то зе­ле­ным и лип­ким.

Лу­на­чар­ским овла­де­ва­ет при­ступ не­удер­жи­мо­го каш­ля.

— Мы не очень уто­ми­ли вас, Ана­то­лий Ва­силь­е­вич? — спра­ши­ваю я.

— Нет, нет. Что вы!

И сно­ва за­го­ра­ясь, увле­ка­ясь сам и увле­кая нас мно­го­об­ра­зи­ем слож­ных про­блем со­вре­мен­но­го ис­кус­ст­ва, куль­ту­ры и по­ли­ти­ки, го­во­рит этот ус­та­лый боль­ной че­ло­век и не­уто­ми­мый во­инст­ву­ю­щий про­па­ган­дист, бо­ец, боль­ше­вик, фи­ло­соф…

Це­ли­ком во влас­ти ог­ром­но­го впе­чат­ле­ния от встре­чи, воз­вра­ща­лись мы с Пет­ро­вым от Лу­на­чар­ско­го, взвол­но­ван­но пе­ре­би­рая де­та­ли и под­роб­нос­ти про­ис­шед­ше­го сви­да­ния.

— Нет, Бо­ря, — пов­то­рял Пет­ров, то и де­ло оста­нав­ли­ва­ясь и воз­буж­ден­но раз­ма­хи­вая длин­ны­ми ру­ка­ми, — я ви­жу, вы прос­то не от­да­е­те се­бе от­че­та в том, что про­изо­шло! Вы хо­ро­шень­ко по­ду­май­те над тем, что мы ви­де­ли! Слу­шай­те! Мы с ва­ми, два мо­ло­дых здо­ро­вых пар­ня, при­шли про­ве­дать, то есть при­ободрить и отвлечь от мрач­ных мыс­лей ста­ро­го, боль­но­го, я вам пря­мо ска­жу, уми­ра­ю­ще­го че­ло­ве­ка. И что же по­лу­чи­лось, Бо­ря? Не мы на не­го, а он на нас бла­го­твор­но по­вли­ял сво­ей бодростью, оп­ти­миз­мом, жаж­дой де­я­тель­нос­ти, мо­ло­достью. Да, да, имен­но мо­ло­достью! Я вам чест­но го­во­рю, он вдох­нул в ме­ня, да и в вас то­же, но­вые си­лы и но­вый ин­те­рес к жиз­ни. Ка­кой че­ло­век! Ах, ка­кой че­ло­век!

Увле­чен­ные раз­го­во­ром, пе­ре­би­вая друг дру­га, то и де­ло оста­нав­ли­ва­ясь, мы не­за­мет­но про­де­ла­ли пеш­ком ог­ром­ный путь от Пас­си до на­шей гос­ти­ни­цы по поч­ти без­люд­ным ули­цам ноч­но­го Па­ри­жа.

Не суж­де­но бы­ло, увы, Лу­на­чар­ско­му уви­деть Ис­па­нию. Той же осенью трид­цать треть­е­го го­да ушел из жиз­ни этот яр­кий, мно­го­та­лант­ли­вый че­ло­век.


из ин­тервью Алек­сан­дру Щуп­ло­ву

А бы­ло и та­кое. На ка­ком-то дис­пу­те Демь­ян не со­шел­ся во мне­нии с Лу­на­чар­ским. Они по­вздо­ри­ли. Суп­ру­га Лу­на­чар­ско­го, ак­три­са Ма­ло­го те­ат­ра На­та­лия Алек­сан­дров­на Сац, вы­сту­па­ла на сце­не под те­ат­раль­ным псев­до­ни­мом "Ро­зе­нель". И вот, по­ста­вив эпи­гра­фом справ­ку из сло­ва­ря Да­ля, что "ро­зе­нель" - дру­гое на­зва­ние ге­ра­ни, ко­то­рая на­ря­ду с фи­ку­сом и ка­на­рей­кой счи­та­лась не­из­мен­ным ат­ри­бу­том ме­щанст­ва, Демь­ян пе­ча­та­ет на пер­вой стра­ни­це "Прав­ды":

...А не ме­щанст­во - брак рав­нять с па­нелью?

Нет! Сво­е­го ра­бо­че­го ок­на

Я не укра­шу... Ро­зе­нелью!

Comments