Нет никакого сомнения, что важнейшим фактом общественной жизни является в наше время, рядом с рабочим движением, национальное. Мы не будем сейчас входить в рассмотрение его причин. Они достаточно часто выяснились. Мы констатируем факт.
На наших глазах с трагической мощью под гром пушек и на политой кровью земле продолжается великий процесс формирования сильных национальных государств. Разрушается хрупкое, спаивается родственное, и выразительно проявляется тенденция к совпадению границ сильных держав с идеалом этнографического единства их населения. Тенденция эта временами встречает, — конечно, препятствия неодолимые и является источником затяжного и болезненного брожения.
С другой стороны, параллельно идет стремление небольших народов, волей или неволей входящих в состав больших государств или союзов, отстоять или завоевать, без нарушения этого выгодного для них единства, возможно более широкую и всестороннюю её автономию.
Не только народы с явно отличной от окружающей их этнической среды физиономией, не только те, которые подвергаются национальному гонению, но и как будто высокородственные, почта совершенно единоплеменные и, казалось бы, во всём существенном равноправные национальности на наших глазах выступают с лозунгом большей или меньшей самостоятельности.
Оба эти великие потока, классовый и национальный, самым причудливым и подчас тяжелым образом перекрещиваются между собою, порождая в умах порядочную теоретическую путаницу, в сердцах боль раздвоения меж двумя мощно притягательными идеалами, в воле, в действии — разлад и смуту.
Одна из наций, находившихся, казалось бы, в этом отношении в наиболее благоприятных условиях, — французы в последнее время тоже вступает в полосу национального кризиса. И я говорю тут не о крикливом национализме Деруледов, Варресов и Дрюмонов, не о реванше, мечта о котором, наоборот, ослабевает, не о бешеной вражде части французов против мнимого завоевания их родины семитами и метеками, а о подлинно–национальных движениях французов, о подлинной борьбе входящих в состав нации элементов за самобытность и право.
Одно из оригинальнейших явлений в этой области — это движение валлонов в Бельгии.
Кто предполагал бы, что валлоны, как нация, как непосредственные представители в Бельгии французской культуры, могут чувствовать себя в каком бы то ни было отношении национально угнетенными?
Конституции 1815 и 1831 годов соединили воедино два народа: валлонов и фламандцев. Права всех граждан Бельгии одинаковы, и еще недавно можно было с гораздо большим основанием говорить о культурном засилии валлонов. Брюссель, населенный на большую половину фламандцами, еще остается и до сих пор городом французской культуры. Все образованные бельгийцы не так давно говорили исключительно по–французски. Французский язык был даже административным и судебным языком для всей страны.
Читавшие меланхолический и живописный роман безвременно умершего Роденбаха «Мертвый Брюгге», помнят, конечно, данное им живое описание жизни и тенденций пионеров фламандского освободительного движения.
И вот теперь из слияния стремлений поднимавшейся из глубин фламандской демократии народной интеллигенции со встречным движением литераторов, художников и части плененной было французскою культурой высшей и средней фламандской буржуазии возникло движение такой силы и организованности, что вот уже валлоны начинают кричать об уронах, которые со дня на день несет французская культура в Бельгии.
Наиболее резким, — наиболее решительным вождем валлонских автономистов является социалист Дестре, и это отчасти понятно, ибо капиталистическая, городская, рабочая и стремительно прогрессивная Валлония сдерживается в своих порывах флегматичной деревенской Фламандией, которая, благодаря как раз демократизации конституции в 1893 году, приобрела решающее влияние на судьбы Бельгии.
Но и внутри Франции иные граждане чувствуют себя, как это ни странно, национально угнетенными и притом, что уже совсем курьезно, взаимно. Такие взаимные жалобы слышим мы от северян и южан.
Всем памятно, конечно, блистательное литературное возрождение провансальского языка с его великим Фридериком Мистралем и сладкозвучными песнями филибров. Но в гениальной Илиаде, подаренной Мистралем своему народу, в поэме Мирейо, поэт выразительно подчеркивал свой общефранцузский патриотизм.
Именно в Париже Мистраль был признан раньше, чем где–либо, так что возрождение Прованса отнюдь не казалось чреватым какими бы то ни было конфликтами. Теперь дело обстоит иначе. Если вражда между югом и севером не достигла еще той резкости, с какою она проявляется в Италии, — то всё же её симптомы кое–кому внушают уже опасения.
Во время празднования юбилея другого великого поэта, северянина Верхарна, появился манифест нормандских поэтов, половину которого составляло злостное противопоставление севера, истинно–французского гения, создавшего готику и всё, что есть серьезного и величавого в культуре Франции, гению южному, якобы фривольному, поверхностному, склонному к праздноболтанию и политиканской интриге.
Добродушные насмешки над темпераментом марсельцев, цитаты из беззлобной эпопеи Доде о Тартарене — сменяются всё более обидными окриками.
На всяком шагу вы слышите жалобы на парламентское засилие южан. Действительно, большинство депутатов, особенно нынешних и возможных министров, — южного происхождения. И не без ехидства замечают теперь некоторые, что новый закон, реформирующий избирательное право и прошедший уже в палате, даст северу восемь лишних мест и отнимет у юга двадцать шесть.
Только на днях в палате произошла такая сцена: лотарингец Пуанкаре прерывает депутата Кадена. — «Я еще не кончил, г. министр,» — говорит тот. — «Ах, да! ведь вы марселец!» — с усталым жестом восклицает министр, и в палате поднимается буря свиста и гиканья. Протестуют не только социалисты — товарищи Кадена по партии, но и многие южане со всех скамей палаты. Кто слышал эти негодующие крики, мог понять, что дело идет не о простой неделикатности.
Старик Мистраль, имеющий уже свой памятник в Арле, — сделал новый подарок Провансу, издав сборник коротких поэм под названием Оливады.
Послушайте же теперь, что пишет после ряда похвал о новом произведении южного патриарха влиятельный критик Густав Лансов.
«Одна из поэм просит внимания к народным говорам юга и маленького места в школе рядом с французским языком. Я согласился бы с этим благородным требованием, если бы не боялся, что отступление французского языка означает отступление Франции, и если бы лингвистический партикуляризм не грозил национальному единству».
Подумайте: ведь это язык наших охранителей по отношению, напр., к Украине! Но некоторые психологические основания для опасений у Лансона есть.
«Мои опасения, — пишет он, — оправдываются тем, что Франция совершенно отсутствует в Оливадах. Я вижу там только Прованс. Если парижане и центральное правительство появляются на сцену, то лишь в качестве врагов и тиранов».
Отнюдь не меньшая, а скорее, большая антипатия отделяет, другую провинцию от коренной Франции. Я говорю о совсем отличной от неё по языку Бретани.
Теперь уже невозможно отрицать крупного культурного успеха так называемых бретонствующих бретонцев.
Факты и цифры налицо, а они говорят следующее:
В настоящее время существует 4 общества, специальной задачей которых является распространение бретонского языка. Курсы его имеются в 12 городах. 50 бретонских трупп разъезжают по стране, имеющей, между прочим, всего 3 миллиона жителей. Грамматики расхватываются, как хлеб.
Кажется, именно здесь впервые во Франции раздался весьма энергичный голос социалиста, занявшего по отношению к бретонскому национальному движению весьма любопытную позицию.
Мы говорим о брошюре бретонского социалиста. — учителя Евана Гвену «Антей».
Быть может, особенно пикантной делает эту работу, вообще интересную, крайне симпатизирующий автору отзыв такого патентованного антинационалиста, как Эрве.
Общие характеристики, даваемые Гвену своему народу, свидетельствует о его пламенной к нему любви. Для него это «мужчины и женщины с жестокой речью, пламенными глазами, как их солнце». Это народ по преимуществу героический, но «об истории которого никто не говорит его детям». От интеллигентного бретонца, можно сказать, скрывают «его древний язык, на котором друиды распевали задолго до рождения Христа, язык трагический и сладкий, язык святых дев и гимнов, язык победителей волн». Но молодой интеллигентный бретонец так испорчен, по словам Гвену, что находит лишь насмешку по адресу своего племени, и иной, пожалуй, готов повторить мерзкую песенку, которой когда–то дразнили бретонцев:
«Les pommes de terre pour les cochons
Et les pelures pour les bretons».
«Картошка свиньям, а шелуха бретонцам».
Это не мешает, однако, его расе быть «рядом с евреями — народом, наиболее влюбленным в жизнь хотя и наиболее измученным всяческими несправедливостями».
Гвену гордится также исключительным демократизмом своего народа: «Мой народ состоит из пролетариев, крестьян и моряков. Его великая школа, — это школа бесконечности, воспитывавшая всегда истинных мужей и великих артистов: природа, страдание и бедность!»…
Проблема, которая наиболее мучит сердце Гвену и занимает его ум, как бретонца и социалиста — это проблема пропаганды социалистических идей среди бретонской демократии.
«Социалистическая пропаганда», — рассказывает он, — «встречает в нашей Бретани препятствие особого рода, которого не победишь никаким энтузиазмом. О него можно разбить все силы. Оно может замедлить наступление эпохи справедливости. Мы, бретонские простолюдины, сохранили память о нашем былом. Мы помним, что мы принадлежим к Нации, которая в течение многих веков жила самостоятельной жизнью. Не изучая истории, быть может, смутно, каждый батрак на ферме знает, что слава французского имени в значительной мере куплена самоотвержением и героизмом людей нашего народа. Вот почему, если бы социалистическая пропаганда привносилась в нашу жизнь лишь людьми, владеющими исключительно французским языком, встречая в бретонствующих бретонцах врагов — ни один наш рабочий, ни один крестьянин не признал бы этой пропаганды. Бретонец привык узнавать своих друзей по языку».
И Гвену указывают другую опасность: огромное влияние священника, который отнюдь не гнушается бретонским языком.
«Социализму», — продолжает наш автор, — «незачем сторониться бретонского патриотизма: разве он не освящает всею силою международной солидарности неоспоримое право на жизнь и свободу каждой индивидуальности, каждого племени?»
Гвену утверждает, что как влияние либеральной государственности, так и влияние иезуитов производят в стране лишь людей, изменивших своим корням, своему классу и лишенных цельности. «Социализм должен быть в Бретани пробуждением национальной сознательности бретонцев. Если он не захочет быть им — он потерпит крах».
Надо сознаться, что социализм Гвену имеет своеобразный отпечаток, непривычный для многих русских социалистов, но нередко встречающийся во Франции. Так, например, он говорит: «Социализм может очистить два источника бретонского гения: дивный по богатству кельтический язык и подлинную христианскую веру. То и другое у нас загрязнено веками латинского засилия, выразившегося в идеологиях клерикально–римской и буржуазно–французской».
Или еще: нашу расу характеризует яркий индивидуализм. Индивидуализм мертвый, бессознательный, скотский сделал из бретонского пролетария всемiрного пария. И тем не менее благородная самоуверенность, мужественная самостоятельность, таящаяся под недостатками бретонского индивидуализма, явятся некогда источниками энергии. Браво, бретонцы! Какая надежда для завтрашнего дня, когда каждый должен будет носить в собственном сердце всё человечество!
Гвену энергично защищает свой взгляд на социализм, как на общую теорию, которая, словно Антей, приобретает конкретность и сочность, лишь прикасаясь к родной для каждой нации почве.
«Слова Карла Маркса — „у пролетариев нет родины“ — не догма. Это выражение факта столь же очевидного, как тот, чти у бедняков часто нет хлеба. Рабочий Интернационал есть союз народов–братьев, тот же, ради которого умирали революционеры — наши отцы, и наша борьба классов есть прямое продолжение их „войны всем тиранам“. Дело не в словах. Словами жонглируют и наши враги. Дворцы и базилики, воздвигнутые ими в честь Бога или Родины — ведь это пещеры разбойников, или цирки паяцев. Нет, вне этих стен, на голой земле, на земляном полу наших хижин живет подлинный народ, чтя подлинных божеств и подлинную родину. Социализм отдаст народу то, что принадлежит ему: его землю, его орудия, и станет, таким образом, настоящим освободителем его родины. И культ Бретани не весь в прошлом. Далеко нет: мы мечтаем о новой Бретани, которая родится, о завтрашней. Наш патриотизм исходит из веков американской истории, как необъятный крик надежды, как непрестанный призыв справедливости и свободы».
Но идеал свободной Бретани не есть всё–таки чисто классовый идеал. Ведь часть местной буржуазии тоже проникнута бретонским национализмом прогрессивного характера?
«Не изменит ли бретонский пролетарий своему делу? — спрашивает себя Гвену, соглашаясь в некоторых случаях на выступления, общие с кое–какими буржуазными элементами? Не логичнее ли всегда держаться с рабочими всех стран против буржуазии всех стран? — Конечно, отвечает наш автор, — но жизнь не уложишь в рамки. Часто высокие идеи объединяют и классовых врагов. Сама борьба классов есть лишь временный аспект человеческой любви, стремящейся освободиться от всякой кастовой исключительности. Большая часть великих организмов современного общества является подлинным завоеванием людей, победой над варварством и стихиями природы, но победители превратили их в орудия эксплуатации. Наша социалистическая задача не уничтожить их, но вернуть их народу, сделать их вновь орудиями свободы. Это целиком относится к тому, что называют отечеством. Вот почему для нас важно, чтобы в час, когда все отечества вернутся к своим детям — и Бретань среди своих возрожденных сестер, подняла сияющее чело, увенчанное дубом. Поэтому вы все, социалисты, синдикалисты, анархисты Бретани, проникайте во все уже существующие общества, преследующие чисто бретонские цели, и старайтесь пронизать их насквозь вашим революционным духом».
Это решение вопроса вряд ли каждому покажется верным. Но мы не ставим здесь себе целью критиковать взгляды Гвену. Мы хотели лишь указать факты, познакомить с настроением и мыслями некоторой части социалистов. Ибо за Гвену и ему подобными идет всё более густая толпа последователей.
Разобраться, что верно и что ложно в их проповеди, или хотя бы лишь правильно поставить дискуссию по вопросу о социализме — это другая задача. Мы только подчеркиваем еще раз, что брошюра Гвену горячо рекомендована вниманию социалистов таким «чудовищем антипатриотизма», как Гюстав Эрве.
Настоящее имя автора, писавшего под псевдонимом Еван Гвену (Ewan Gwesnou), — Эмиль Массон (Émile Masson, 1869–1923), бретонский писатель, анархо-социалист и мыслитель. Помимо «Антея» он был довольно плодовитым автором и использовал и другие псевдонимы — Brenn и Ion Prigent. — Примеч. сайта.
